Элайджа срезал ножом последнюю стружку и провел подушечкой большого пальца по круглому навершию пешки, после чего вытянул руку, придирчиво оценивая результат. Идеалом фигурка не блистала, но мастерство резьбы по дереву со времен катастрофы заметно выросло. Да и трофейный стальной тесак, снятый с гнома-разведчика, справлялся с волокнами куда сподручнее кремниевого скобеля, на который приходилось уповать в первые месяцы. Шахматная фигура по крайней мере безошибочно узнавалась с первого взгляда.

Опустив пешку на самодельную доску, он водрузил ее рядом с остальными тридцатью одной резной фигуркой. Четыре вечера упорного труда не прошли даром — комплект был наконец закончен.

Откинувшись на спинку кресла, друид поглядел на гору сухой стружки под ногами и тяжело вздохнул. Минула почти неделя с того дня, как он покинул проклятую Башню, и большую часть этих дней он провел в блаженном, абсолютном ничего неделании. Конечно, приходилось регулярно наведываться в сад за сочными системными ягодами, да и рыбалка на рифах требовала пары часов в день, но после многомесячной борьбы за каждый вдох на дне преисподней эти бытовые хлопоты казались сущей ерундой.

Но сидя в тишине хижины, Элайджа был вынужден признаться самому себе:

Его до костей сжирала глухая, беспросветная скука. Поначалу вырезание шахмат спасало от безделья, и он намеренно растягивал процесс до бесконечности. Но теперь, когда последняя фигура встала на клетку, в голове повис немой вопрос: куда девать прорву свободного времени?

Будь он дома, на Гавайях — махнул бы на хайкинг по вулканическим хребтам. Заглянул бы в бар с коллегами по океанологическому институту. Сходил бы на свидание с Лейси. Или просто завалился бы на диван с ноутбуком на животе, пересматривая глупые ток-шоу или свежий сезон добротной драмы. Можно было сходить на футбол, покидать мяч в кольцо на площадке или попотеть в спортзале с железом. Современная земная цивилизация предлагала миллион изощренных способов убить досуг и расслабиться, но посреди дикого острова выбор развлечений стремился к нулю.

Именно поэтому он сутками напролет строгал деревяшки.

Вот только бесконечная резьба не могла спасать рассудок вечно: рано или поздно в четырех стенах начнешь лезть на стену.

Когда базовые потребности в еде и тепле закрыты, а надежные границы дома гарантируют безопасность, пустота начинает душить почище любого монстра.

С тихим стоном Элайджа поднялся с кресла, выращенного магией прямо из досок пола. Пора браться за дело, которое он откладывал в долгий ящик еще до похода в башню. Проект зрел в голове добрых полгода:

Он собирался сварить настоящее мыло.

В теории технология была ясна как божий день: выщелочить золу, получить поташ, растопить нутряной жир и сварить всё вместе до нужной консистенции. В далеком детстве ему даже доводилось пару раз видеть этот процесс на ярмарках ремесел. Смутных детских воспоминаний для уверенности не хватало, но попробовать стоило.

Первым делом друид облачился в короткие штаны, сшитые из обрывков ткани с мундиров убитых захватчиков, и проверил арсенал. Сжимая зачарованный посох в одной руке и тяжелый дварфийский топор в другой, он спустился по винтовой лестнице дома на ветвях в бодрящую прохладу раннего утра. В воздухе стоял мороз, но по отсутствию колючей злости в порывах ветра чувствовалось: зима сдавала позиции, уступая место робкой весне.

Первая задача мыловара звучала предельно просто: добыть гору древесины.

Вооружившись топором, Элайджа углубился в чащу и принялся за монотонную заготовку валежника. Сухие тяжелые сучья он методично перетаскивал к своей старой бревенчатой хижине у берега. Лачуга выглядела столь же убогой и ветхой, как и в первые дни, но за долгие месяцы удушливая вонь тухлых крабов наконец выветрилась без следа. Расчистив поляну перед крыльцом от прошлогодней прели, он начал выкладывать большой погребальный костер. На сбор сухостоя ушел почти весь световой день, но к сумеркам на поляне высилась огромная куча веток.

Чиркнув искрой, он зачарованно наблюдал, как жадное пламя охватывает сухие сучья, после чего нашел на опушке крепкий ствол толщиной добрых два фута в обхвате и принялся валить дерево.

С его разогнанной характеристикой Силы пределом служила лишь прочность инструментов. К счастью, дварфийская кованая сталь держала удар превосходно, и ствол с гулким треском рухнул на мох уже через пару часов. На остров опустилась ночь; отложив топор, путник вернулся на ночлег в уютную крону родового древа, где до полуночи строгал деревяшки перед сном.

Утром он распилил поваленный ствол на два массивных кряжа и подкатил их к дымящимся углям вчерашнего кострища. Подбросив еще веток, Элайджа принялся выдалбливать из чурбаков пару глубоких бочек: следующие дни ушли на то, чтобы лезвием и теслом методично выбирать сердцевину из твердой древесины. По сути, работа ничем не отличалась от вырезания деревянных мисок — разве что масштаб был в десятки раз солиднее.

На выделку кадок ушла целая неделя упорного труда, зато за это время у кострища выросла внушительная гора чистой белой древесной золы. Выстелив дно самой большой бочки тонкими прутьями и укрыв их плотным слоем сухой сосновой хвои, друид начал лопатой загружать золу внутрь. Забив кадку доверху, он подхватил вторую, поменьше — галлонов на двадцать объема, — спустился к ручью и зачерпнул ледяной воды до краев.

Затем Элайджа принялся медленно проливать зольник, пока сухая серная масса не превратилась в густую кашицу, которую он аккуратно прикрыл сверху ветками и подушкой из мха.

Оставив щелок настаиваться, он занес инструмент в хижину, обратился в черную пантеру и ушел на охоту.

С новым глубинным восприятием острова выследить добычу не составило никакого труда: Домен мгновенно подсветил крупного секача в дальнем овраге. Единственной сложностью было не напороться на полуметровые клыки разъяренного вепря, но опыта схваток с опасной дичью у лесного хищника накопилось с избытком, так что охота завершилась за пару минут.

Сломав кабану хребет, он сбросил звериную шкуру обратно в человека и поволок трехсотпунтовую тушу к хижине на разделку. Отборное мясо и съедобные субпродукты отправились в ледник под корнями дома на ветвях, а вот с толстым пластом нутряного сала на хребте у друида были совсем иные планы.

Нарезав жир аккуратными кубиками, он отыскал старый закопченный котелок, припрятанный в лачуге еще осенью, и принялся вытапливать сало на небольшом костерке. Едва жир обратился в прозрачную янтарную жижу, Элайджа процедил его сквозь кусок трофейной ткани в глубокую деревянную плошку.

Повторив процедуру несколько раз, он добился кристальной чистоты топленого смальца и оставил чаши на холоде застывать.

Следующим шагом требовалось раздобыть ароматизатор — мыться хозяйственным мылом с запахом кабаньего сала претило. До заката он успел набрать и отжать немного пахучей сосновой смолы и хвои. На утро, вооружившись шилом, пробил тонкое отверстие в днище большой бочки и подставил под струю нижнюю кадку.

Из желоба потекла темная бурая жижа правильного цвета. Но требовалось проверить щелочность. Элайджа не придумал ничего лучше, как лизнуть каплю с пальца. В земной жизни он ни за что не решился бы на подобную глупость — едкая щелочь могла сжечь сосочки языка до мяса, — но имея под рукой «Прикосновение природы», можно было не церемониться с техникой безопасности.

К счастью для языка, раствор оказался слабоват. К несчастью для проекта, это означало необходимость повторного цикла: засыпать в щелочную кадку свежую золу и прогнать ту же воду по второму кругу. Потребовалось еще три захода в течение следующей недели, пока крепость поташа не достигла нужной кондиции.

Процедив едкую жидкость через холстину, он уварил ее на огне до состояния густого, концентрированного раствора.

Наконец настал решающий час.

Элайджа растопил бруски чистого сала, тонкой струйкой влил щелочную воду и следующие три часа непрерывно вымешивал варево деревянной лопаткой. На исходе второго часа в котел пошли сосновое масло и пара щепоток чистой соли, выпаренной из морской воды на утесе. Постепенно жидкая масса начала густеть, обретая консистенцию теплого пудинга — верный знак готовности. Не теряя времени, мыловар разлил белую пахучую пасту по заранее выструганным деревянным формам и унес бруски в хижину.

Оставалось лишь запастись терпением на пару недель, пока мыло окончательно не застынет и не созреет.

В общей сложности мыловарение сожрало у него добрых две недели каторжного труда. Но когда формы остыли… в жизнь с новой силой вернулась удушающая пустота. Заняться было решительно нечем.

От нечего делать друид вернулся в священную Рощу и, активировав «Дар природы», принялся неспешно наматывать круги вокруг грядок сада. На третьем круге взгляд невольно зацепился за Древо предков: исполин неуловимо изменился.

Прежде оно поразительно напоминало гигантский, древний земной дуб. Породу определить не удавалось, но образ читался четко. Теперь же пепельно-серая кора заметно посветлела, отливая благородным мраморным серебром, а раскидистая листва — чье присутствие посреди морозной зимы само по себе казалось абсурдом — приобрела чистый изумрудный оттенок. Да и плотность окружающего Эфира вокруг корней выросла в разы.

Элайджа покачал головой: Осколок Древа Миров начал свою неспешную работу.

Завершилась ли метаморфоза на этом? Или впереди ждали новые сюрпризы?

Спросить было не у кого, и на секунду кольнула мысль: не наломал ли он дров с этим скармливанием артефакта? Впрочем, закончив полив, друид решил прогуляться по побережью. Знать о каждом камешке через мысленную проекцию Домена — это одно, но видеть землю собственными глазами — совершенно другое: разница как между разглядыванием снимков в глянцевом журнале и реальным путешествием.

Следующие пару дней он методично обходил свои владения. А когда тропа вывела его на высокий скальный обрыв, нависающий над Башней Келедж, друида ждал ошеломительный сюрприз.

Он физически почувствовал морское дно за пределами береговой черты!

Домен выдвинулся всего на несколько футов дальше кромки прибоя, но факт оставался фактом: граница сдвинулась. Чего, если верить наставлениям Нертуса, не могло произойти в принципе!

Активировав «Круг предков», Элайджа телепортировался обратно в Рощу и решительным шагом направился к серебристому стволу требовать объяснений.

Древесный дух откликнулся на зов мгновенно. Выслушав новость, старик задумчиво почесал бороду:

— Это работа Осколка. Пределы твоего Домена больше не скованы прежними жесткими рамками.

— Значит, он будет расти до бесконечности?

— Нет. Эта планета слишком огромна, а фоновый Эфир чересчур рассеян, — охладил пыл дух. — Но если повезет, со временем твои владения накроют Башню целиком. И если это случится — штурмовать ее повторно не придется.

Элайджа опешил:

— В каком смысле?

— Излишки бушующего Эфира, которые копит Башня, начнут напрямую подпитывать твою Рощу, — пояснил Нертус. — Точно так же, как священное древо сейчас гасит формирование малых пространственных разломов на острове.

И тут до друида дошло: вернувшись из башни, он действительно не встретил ни единого следа присутствия Воксов. Старик подтвердил догадку: насытившись первородной силой, Древо предков попросту высасывало ману из любых пространственных искажений в зародыше, не давая чужакам пробить порталы.

— Накопитель Башни это не уничтожит, но переполнения и прорыва тварей наружу не допустит, — подытожил дух. — При условии, конечно, что Домен дотянется до ее стен.

С плеч словно свалилась вековая гранитная плита. При всей своей тоске от безделья, мысль о возвращении в жерло подводных кошмаров вызывала глухую дрожь. Если долг призовет — он пойдет не колеблясь, но перспектива избежать новой мясорубки грела душу несказанно.

Во всяком случае, пока он сам не решит туда наведаться.

Червь сомнений ворохнулся внезапно: время притупило ужас пережитого. Боль и кислотные ожоги подернулись дымкой, уступив место пьянящему воспоминанию о триумфе над циклопическими монстрами и взрывном скачке характеристик.

— Обычное дело, — заметил Нертус, стоило друиду поделиться своими мыслями. — Наша вселенная держится на Силе. А самый быстрый путь к величию — это штурм пространственных разломов и покорение твердынь.

— Вот как… — прищурился Элайджа. — И что мешает мне просто зачищать эту башню по кругу раз за разом?

Если это лучший способ прокачки, логика подсказывала поставить штурм на регулярный поток.

— Закон убывающей отдачи, — развел руками дух. — Повторные заходы дают в разы меньше энергии смерти. Конечно, остаются денежные награды, но…

— Деньги?! Какие еще деньги? Я не получал ни копейки!

— Естественно, не получал.

— А ну выкладывай!

Нертус снисходительно вздохнул:

— Система щедрее всего награждает за истребление Воксов и зачистку башен. Часть награды идет энергией смерти — тем же концентрированным Эфиром, к слову, — но львиная доля причитается звонкой монетой. Чтобы забрать заработанное, нужно всего лишь явиться к Ростку Древа Миров: алтарь считает твой статус и выдаст причитающуюся сумму в системной валюте.

— И… где мне искать этот самый Росток?

— В крупных анклавах цивилизации.

— Вроде того шахтерского поселка через пролив?

— Вполне возможно — если они доставили саженец через портал. Местным жителям Земли придется сначала заслужить статус Посланника Культа, дабы получить священное семя для взращивания собственного алтаря, — пояснил дух. — Поистине великое таинство! Большинство смертных в мультивселенной никогда в жизни не увидят подобного чуда.

— То есть, добравшись до этого кристаллического дерева, я просто прикладываю руку — и мне отсыпают мешок золота за всех убитых монстров? — подытожил Элайджа.

— Именно так.

— Что ж, полезно знать, — хмыкнул друид.

Как именно устроена финансовая система вселенной, он пока не понимал, но опыт подсказывал: в любом обществе деньги правят, и на новом витке цивилизации монеты наверняка откроют немало запертых дверей.

Вот только прямо сейчас от этого знания не было ни малейшего толка. Он по-прежнему сидел запертым на диком скалистом утесе. И хотя уверенности в собственных силах прибавилось, соваться через пролив до тех пор, пока Домен окончательно не запечатает Башню Келедж, было верхом безрассудства.

В сухом остатке положение не изменилось ни на йоту. Зато через пару недель у него будет собственное мыло — а в постапокалипсисе и это можно считать грандиозной победой.