Запись из дневника Эйриан: №370
Вторая запись после тех событий. Пытаюсь продолжать писать. Рука не дрожит. Хороший знак.
И я считаю, что это личное время пошло нам только на пользу. Мне уж точно. Помогло разобраться в самой себе. Взглянуть на мир под новым углом и сделать утверждение с новым, пережитым опытом. Мысли съедали всё это время, пока я их не приструнила. Теперь могу расписать рассуждение. Не знаю, верное оно или нет, но попытаюсь достичь истины.
Для меня смерть — это неотъемлемая часть цикла обновления и эволюции. Каждая клетка нашего тела запрограммирована на старение и угасание, что освобождает ресурсы для новых поколений. Без смерти не было бы ни естественного отбора, ни разнообразия жизни. Это процесс, который делает возможным само существование жизни как явления, обеспечивая непрерывный круговорот вещества и энергии в мире.
Осознание этого освобождает нас от абсурдного страха и позволяет сосредоточиться на смысле жизни. Она служит главным хронометром, придающим нашим дням ценность. Если бы жизнь была бесконечной, любое действие можно было бы отложить на вечность, и оно потеряло бы свою значимость. Таким образом, смерть придаёт жизни остроту, срочность и глубину.
Отсюда логично вытекает практический и этический вывод: если конец предопределён, то главным вопросом становиться не «как избежать?», а «как прожить?». Как наполнить временной промежуток между рождением и уходом содержанием и оставить после себя след.
В итоге, принимая смерть как закономерную фазу великого цикла — подобную смене сезонов или дня и ночи — мы обретаем не покорность, а глубокое спокойствие. Мы перестаём быть испуганными гостями во вселенной и осознаём себя её органичной частью: наше появление и уход одинаково естественны и необходимы. Таким образом, смерть, будучи финальной точкой индивидуальной формы, становится одновременно и гарантией ценности жизни, и тихим возвращением в вечный поток существования.
Воздух стал едким и вязким, как сироп из пепла. Каждый вдох обжигал легкие изнутри. И в центре этого кошмара возвышался он — Набериус. Три головы цвета запекшейся крови извивались на мускулистых шеях. Его шкура лоснилась в тусклом свете грота, словно полированная медь под кровавым закатом. Частоколы клыков в его пастях сверкали, как арсенал клинков. Его хвосты хаотично прыгали волнами.
Рядом, в ореоле синего, ледяного пламени, замер демон со змеиным хвостом на спине исполинской медведицы. Его глаза тлели немой желчной ненавистью. По флангам, высекая из камня веера искр, выбивали дробь копыта двое: бык и баран с дымной, клубящейся шерстью — живые воплощения землетрясения и урагана.
Атмосфера не просто вибрировала — она пела низким, угрожающим гулом древней, допотопной ярости. Это будет не просто бой, а столкновение разных миров, где я, жалкая смертная, чувствовала себя пылинкой, затянутой в жёрнов богов.
— КАК ТЫ ПОСМЕЛ ОСЛУШАТЬСЯ ВОЛИ ВЛАДЫКИ?! — рёв Набериуса был тройным аккордом, от которого задрожали стены пещеры и посыпалась каменная крошка. — И зачем привёл эту... смертную? Погоди…
Шесть глаз, горящих как расплавленное золото, устремились на меня. Взвешивающий, разоблачающий взгляд, от которого кожа покрылась мурашками — будто я стояла нагая перед всем этим адским судом. Камио не шелохнулся. Лишь синие искры в его пустых глазницах холодно мерцали, как далёкие, безжалостные звёзды. Но я уловила едва заметное напряжение в его позе.
— Заметил? — спокойно произнёс он. — Ты забыл, брат. Моё зрение пронзает время и плоть Вселенной. Эта девочка — ключ. И ты не посмеешь встать у неё на пути.
Я сделала шаг вперёд, вставая плечом к плечу с ним. И тут же ощутила, как его аура, до этого сдержанная и тихая, сорвалась с цепи. Она обрушилась на меня невидимой лавиной, вдавливая в камень, заставляя кости скрипеть. Колени подогнулись, мир поплыл, а вокруг Камио взметнулась и растекалась, поглощая и так тусклый свет, абсолютная чернота, захватившая ближайшие десять метров.
«Мы вместе», — прозвучало у меня в голове, голос Рики был тихим, но невероятно твёрдым.
Нет. Я не отступлю. Не после всего пройденного пути. Я преодолела страх, слёзы, боль, усталость и собственную слабость. Раньше мне не хватало духу даже на отчаянный шаг, но теперь мой разум разбил стены той душной комнаты, в которой я пряталась. Каждый маленький, неидеальный шаг вёл сюда, к этой точке.
Я выпрямила спину. Колени, дрожа, зафиксировались. Тело звенело от чужеродного давления, но я впилась взглядом в демонов, заставив себя дышать ровно. Внутри, сквозь кошмар, пробивался жар — не паника, а яростная, хрустальная решимость.
— Эйри… — негромко позвал Камио, не отводя взгляда от противников. — Знаешь… тебе стоит поработать над памятью. — Он едва кивнул в сторону моих ботинок, и в уголке его рта дрогнула тень улыбки.
Ботинки… И осознание ударило, как молния. Падение с водопада. Паника. А ведь я могла… я чувствовала, что могла спастись сама. Сила была во мне, а я попросила помощи.
— М-мм… — выдавила я, чувствуя, как горит лицо от внезапной, такой несвоевременной и неуместной, досады.
— Ты способна на большее, чем думаешь, — его слова прозвучали как констатация факта. — Просто не забывай.
— Сейчас я разберусь с ними, — перебила я его, и в моей ухмылке заиграл новый огонь. — А следующим будешь ты. Я сожгу тебя дотла за тот стыд, через который ты решил провести меня!
Камио не удостоил ответом. Его рука скользнула к рукояти катаны. Пространство за его спиной сжалось, окончательно поглотив последние отсветы. И черноте вспыхнула пентаграмма — сложная, многослойная, с пульсирующими символами четырёх стихий и пылающей звездой в центре.
Это действие явно вывело Наберис из себя, заставляя извергнуть из трёх пастей сходящиеся потоки адского пламени — три спирали раскалённой смерти. Но из символа воды перед Камио вырвался встречный вихрь, не поток, а целая река, вздыбленная вертикально. Столкновение стихий вылилось в оглушительный взрыв пара и снопы шипящих брызг, затянувшие поле боя молочно-белой пеленой.
Из этой пелены, словно призраки, материализовались бык и баран, оставляя после себя трещины в камне. Их рога нацелились в Камио с двух сторон.
— Казе!
Мой крик сорвался раньше мысли. Волна невидимого импульса ударила в бок быка, сбивая его с идеальной траектории, заставляя споткнуться и прореветь от ярости.
В тот же миг катана Камио высвободилась из ножен. Одна молниеносная вспышка серебра в тумане и тело барана рассеклось по диагонали. Два ещё дёргающихся куска плоти пролетели мимо, уже начиная растворяться в чёрном, беззвучном пламени.
Не давая опомниться, Камио шагнул к быку, его опускающаяся для удара рука казалась неотвратимым приговором. Но тень накрыла его — медведица встала на дыбы, подставив под клинок лапу, обёрнутую в синее пламя. Металл встретил магию с визгом. В эту долю секунды Набериус оказался за спиной Камио, с разинутыми тремя пастями для нового удара.
Но Камио, казалось, видел всё на четыре хода вперёд. Символ земли на пентаграмме вспыхнул ядовито-зелёным, и из пола взметнулись два шипа чёрного обсидиана, в две из трёх голов. Не останавливаясь, он, используя импульс вращения, нанёс удар ногой в грубую шкуру. Набериус полетел назад, как пушечное ядро, снося каменные сталагмиты, оставив на месте схватки два обломанных каменных «клыка».
Было тяжело точно оценить обстановку. Лёгкий дым ещё мешал чётко видеть фигуры, но адреналин уже зашкаливал. Сердце билось боевым ритмом, а мозг радовался верному шагу. Этому маленькому, но правильному вкладу в победу.
Мы сражались в тандеме. И это... было захватывающе. Впервые я поняла Хейву с её жаждой схваток. В этом диком танце на грани смерти был свой гипнотический, пугающий шарм.
Да и эти демоны… «Ужасы ада» о которых было много написано и сказано? Смотрю на них теперь иначе. Как же глубоко в людях сидит этот иррациональных страх перед сказочными монстрами…
Можно не переживать о других. Хейва и Катта справятся с ними играючи, а зная Камио, он может закончить в два счёта. Нужно тоже не отставать.
— И так… — я пыталась пронзить взглядом клубящийся пар, выискивая змеехвостого демона.
Его нигде не было. И мир резко перевернулся.
— Хья-а-а! — вопль вырвался, когда я осознала, что вижу пол пещеры в десяти метрах под собой.
Холодная, мускулистая петля змеиного хвоста обвила моё тело с чудовищной силой, выжимая воздух. Рёбра заскрипели от давления. Вторая петля легла на шею, перекрывая дыхание. Я брыкалась, извивалась, пыталась выскользнуть, но лишь сильнее увязала в смертельных объятиях. В ушах зазвенело, в глазах поплыли тёмные пятна. Холодная чешуя впивалась в кожу, а в нос ударил сладковатый запах гнили и серы. Голубой огонь медленно приближался ко мне, явно собираясь прожечь насквозь.
«Помоги, Рика!»
Мысль вспыхнула панической искрой. И фурмилд явился на мой зов. Её розовые подушечки лап бесшумно коснулись чешуйчатого отростка. Рога вспыхнули внутренним светом. Низкий, вибрационный рык, предвещал удар.
Взмах её хвоста и змеиные путы распались на идеальные круглые диски, которые сложились в аккуратную стопку, а крайние покатились кубарем по камням.
Объятия ослабли. Я рухнула вниз, но инстинкт сработал раньше паники — подошвы ботинок взвыли, активировав антигравитацию. Совершив пируэт, моё тело контролируемыми шагами уже набирало скорость, несясь по воздуху прямо к демону, который, лишившись части тела, шипел от боли и злобы.
Разбег, толчок — и я вложила в удар всю свою отчаянную силу, всю накопленную ярость. Кулак встретился с костистой мордой. Удар получился… жалким. Не грохот, а глухой щелчок и то моих костяшек. Боль вспыхнула в моей ладони, а не в его челюсти. И теперь, гладя наливающийся синяк, я могу объяснить это только одним словом: унизительно.
Контроль полёта ослаб, и я опустилась медленно на землю. Грохот копыт не дал расслабиться, возвращая меня в полымя боя. Бык, забытый в горячке, нёсся на меня, опустив рога, готовый прошить насквозь. Реакция сработала на опережение — я не прыгнула в сторону, а рванулась навстречу, под самые его копыта, и сделала низкую подсечку. Обувь, взревев, выдержала столкновение с тушей, перенаправив инерцию. Бык грузно перекувырнулся через себя, с грохотом катясь по камням.
Взгляд мельком скользнул к центру бури. Камио и Набериус сплелись в гибельном танго. Три пасти щёлкали, стремясь перекусить, но катана описывала вокруг него непроницаемый серебряный ореол, отскакивая от клыков с сухим, звонким треском. И что страшнее — раны на теле Набериуса, нанесённые минутой назад, уже затягивались, не оставляя и шрамов.
Если они регенерируют с такой скоростью…
— Балам! — проревела одна из голов Цербера, пока две остальные старательно пытались перекусить горло Камио. — Не трогай эту девчонку!
Змеехвостый демон (Балам, значит) уже отрастил себе новый, пусть и короче, хвост. От барана же осталась лишь кучка дымящегося пепла. Если такие твари действительно бродили когда-то по Земле — да, они справедливо вселяли в людей священный ужас. Но время не стоит на месте. И мы, смертные, эволюционировали — в силе, в уме, в воле. Мы научились ломать даже собственные пределы, превзошли страхи перед этими «легендами» прошлого.
Балам, проигнорировав приказ, ринулся на меня. Я взмыла выше, готовясь к его прыжку, а он, даже не взглянув, прополз подо мной и с вытянутыми клыками устремился к Камио.
Тот оказался в идеальной ловушке: спереди — давящая масса Набериуса, сбоку — клыки Балама, сзади — летящая, охваченная синим пламенем лапа медведицы. И в этот миг столкновения Камио… растворился.
Все удары прошибли пустоту, а он сам взлетел на пять метров выше, и за его спиной развернулись два огромных крыла из сгущённой, поглощающей свет ночи.
Битвы не успела продолжиться, как внимание всех привлекло небо за гротом пещеры. В нём была не трещина, а оглушительный разрыв, с хлопком, от которого задрожали внутренние органы. Из чёрной бездны хлынул дождь. Но не водяной. Это были миллиарды падающих звёзд, сгустков радужной энергии, летящие с тихим свистом.
Казалось, само мироздание открыло по этому месту шквальный огонь из десятков тысяч неземных орудий, намереваясь стереть это проклятое место — и нас вместе с ним — в мелкий атомарный пепел.
Это было завораживающе и гибельно. Даже здесь, в эпицентре ада, на чистом рефлексе я щёлкнула кадр — такой красоты не увидишь больше никогда.
— Всё… как начертано на скрижалях, — процедил Набериус, и в его трёхголосом шёпоте смешались ярость и некое почтительное недоумение.
— Эх, неполноценный пёсик… Голов прибавилось, а с умом, видно, промашка вышла, — парировал Камио. — Тяжело, наверное, с одним мозгом на троих жить?
— Набериус! — обратился к нему Балам, отступая от града. Его взгляд, полный внезапного озарения, прилип ко мне. — Так эта девчонка… она же…
— Дитя нашего Отца, — закончил Набериус с небольшой неуверенностью. — Даю клык своей левой головы.
Левая голова тут же возмущённо зарычала, оспаривая ставку, но её лай был для меня просто фоновым шумом. Слова врезались в сознание. Учитывая все обстоятельство, то речь очевидно шла обо мне. И что значило: «Дитя нашего Отца»? Память тут же выхватила образ монумента на «Нуль», его голос: «Дитя Звёзд… Я служу Единому…»
Голова пошла кругом. Версии, догадки, обрывки знаний — всё сплелось в тугой, неразрешимый узел. Я не сдержала тяжёлый, сдавленный вздох:
— Как же всё… невыносимо сложно.
— Терпения, — голос Камио донёсся до меня сквозь гул падающей энергии, неожиданно… мягкий. — Покончим здесь — узнаешь всё. Клянусь.
От этих слов по телу пробежал разряд. В груди сжалось странное, тошнотворное чувство — будто я только что прошла невидимую черту. Не точку сохранения в игре, откуда можно откатиться. А настоящий, жизненный рубеж. Без права на ошибку, без возможности переписать диалог. Только вперёд. С грузом услышанного и выбором, сделанным за тебя другими.
И в этот момент первый огненный след прочертил темноту надо мной. Он не падал — он проникал. Беззвучно растворяясь в толще камня под ногами, устремляясь в те глубины, познавать которые не пожелала бы ни одному человеку. За ним — второй, третий… Целый дождь из нисходящих душ. И одна такая вспышка пронеслась так близко, что я увидела внутри не просто свет — я увидела лицо. Черты, знакомые до боли. Улыбку, которую теперь никогда не увижу.
Слёзы, которые я так старательно упрятала в самый дальний угол души, вырвались наружу одним резким, рвущим движением.
— Ил…лдан… — имя сорвалось шёпотом, в попытках уловить руками, но всё оказалось тщетно.
Колени подкосились сами. Я опустилась на раскалённый пол пещеры. Всё внутри онемело, кроме этой раны, которую я только что сама же и вскрыла.
Нет, нет, нет! Нельзя увязать в прошлом! Нужно откинуть все переживания, разобраться с настоящим, а не то, что тянет тебя на дно. Вставай! Двигайся!
Но увы…
Тело не слушалось, последняя концентрация распылилась, а мысли оплели меня тяжёлыми оковами, и каждое звено в них было выковано из чувства вины, боли и беспомощности.
Я так надеялась, что готова. Что выдержу всё. Но моя собственная душа, эта «женская» сторона, выкрутила все эмоции на полную, разрывая изнутри.
Восприятие времени исчезло, будто вырезали ей без остатков, заставляя смотреть на каждую падающая душу. На эти осколки зеркала, в которых отражались обрывки чьих-то жизней.
Илдан… этот глуповатый мальчик с безрассудными выходками, был способен расшевелить даже мёртвого. А теперь он здесь. Часть этого апокалипсиса. Капли жгли щёки, оставляя на пыли тёмные дорожки.
Почему? Почему, сколько ни борись, всегда находятся те, кто проигрывает? Те, кого не спросили, готовы ли они платить цену.
Борьба — это не победа. Это весы. На одну чашу ложится спасение, на другую — чья-то жизнь. Не может быть добра без тени зла. На каждое светлое дело найдётся ответное тёмное. Всё это, словно как Инь и Ян — две силы, что кружат в вечном танце, где тьма рождает свет, а свет питает тьму; без одной нет другой, и гармония в их единстве, а не в победе.
В какой-то мере я понимаю: все понятия о морали размыты. Что такое «справедливость», когда, спасая одних, обрекаешь других? Быть «ключом» — значит нести эту гирю на шее. Разрываться между светом и тьмой, не принадлежа ни тому, ни другому. Может, в этом и есть суть — нет чистого добра или зла. Есть только выбор. И каждый выбор оставляет шрам.
Сквозь пелену слёз и боли я наконец увидела бой. Зрение плыло, но силуэты проступали, будто сквозь густой, кровавый туман.
Камио. Один. Против четырёх.
Он двигался с леденящей, почти механической точностью. Катана в его руках была не клинком, а продолжением воли — она сверкала, отсекая клыки, парируя хвосты, уклоняясь от сокрушительных лап и рогов.
Но давление нарастало. Волна за волной. Он держался, но в его безупречных движениях, я уловила едва заметную напряжённость. Микроскопическую задержку перед следующим выпадом.
Разве этому меня он учил? Сидеть как дева в беде? Оставаться раздавленной и бесполезной?
Рика левитировала рядом. Не касаясь меня, но её присутствие было плотным, как щит. Она не смотрела на меня — её взгляд, горящий холодным светом, сканировал пространство. Время от времени едва заметным движением головы отклоняла летящие в мою сторону осколки камня, искры чужого пламени, клочья невидимой, враждебной энергии. Её едва слышное дыхание было ровным, спокойным ритмом, похожим на тихое, безмолвное объятие. Она не говорила «всё будет хорошо». Она просто была здесь. Держала периметр моей личной, разбитой вселенной.
В этом молчаливом, беззаботно-тёплом жесте во мне пробилась крошечная, хрупкая искра. Ответственность.
Они сражаются за что-то большее. За меня. За тайну, которую я несу. И я не имею права позволить их надежде, вложенным сила и им самим упасть здесь, в этом аду.
Я сжала кулаки, впиваясь ногтями в ладони, пока боль не пронзила оцепенение. У меня нет права заставлять его дальше заботиться обо мне. Нужно показать тому, кто несмотря на многое, всё это время защищал и наставлял меня. Показать, как я выросла.
С усилием, заставив дрожащие мышцы подчиниться, я поднялась. Слой кожи прилип к базальту, уже чернея от гари. Колющая боль доставляла дискомфорт, но нет времени об этом думать. Взгляд, ещё мокрый от слёз, нашёл Камио в центре хаоса. И застыл.
Набериус, использовав миг, когда катана парировала удар быка, рванул вперёд. Его правая голова метнулась со змеиной быстротой, и клыки, длиной в предплечье, впились Камио в плечо. Раздался приглушённый, кошмарный хруст. В тот же миг медведица, прорвав защиту, ударила пламенеющей лапой по спине. Синие когти впились в плоть, оставив три параллельные, тлеющие борозды, из которых валил едкий сизый дым.
Но Камио не издал звука. Да даже не дрогнул. Его тело, получив две чудовищные раны, лишь качнулось вперёд от удара. И в этом движении была вся его суть — не сопротивление, а использование. Использование собственной боли.
Он совершил на месте резкий, широкий разворот. Катана описала вокруг него ослепительную серебряную окружность. Взрывная волна чистой силы отшвырнуло Набериуса, Балама и быка назад, как щепки.
Из костей сочилась густая, тёмная субстанция, шипящая и пузырящаяся, как кислота. И эта субстанция… двигалась. Она тянулась, переплеталась, формируя былую конструкцию его тела. Регенерация. Медленная, мучительная на вид, но неумолимая.
А сам Камио, будто не замечая агонии собственной плоти, принял классическую самурайскую стойку. Его целая правая рука плавно завела катану за спину, направляя клинок в ножны. В искажённом битвой времени это движение было воплощённой концентрацией. Тишина сжалась вокруг него в тугую пружину, а символ ветра на его пентаграмме засияла серым отблеском, окружая его ветром.
Медведица, оправившись, с рыком бросилась в новую атаку. И Камио выстрелил.
Одно молниеносное извлечение — иайдзютсу. Клинок блеснул единой, идеальной дугой, разрезав пространство, свет и плоть. Не было звука удара — только тихий, чистый свист рассекаемого воздуха.
Голова медведицы на миг замерла на плечах. Затем по гладкому срезу на её шее проступила тонкая алмазная черта. Голова медленно съехала вниз и с глухим стуком покатилась по камням. Голубое пламя на спине Камио мгновенно погасло, словно отрезанное, а массивное тело зверя, прежде чем рухнуть, вспыхнуло изнутри чёрным, беззвучным, всепоглощающим пламенем — тем самым, что пожирало всё, к чему прикасалась катана. Через десяток секунд на месте туши осталось лишь пятно опалённого камня да стойкий запах озона и пепла.
— Следующий, — прошептал Камио, выпрямляясь.
Его новая рука, чёрная и блестящая, как остывшая вулканическая порода, была уже почти полностью сформирована. Он провернул кисть, сжал и разжал пальцы, будто привыкая к обновлённой плоти. Его пустые глазницы, где тлели синие звёзды, обратились к оставшимся трём противникам.
— Ты переступаешь черту, Камио! — голос Балама прозвучал, шипя и свистя, как ветер в расщелине. Змеиный демон выпрямился, его глаза-угольки полыхали. — Ты нарушаешь Иерархию! Приказ Владыки! Волю Отца! Мы — его порождения, его идея во плоти!
— Иерархия, — парировал Камио, не двигаясь с места, — это цепь. Старая. Устои не вечны, Балам. Даже пыль под нами когда-то была камнями. Новому поколению нужна своя дорога.
— Дорога к чему?! К забвению?! — взревел Набериус, и три его глотки извергли снопы искр. — Нам, древним демонам, неведомы людские метания! Отец создал нас с одной-единственной целью! И я склонен доверять нашей природе и нынешнему Владыке, а не россказням глашатая о конце света, коим ты возомнил собой!
— Даже в тебе проросло семя сомнения, брат, — голос Камио стал глубже, в нём зазвучал отзвук давних эпох. — В тех, кто создан для служения, а не пришедший с той стороны. Но даже несмотря на разногласия, мы смогли заключить договор. Попытались найти иной путь.
— ДОГОВОР?! — рёв Набериуса сотряс своды. — Именно твоя идиотская выходка расторгла его! Твоё ненасытное чрево, жаждавшее поглотить больше душ, чем было оговорено! Ты сам похоронил свой труд! Шанс на новую жизнь!
Моё сердце ёкнуло, ударившись о рёбра. У меня есть только обрывки данных, но моя наивная натура всей душой хочет верить словам Камио. Во всё виноват же Анубис… Так почему же?!
Всё внутри сжалось в тугой, болезненный узел.
«Всё было не так!» — крикнуло что-то внутри, но тут же осеклись, вспомнив слова Мелисы о доверии. Разве… можно быть уверенной в словах демона? Или… речам Камио? История всегда пишется победителями и выжившими. А я не была ни тем, ни другим в той драме.
Мысли метались, как пойманные в ловушку птицы. Сомнения разъедали изнутри. И в этот миг пришло новое осознание с ледяной ясностью: если продолжать метаться в этих сомнениях, я не сдвинусь с места. Не защищу никого. Не изменю ровным счётом ничего. Нужен выбор. Именно свой выбор. Даже если он будет сделан в полумраке лжи и полуправды.
— Камио не… — мои слова сорвались, слабые и хриплые, но даже были не удостоены быть законченными.
Вся моя правда утонула в внезапном гуле битвы, исключив возможность быть хоть услышанной. Скрежет когтей о камень, свист катаны, разрезающей воздух, рёв тварей — всё слилось в оглушительный рокот.
Бык, до этого выжидавший на периферии, увидел момент. Он бросился в лоб, опустив рога, и в последний миг резко вильнул, целясь мне в рёбра. Подло. По-демонически подло.
Инстинкт сработал раньше страха. Я не прыгнула в сторону. Вместо этого мысли сфокусировались на сапогах: «Легче. Быстрее.» Импульс пронзил подошвы. Мир вокруг поплыл, замедлился, а моё тело стало почти невесомым. Нагнувшись, я сделал скользящий бросок навстречу несущейся туше.
Мой пинок в его могучий бок прозвучал глухо, словно удар полена по дубу. Бык лишь фыркнул, и в его горящих углях глаз мелькнуло призрение.
Но этого касания хватило. Используя его же инерцию как трамплин, я взметнулась по боку, впиваясь ногтями в его толстую шкуру, сломав при этом пару штук. Устояв перед несколькими трясками, руки тут же потянулись в основания рогов.
И началось родео.
Бык взревел от унижения. Он забился на месте, бегал из стороны в сторону, швыряя головой, пытаясь прижать меня к стене. Я висела на нём, как бельё на ветру. Каждый рывок выворачивал плечи, ветер выл в ушах, а мир мелькал пятнами: чёрный камень, багровое зарево, силуэты демонов. Не было места мысли — только дикий ритм: держись, держись, держись.
Рика было хотела помочь, но я тут же её остановила:
— Я справлюсь, просто верь!
Нельзя полагаться на других, пока не достигла предела. Иначе никакого роста в себе я не увижу.
Он встал на дыбы с рёвом разъярённой гордыни. Я заскользила внизу по нему, но ногти с надеждой цеплялись за его толстую шкуру, ломая несколько штук. Обхватив его ногами, моя спина была прижата к земле, и в следующие секунды бык побежал, создавая одну сплошную полосу огня — меня протащило по грубому базальту, раздирая кожу и мышцы.
Воздух вырвался из лёгких с хрипом, а звук не предвещал лёгкой ссадины. Адреналин на миг заглушил агонию, превратив её в холодный, ясный сигнал: «Так не победить. Думай.»
Я расцепила ноги в последние пару его шагов, прежде чем он мог размазать меня о скалу и кубарём рухнула на камни. Приземление расквасило колени. Боль, свежая и солёная, шипя побежала по нервам. Я простонала, поднимаясь. Взгляд выхватил из щебня острый обломок сталактита, похожий на грубый кинжал. Схватила его, ощутив шершавую тяжесть в ладони.
— Эй, что, скис? Боишься испачкать свои копытца об меня? Давай же, только ты и я. Или твоя адская спесь на этом закончилась, бычок?
Вытянув свободную руку, я подозвала его. Не знаю, слова ли его так спровоцировала или красный цвет на моей ладони, но он явно собирался вложить в следующий удар всю свою массу.
— Ты настолько слаб, что не смог одолеть даже одну слабую девочку? Позор для адской твари, не так ли? Да я, смертная, тебя сейчас и в грош не ставлю.
— Не слушай её лепет! — прошипел Балам, едва уклоняясь от смертельного вертикального удара Камио, который рассёк камень на месте, где мгновением ранее была его голова. — Камио главная цель!
Но было поздно. Эту рогатину задели его самолюбие. У меня были явно хорошие учителя: споры Хейвы и Катты — главный источник знаний. Остроту слов отточила благодаря Камио, который аккуратно выверяет каждый слог. Мы сами того не замечая, влияем друг на друга.
Камень под его копытами начал плавиться, растекаясь алым, вязким сиянием. Из ноздрей валил густой дым. Он фыркнул, выбросив сноп искр.
Он рванул с такой бешеной скоростью, что его контуры поплыли. И в этот миг я ощутила нечто странное внутри. Не просто прилив адреналина, а что-то… глубже. Будто время вокруг на долю секунды застыло, а чувства заострились до предела.
Это была не моя старая, сидячая реакция, которая обычно бывает у девушки, ведущей домашний образ жизни. Это было что-то новое, прорастающее из самого нутра, из каждой мышцы, напряжённой до граней, словно спящий механизм, который наконец, со скрипом, заработал.
Я увернулась. Не с запасом, почти по касательной — но увернулась. И, вложив в движение всю новообретённую ловкость, подставила подножку. Бык, не ожидая такого манёвра дважды, не смог скорректировать бешеную инерцию. Он тяжело перекувырнулся через голову, с грохотом и фонтаном искр прокатившись по камню.
Далее я преодолела расстояние за четыре коротких прыжка, попутно подобрав ещё одно остриё. В руках сверкнули два камня. Без колебаний, с хриплым выкриком, я вогнала их прямо в его глазные яблоки.
Пещера взорвалась чистейшей животной агонией. Бык затряс головой, ослеплённый и безумный. Я, действуя на чистом инстинкте, наклонилась и быстрым движением сдёрнула со своих ног ботинки, и накинула ремнями на бычьи ноги.
И тут же ощутила жар. Земля под её босыми ступнями прожигала кожу. Сначала это было просто очень горячо, потом больно, а затем невыносимо. Раздалось шипение, следом запах палёного мяса. Моего мяса…
Ступни на миг прилипли к раскалённому камню, а потом отстали, оставив на базальте кровавые, дымящиеся отпечатки. Боль взметнулась вверх по ногам, как две раскалённые спицы. Сжав зубы, впустила её внутрь, сделав топливом.
Бык, дезориентированный и теперь ещё с внезапным грузом, ломающим его гравитацию, забился в конвульсиях. Он заметался и его левитирующее забилось о стены, откалывая пласты породы.
Оставалось лишь закончить начатое. Спина горела, колени сочились кровью, ступни пылали невыносимо, но каждый шаг был твёрже предыдущего. Подбежала, оттолкнулась от адской земли, заставив боль в теле крикнуть ещё громче, и в прыжке схватила быка за рога. В моих жилах запела сила бешенной ярости, отчаяния и решимости, которая ломала привычные пределы.
— ХРЯЯСЬ!
Со всем, что во мне пылало, я обрушила его тушу вниз, навстречу острому, как пика, сталагмиту.
Удар был чудовищным, отдаваясь в костях. Лёгкое, невесомое тело быка не оказало сопротивления. Каменный шип вошёл в грудь с мокрым, с хрустящим звуком, пронзив насквозь.
Оглушительный, предсмертный вопль, обрывающийся на полуслове, заткнул на миг все остальные звуки битвы. Тело дёрнулось всего раз и замерло, нанизанное на штырь.
Я тяжело дышала, стоя над ним, пыхтя и рыча, не замечая слёз, стекавших по лицу. В этом диком рыке была не только боль. В него было вложена вся ярость против этой несправедливости. Против страданий Илдана, против собственного бессилия, которое я только что разорвала зубами и когтями.
И в этом порыве что-то сдвинулось. На меня напало ощущение лёгкости и возможности перевернуть горы. Мои контуры тела стали… чёткими. Мышцы, тщательно скрытые раньше, проступили под кожей, напряжённые, как тросы. Будто моя плоть на миг догнала тот гнев, что бушевал внутри.
Взгляд упал на тело поверженного демона. Оно вновь задёргалось, пытаясь слезть с ловушки. Плоть вокруг его раны пульсировала, пытаясь срастись. Он не хотел умирать.
— Да чёрта с два ты выживешь! — прохрипела я. Усталость отступила перед новой волной холодного гнева.
Я вцепилась в рога и с рыком выдернула тушу со сталагмита, продолжая делать из него решето.
— Прими своё поражение, упёртый!
Каждое столкновение издавалось с противным хлюпким звуком, смешенным с воем страдания.
— Я победила! Понимаешь? Я победила!!
Вытащив его ещё раз и не давая ему даже секунды опомниться, я с размаху, используя инерцию собственного разворот, метнула его тяжёлую тушу через всё пространство пещеры — прямо в сторону моего партнёра.
— Камио, прикончи!
Он в это время удерживал правую пасть Набериуса своей костлявой, уже восстановившейся рукой. И не задерживаясь, вогнал все три головы цербера в базальт с такой силой, что тот стал похож на страуса, прячущегося от бури. Змеевидный Балам, державшийся на почтительной дистанции, метал в Камио огненные шары — они рождались на кончиках его рогов и хвоста, оставляя в воздухе сизые шлейфы.
Камио даже не взглянул в мою сторону. Его рука просто вытянулась, и катана в ней описала короткую дугу. Движение было таким отточенным, что казалось естественным продолжением его воли.
Бык был насажен на клинок, как на вертел, а его тело, приняв на себя залп огненных шаров Баалама, вспыхнуло и погасило шары в чёрно-голубом дыму. Камио опустил меч и одним движением рассёк бычью тушу вдоль. Из неё хлынула не кровь, а тот самый всепоглощающий чёрный огонь, который в мгновение обратило туловище в пепел и ничто.
В голове щёлкнуло — чётко и ясно, как вставляется последний пазл в мозаику. Чёрный огонь. Он не просто убивал. Он запрещал регенерировать, выжигал саму суть, память клеток о жизни. В отличие от синего пламени медведицы, которое лишь жгло, это не оставляло шанса.
Значит, Балам со своими огненными шарами — не высшая угроза в этой иерархии. Их порядок устроен не на статусе. В его основе лежала сила — абсолютного уничтожения. И если меня не замечают всерьёз, то могу стать щитом.
Мысль оформилась в план, отчаянный и безумный. Игнорируя весь дискомфорт в мышцах, который уже успел превратиться в последний напев нервов, я зашагала по раскалённом камню.
Шаг. Ещё. Потом ускорилась и побежала. Каждый контакт ступней с базальтом был схож на ходьбу по лезвиям, но я гнала себя вперёд, к месту, где я могла быть ещё полезна.
Три головы чудовища, словно гидравлические прессы, вырвались из плена, кроша породу в пыль. Камио не отступил ни на миллиметр. Он лишь перенёс вес, усилил давление. А потом — движение и три вспышки света, рождённые клинком. Они рассекли воздух в трёх разных направлениях с таким изяществом, будто он разрезал шёлку, а не гору плоти.
Пасти покатились по земле, а их шесть зрачков, полные первобытной ярости, пылали ещё какое-то мгновение, прежде чем помутнеть и превратиться в стеклянные шары.
— Ничего, — произнёс Камио лишённый каких-либо интонаций. — Встретимся… этак через четыре тысячи лет. Может, к тому времени у тебя ума прибавится.
Его пустой взгляд скользнул к Баламу. Змею хватило этого. Он, шипя от животного ужаса , мгновенно отполз в тень.
Убедившись в отсутствии сюрпризов, я со спокойной душой подбежала. Адреналин, державший меня на плаву, отступил разом, и на меня обрушилась вся тяжесть происходящего. Меня хватило только на путь к нему, но дрожь в коленях дала о себе знать, качнув вниз. Свинцовая усталость только добавляла веса.
Но Камио с аккуратной нежность подхватил на руки. И не скажешь, что минуту ранее он отрубал головы.
— Я постаралась… — выдохнула я, и губы сами собой дрогнули в улыбке — облегчённая, измождённой, почти счастливой.
— Я знаю, — Его голос прозвучал неожиданно мягко, нарушая жуткую симфонию боя.
Он опустил меня на ноги и на моё удивление: сил хватило стоять. Я размяла кости даже. Не сказать, что я отдохнула, но мне явно хватило бы сил не уснуть резко.
— Это всё ты? — спросила я удивлённо, переводя взгляд на него.
Камио положил ладонь на мою макушку, и его костяные пальцы нежно потрепали волосы, пропахшие гарью, пылью и страхом.
— Да хватит! — Я смущённо, но беззлобно отстранила его руку. Щёки умудрилась загореться в смущении. — У тебя отвратительный вкус на места для свиданий.
— Если не обуешься, — он ухмыльнулся, и в этой ухмылке на миг проступила тень прежнего, насмешливого Камио, — мне придётся тащить тебя на себе. Ты же этого не хочешь, верно? Не самый комфортный способ передвижения, согласись.
Я лишь фыркнула на его неуместное предложение, но, скривившись, побежала за обувь. Пришлось потерпеть, чтобы натянуть их. По телу пробежалось облегчение, хотя дискомфорт остался.
Бросив взгляд на себя: мышцы уже не проступали буграми под кожей, тело вернуло привычный вид, хотя содранная кожа на коленях и спине не успели затянутся должным слоем. Была лишь тонкая, розовая плёнка. Неужели и правда в скором времени превращусь в Хейву с её звериной регенерацией? Не… Кто-то же должен на корабле отвечать за красоту.
Мысль оборвалась. Её срезало мощное ощущение опасности, пронзившее разум прежде, чем долетел звук. По коже побежали сухие молнии, намекающие на угрозу. Адреналин вновь взмыл, готовя организм к борьбе. Воздух над головой взорвался тяжёлыми хлопками. Земля содрогнулась и заскрежетала.
Я подняла голову.
Шок? Ступор? Моему потрясению не было описания. Над нами, заполняя собой весь купол пещеры, висел дракон. Чешуя цвета водорослей, рога — спирали чёрного обсидиана, а багровые глаза поглощали в себя.
Отдёрнув голову, то заметила всадника на нём, стоявшего на его лопатках. Он был похож на ангела… Нет, на падшего. Крылья, когда-то белые, были опалены по краям, будто их лизало вечное пламя. Его одеяния представляли собой длинные белые ткани и алые доспехи.
Он скользнул взглядом по полю сражения, где ещё тлел пепел демонов, и надменно усмехнулся. Звук был похож на скрип заброшенных церквей.
— Жалкий трус, — произнес он.
В его ладони вспыхнул ядовито-зелёный свет, приняв форму змеи. Она, извиваясь в воздухе, метнулась в тень, где забился Балам, и вонзилась внутрь. извивающейся в воздухе. Был слышан только короткий вопль, а после тишина.
— Прошу прощения, — голос падшего был сладок, как яд. — что это жалкое подобие змеи не удостоило вас должным вниманием.
— Твой талант сеять раздор, — парировал Камио, и в его голосе зазвучала усталая, но острая ирония, — великолепен как всегда. Может, поэтому тебя здесь так невзлюбили, Самаэль?
— Меня не интересуют недостойные, — отрезал падший.
Его взгляд скользнул по мне. По спине пробежал мороз — будто меня препарировали взглядом и заклеймили ничтожной.
Камио устало вздохнул. Его костяная рука снова легла мне на голову. На этот раз его взгляд был странным — грустно-нежный, с глубокой невысказанной печалью.
В этот же миг его облик поплыл. Чёрная костлявая плоть опала, как воск, обнажив под собой знакомые человеческие черты.
— Принял облик жалких созданий? — саркастично отозвался Самаэль.
— Жалких? — Камио улыбнулся, и в этой улыбке было больше дерзости, чем во всей его прежней отчуждённости. — Поэтому вы все тряслись при одном их упоминании? Был бы в аду конкурс на лицемерие, я бы номинировал тебя, Самаэль.
— Смешно.
Закончив перепалку, ангел оказался перед Камио. Воздух взмыл, пространство сжалось и разжалось, подчинившись его воле.
Клинки встретились скрежетом.
Грохот разорвал эхом округу, отбросив звуковую волну, вдавившую мне вши. Катана Самаэля — ядовито-зелёная, сочащаяся разложением. Клинок Камио — чёрный обсидиан, пожирающий свет. Их ауры столкнулись — и впервые Камио… отступил. Чёткий, вынужденный шаг назад.
Я инстинктивно рванулась вперёд, но ощущение угрозы сверху остановило меня. Дракон набрал воздух. Его бока раздулись, рёбра выступили наружу, и из пасти вырвался сгусток концентрированной ядовитой молнии. Зелёная, шипящая, несущая запах гнили и тления.
Рика среагировало моментально, встав на пути. Вытянув лапу, перед ней взметнулась не стена, а целая ледяная волна — глетчер, рождённый в мгновении. Он схватил ядовитый поток на лету и лёд сразу позеленел, покрылся чёрными прожилками, но удержался. Рика сжала лапку в кулак — и ледяная глыбу вместе с ядом внутри разлетелись на миллионы безвредных кристалликов, осыпавшись мерцающей алмазной пылью.
— Камио, — проскрежетал Самаэль.
Он отбросил Камио от себя пинком, который тот едва успел принять на скрещенные предплечья, отлетев, прочертив в воздухе чёрную полосу, и грузно приземлившись на одно колено.
— Наша ненависть к Богу роднит нас. Так почему ты решился на союз с ними? Разве вы не должны были истребить их всех?
Камио прислонил ладонь к земле. Камень под ним почернел, будто выгорел.
— Одна Богиня, — сказал он, поднимая голову, — всё же смогла заслужить моё внимание. В отличие от вашей вечной, бесплодной злобы.
— Тогда я совсем не понимаю твоего повода вернуться
Самаэль вспарил, его опалённые крылья раскинулись, отбрасывая огромные, колышущиеся тени.
— Тебе и не дано.
Камио с силой вдавил ладонь в базальт и по земле поплыли трещину, остановившись под Самаэлем. Чёрные шипы вырвались ввысь, складываясь в идеальную клетку, а после смыкаясь, давя его.
— В аду тех, кого мне нужно опасаться — можно по пальцам пересчитать. И если это всё, что ты можешь показать, то мне стоит пересмотреть взгляды на первородных демонов.
Клетка схлопнулась впустую, а сам он материализовался прямо перед Камио, уже занёсшим клинок для удара. Зелёная катана описала смертельную дугу, слишком быструю для глаза, слишком точную для уклонения.
И я бросилась, вложив все мысли в ботинки, моля о той скорости, которая поможет мне спасти его. Один импульс, сжавший всё существо в один рывок, и я метнулась между ними, поставив свою жизнь под клинок, заслоняя Камио.
«Прости», — успела подумать я, глядя в холодные, бездушные глаза Самаэля.
Я ожидала, что он остановится. Что падший ангел, столь презирающий всё «недостойное», не станет тратить удар на жалкую смертную. Или же не позволит себе нанести вред «Дитя Отца». И либо я ошиблась по поводу себя, либо он придерживался других взглядов. Но как бы там не было, конец моей жизни был уже решён.
В его глазах не дрогнуло ничего. Ни удивления, ни гнева, ни даже презрения. Такой взгляд был у тех, кто отринул всё ради одной какой-то цели. Его оружие не замедлилось ни на йоту. Он продолжил движение, целенаправленный и беспощадный, чтобы прошить меня насквозь и добраться до Камио.
Я закрыла глаза.
Первая секунда… Вторая… Третья… Удара не было.
Был тихий, влажный звук и на лицо брызнуло что-то тёплое, липкое. Пахло озоном, холодом и… мёдом?
Я открыла глаза. Мир заливал багровый туман. Я судорожно протёрла лицо, смазав по щеке густую, светящуюся розовым субстанцию.
И застыла.
Перед мной, насаженная на ядовито-зелёный клинок, висела Рика. Клинок вошёл ей в грудь. От места прокола во все стороны расходились чёрные, гнилостные трещины, разъедая её сущность. Прекрасная бело-розовая шерсть темнела и слипалась, обнажая подгнивающую плоть. Она не кровоточила — сочилась тёмным, зловонным соком. Один рог с тихим звоном отломился, гася свой внутренний блик, и упал, разбившись на маленькие осколки.
Рика не кричала. Её глаза, такие яркие и умные, были затянуты мутной пеленой боли. Они смотрели на меня, пытаясь рассмотреть в угасающем зрении. И в этом взгляде читалось нечто невыносимое — не упрёк, нет. Спокойное прощание. И безмерная, вселенская печаль.
Я не могла пошевелиться. Не могла дышать, кислород упрямо не хотел заполнять лёгкие. Сердце не колотилось, а в ушах звенела пустота, отказываясь принимать внешние сигналы.
Меня хватало только смотреть, как свет уходит из тех глаз, что всегда стремились защитить меня. Как трещины ползут дальше, превращая её в тлен, разлагая её плоть с тихим шипением.
Клинок Самаэля всё ещё торчал из неё, остановившись в десятке сантиметрах от меня. И он даже не смотрел на неё. Его бездушный взгляд был устремлён поверх, на Камио, будто Рика была всего лишь досадной помехой, уже забытой щепкой на пути лезвия.
Всё во мне задрожало. Колени подкосились. Мир вокруг стал трещать по швам, теряя прежние цвета. Зрение застыло на единственном существе, которое поверило в меня и пожертвовало собой, ради… меня? И оно… того стоило? Всё это стоило, чтобы превратиться в бесформенную массу у меня на глазах?
Паника накрыла с головой, грудь сжало стальными обручами, в глазах поплыли чёрные пятна. Я пыталась вдохнуть и не могла — лишь короткие, свистящие глотки, обжигавшие горло. Глаза медленно отпустили умирающую Рику, поднявшись чуть выше. Лицо падшего без единой эмоции, почти небрежно, вытянул клинок из неё.
— Рика…
Мой голос сорвался хриплым шёпотом, полным первобытного ужаса. Я вцепилась взглядом в тот тёплый огонёк в глубине сознания, в ту незримую нить, что связала нас. В ответ — ничего.
Пульсирующая жижа сползла с лезвия и шлёпнулась об камни. От гордого фурмилда осталась лишь дымящаяся лужица, пахнущая мёдом и гнилью.
Слёзы хлынули горячим потоком, смывая с лица кровь. Каждая капля прожигала кожу, как кислота. Я потянулась вперёд, пальцы, подрагивая, жаждали последнего прикосновения, хоть к чему-то, что ещё было ею…
Сильная рука Камио резко обхватило мою талию и откинуло назад.
Я не успела понять, как полетела на спину. Моё тело несколько раз швырнулось об уступы именно теми местами, где были свежие раны. Но ничего не почувствовала, будто все чувства оказались разом опустошены, отдав власть одной — душевной агонии, сплошному огню страдания.
И перед моим затуманенным взором разверзлась новая картина.
Клинок Самаэля, сочащийся ядовитой зеленью, описал в воздухе короткую, безупречную дугу. Он прошёл Камио насквозь, от ключицы до бедра. Раздался тот же влажный, разрывающий звук, будто повторение страшного сна. Второй удар — горизонтальная вспышка — рассёк его по диагонали. Третий. Четвёртый. Пятый…
Это была демонстрация эстетичной дезинтеграции. Лезвие пело в воздухе, его траектории были выверены, как в смертельном балете. Оно рассекало плоть, дробило кость, рвала тёмную ауру, которая гасла, как разбитый фонарь.
Камио не сопротивлялся, принимая удар за ударом. Его фигура медленно распадалась на части под этим безостановочным, бездушным дождём из атак. То, что осталось от него, быстро и безвозвратно сгорело в чёрном пламене.
Я смотрела, и вместе с его аурой угасало что-то во мне. Опоры, державшие меня на плаву, истончались до неузнаваемости. И снова одна. Вновь близкие исчезают. Ничего не меняется, я не меняюсь. Неспособная удержать дорогое мне. Чёртов злополучный, проклятый круг затягивался вокруг моей шеи, не собираясь кончаться, лишь давя туже.
В груди что-то рвалось, превращаясь в осколки и впиваясь в меня изнутри. Тело, лишённое воли, обмякло: сначала на колени, потом на локти. Подбородок глухо стукнулся о базальт, но я не почувствовал этого. По нему, смешиваясь со слезами, потекла тёплая струйка слюны — моё тело отключилось.
Каждый вдох — короткий, хриплый, дающий ценой невероятный усилий. Старая астма, будто демон, выждавший свой час, сдавила лёгкие лапой.
Свет меркнул. Сначала мир заволокло белым, мерцающим маревом. Потом белизна стала густеть и темнеть по краям, сгущаясь в чёрное, бархатное полотно. Оно медленно затягивало всё, не оставляя щелей. Последним исчез силуэт зеленоватого клинка где-то надо мной.
Потом и сознание щёлкнуло — тихо, как выключатель. Не сон, не забытьё. Просто — выключилось. Белый шум накрыл всё внутри, заглушив даже боль. Глаза, кажется, были ещё открыты, но я ничего не видела. Они стали пустыми, плоскими, словно стеклянные бусины, в которых нет ни отражения, ни жизни. Не было страха. Не было мыслей. Было полное, абсолютное ничто. Психическое бегство от реальности, ставшей невыносимой.
Эйриан так и осталась лежать — сгорбленная, остекленевшая, в луже собственных слёз, слюны и пены. Живая, но мёртвая внутри. Как сосуд, из которого выплеснули всё до дна.
— Ты же подруга Дитя Разрушений? — Голос Самаэля прозвучал прямо над ней.
Он взмахнул своим оружием, готовя финальный удар. Лезвие замерло в высшей точке, вобрав в себя тусклый, дрожащий свет пещеры.
— Сейчас ты отправишься в глубины ада. Прямиком за своей беловолосой приятельницей.
Эти слова просочились в её отключенное сознание. Они не вернули её к реальности, а лишь надломали последние балки, державшие глыбу отчаяния.
Белый шум сменился одним сплошным, нечеловеческим визгом, вырвавшимся из самой глубины её души, из того места, где только что умерло всё живое.
— А-А-А-А-А-А-А!!!
Вопль разошёлся на километры, предвещая предсмертный хрип всей прежней жизни. Горло разорвалось от напряжения, сменив слюны на кровь.
Сознательная жизнь покинула Эйриан окончательно. Её тело, уже ничем не удерживаемое, шлёпнулось лицом вниз на раскалённый камень. Раздались короткие, влажные шипения — это кожа коснулась пылающей поверхности. От неё потянулись тонкие, зловещие дымки. Из ушей и носа медленно, густо поползла тёмная, почти чёрная кровь, смешиваясь с пеной, выступившей на перекошенных губах.
— Всё, что я могу тебе подарить, — произнёс пренебрежительно Самаэль, глядя на это жалкое существо, — это утраченное ангельское снисхождение. Быстрая смерть — благо для таких, как ты. Радуйся. Твои муки наконец закончатся.
Он опустил лезвие. Движение было неумолимым, окончательным, лишённым даже злобы — просто акт абсолютного, безличного уничтожения.
И клинок встретил преграду.
Не со звоном, а с глухим, упругим гулом, будто ударился о невидимую, но невероятно плотную стену. В сантиметрах от обугленной кожи Эйриан вспыхнул и затрепетал полупрозрачный купол из чистого света. Он не сиял — он просто был, отрицая тьму и яд вокруг.
Самаэль на секунду опешил. Он нанёс удар, затем ещё — быстрые, точные, способные рассечь сталь. Но его попытки отскакивали, не оставляя на светящейся сфере ни царапины. Тогда падший ангел сконцентрировал свою волю. Его катана покрылась едким ядом, плавящим базальт и разъедающим душу. Он обрушил этот поток на барьер.
Яд не расплавил защиту. Он даже не задержался на её поверхности. Капли, коснувшись света, просто испарились с тихим шипением, не оставив и следа.
— Ангельский… промысел? — впервые за весь бой в голосе Самаэля прозвучало нечто, отдалённо напоминающее недоумение. Это был не его давний свет, не божественная сила. Это было что-то древнее, чуждое, но столь же абсолютное.
— Близко, — раздался низкий, дребезжащий голос, полный удовлетворённой злобы.
Набериус поднялся из груды собственного пепла. Его тело было почти восстановлено, шкура лоснилась свежим алым цветом.
— Если быть точнее, то она — дочь Хаоса. Посланное, чтобы защитить нас… от Дитя Разрушений.
— Псина всё никак не умрёт, — процедил Самаэль, отступая от светящегося купола. Его крылья нервно вздрогнули.
— Камио явно набрался человеческой сентиментальности, — проворчал Цербер, подбираясь ближе, но осторожно, как дикий зверь, опасающийся капкана. — Самаэль, как там Дитя Разрушений?
— Мертва, — ответил падший ангел, всасывая в руку клинок. — Оказалась недостойна даже битвы со мной.
И в ту же секунду пространство содрогнулось с такой силой, что каменные своды над головой вздыбились и рухнули. Глыбы величиной с дом обрушились вниз в замедленном танце, подхваченные ураганным ветром, невозможным в подземной гробнице. Он родился из ниоткуда, выл в узких проходах, как тысячи потерянных душ, и вытягивал из стены тонны пыли и праха. Само время споткнулось, не зная, с какой скоростью ему бежать: движения стали тягучими, звуки растянулись в низкий, гудящий гул, давящий на барабанные перепонки.
Дракон Самаэля, до этого паривший в вышине, вдруг стало уносить в сторону, будто листок подхватил невидимый океанский вал. Мёркролис, будто изменил закон, заставив гравитацию перевернуться с ног на голову. Ящерица хлопала крыльями, цеплялся когтями за воздух, но безуспешно: его понесло прочь, и уже где-то отдалённо раздался рёв непонимания.
Наберис впился всеми тремя пастями в ближайшие скальные выступы, в древние корни, что, как артерии, пронизывали камень. Его когти взрыхливали породу, высекая снопы искр, оставляя за собой рвы глубиной в человеческий рост. Но он удержался, пригнувшись к земле, став её частью, сопротивляясь чужой силе.
Падший ангел не был так мудр или тяжёл. Он метнул катану, и та, звеня, вошла в камень до самой гарды. Распахнул крылья — перья ломались и вырывались, создавая вокруг него облако чёрного пуха. Свободная рука цеплялась за всё, до чего могла дотянуться. Но закон, перечёркнутый, был неумолим. С сухим треском клинок вырвался из камня, и воина оторвало от земли. Его понесло вслед за драконом в ту же чёрную пасть туннеля; на миг его фигура мелькнула в вихре пыли и обломков — и растворилась во тьме.
Эйриан осталась на месте. Неподвижная, залитая кровью, лежащая в луже собственных телесных жидкостей. Светящийся купол вокруг неё даже не шелохнулся. Она была неподвластна хаосу, терзавшим мир вокруг, будто находилась в эпицентре абсолютного спокойствия.
И всё остановилось, сменившись нарастающим пронзительным высоким писком. Звук, от которого могла лопнуть стеклянная чаша. Он длился мгновение, впиваясь в самое сознание.
Затем — взрыв. Оглушительный, всепоглощающий, белый. Не огонь и пламя, а чистый, слепящий свет и сила, которые обрушились на пещеру, не оставляя шансов. Казалось, взорвалась не бомба, а сама сердцевина реальности. Камень не раскалывался — он испарялся. Свет сжёг остатки теней, звук всё превратил в белый шум.
Потом мир стих. Пыль медленно оседала, открывая картину тотального разрушения. Пещера… исчезла. На её месте зияла огромная, оплавленная по краям полость, открытая небу, где клубились странные, багровые облака.
Набериус поднялся на дрожащих лапах. Он настороженно принюхался, втягивая воздух, полный озона и смерти.
И его глаза — все шесть — расширились в немом, чистом ужасе. Демон, видевший рождение и смерть звёзд, узрен нечто, для чего у него не было слов.
— Не… может… такого быть… — проскрежетали три глотки, выдыхая сдавленный, почти человеческий, шёпот.
И тогда в его сознание, минуя уши, разум, память, врезалась чужая воля. Не голос, а аксиома, вписанная прямо в ткань его души:
«ПРИВЕДИ ДИТЯ ХАОСА. ПРИВЕДИ ЕЁ КО МНЕ».
Цербер застыл, пронзённый этим приказом, как гвоздём. Приказ был абсолютным, оставляющим место лишь для покорности. Он пополз, крадучись, как зверь перед лицом непостижимого, к Эйриан.
Купол погас, исчерпав свет, оставив лишь призрачное сияние вокруг её изуродованного тела, которое начинало бледнеть. Воздух поступало слишком мало. Запёкшаяся и свежая кровь образовывала на ней страшную кору. Живот и щека — обугленные впадины, где кожа превратилась в чёрный, потрескавшийся уголь, обнажая под ним розоватую, чуть пульсирующую плоть — последний форпост жизни.
На перекошенном в беззвучном крике лице — маска из пены и застывшей крови. Волосы шоколадного оттенка, некогда такие упругие локоны силы, лежали безжизненными, седеющими на глазах прядями, теряя цвет и сущность, будто сама смерть высасывала из них краску.
Набериус присел перед ней, склонив все три головы. Его горячее, серное дыхание шевельнуло высохшие пряди.
— Ответь. Это правда? Правда, что ты… дочь Хаоса?
Ответом был лишь хрип — звук лопающихся в лёгких пузырьков. И слабая, аритмичная судорога века. Она висела на самой тонкой нити между жизнью и смертью, мир напоминал безмолвную пустошь, за исключением трёхглавого демона, который теперь смотрел на неё не как на добычу или жертву, а как на священный, ужасный груз, вручённый ему самой Судьбой.
Мысли в головах неслись с тройной скоростью, сталкивались, гасли. Но обработать это было невозможно. Его бросало в ледяную дрожь от того, что висело позади него, в той тьме, куда унесло Самаэля.
Аура Дитя Разрушений бесследно испарилась, но вместо этого на краю его восприятия, появилось Нечто Иное. Настолько чуждое, первобытное и всеобъемлющее, что даже его древняя натура не могла это постичь.
Не свет и не тьма, а Сам Первоматериал, основа всего, на миг обнаживший свой лик. И от этой ауры его тело сжалось в первобытном, животном страхе.
Вдобавок ко всем его бесила загадка. Он прекрасно понимал, что у него, Балама или Самаэля не было шансов победить Камио. Явно не с таким художественным уничтожение. Президент Ада был игроком, ставившим на кон судьбу мира. Способен был вести диалог с Небесной Властью. В прошлом одерживал победы, о которых в анналах Ада и Чистилища не осталось страниц.
Считать такого мёртвым — всё равно, что поверить, что океан можно испарить одной свечой или предсказать движение всех звёзд в галактике разом. И теперь эта нестыковка, этот вопиющий диссонанс грыз демона изнутри.
Он легонько взвывал, но забивать голову философией сейчас было глупо. Приказ был чёток и ясен. Набериус осторожно, с противоестественной для чудовища нежностью, обхватил центральной пастью окровавленные остатки ткани на плече Эйриан, поднял её и уложил себе на спину, между горбами, будто драгоценную, хрупкую ношу. Её тело было обжигающе горячим, неестественно лёгким, как пелел, и невыносимо тяжёлым от тайны, что оно в себе несло.
— В каком бы состоянии ни была, доставить тебя нужно, — проворчала левая голова, ощущая, как по её щеке скользнуло лёгкое дыхание. Оно было хриплым, нарушенным, но оно было. В этой разбитой оболочке ещё теплилась искра жизни. Упрямая и глупая. — Для смертной ты достаточно стойкая. Хотя… — правая голова принюхалась, втягивая её воздух — …от твоей метки веет энергия нашего Отца. Он одарил тебя. Или проклял. Разницы нет.
— Ум… — прошептала Эйриан сквозь сомкнутые, потрескавшиеся губы. Её рука, окровавленная и обожжённая, с титаническим усилием оторвалась от шкуры на каких-то жалких четыре сантиметра, дрожала в воздухе, а затем бессильно шлёпнулась обратно. — …ри.
Это была попытка удара.
— Комары и то злее, — с презрением буркнула первая пасть.
— Я в няньки не нанимался, — осклабилась вторая.
— Но за верность Владыке нас ждёт милость! — воодушевлённо завершила третья, уже представляя награду.
Шипение обугленных ран на теле девушки стихло. На месте чёрных впадин начала нарастать плоть. Не демоническая регенерация — стремительная и ядовитая, как кипящий яд в венах падшего. Это было медленное чудо: тончайшие, перламутровые пленки, будто кожа младенца, затягивали страшные раны. Будто сама реальность зашивала порванный холст, не из милосердия, а по неизбежному закону — чтобы цикл мог продолжиться.
— Знаешь, — внезапно заговорила центральная голова Набериуса, пока он неторопливой, тяжёлой поступью начинал спуск в зияющую бездну, оставшуюся после взрыва, — у вас, смертных, есть занятная традиция. Вы отмечаете её каждый год, пытаясь устроить перезагрузку. Сбросить старые заботы, начать жизнь с чистого листа. «Новый год», кажется. Глупо, конечно. Но в этой глупости — отражение самой сути мироздания. Всё циклично. Всё повторяется. Но не в мелком, человеческом масштабе календарей и фейерверков — в грандиозном, вселенском. Как вечное возвращение: то же самое, снова и снова, без начала и конца. И если ты истинное Дитя Отца, то конец этого цикла близок. Правда… в рамках вселенной, конечно.
Его шаги отдавались глухим эхом по стенам пещеры новообразованного кратера. Внизу, в глубине, уже виднелись очертания инфернальных ландшафтов — багровые реки, леса из кристаллизованной боли, горы из спрессованных костей.
А совсем далеко отсюда, в населённых местах, люди уже задумывались о том, как проведут этот праздник: шампанское, куранты, обещания себе и пожелания другим. Иллюзия пересечения, маскирующая вечный круг.
— Пока мы будем спускаться, тебе придётся пройти через все круги ада. Увидеть его. Понять. И твоё мировоззрение… оно изменится. В корне. Прежней собой ты уже не будешь, это я тебе гарантирую. — В его голосе прозвучала не угроза, а констатация факта. — Владыка не так прост, хоть и потерял былую мощь. Он умеет давать шансы тем, в ком видит… потенциал.
Эйриан не шевелилась. Только это слабое, хриплое дыхание и тихое, почти магическое заживление ран говорили о том, что она ещё здесь. Что её путешествие в самое сердце тьмы только начинается. А Набериус нёс её вниз, как Харон, перевозящий душу через реку Стикс, сам не понимая до конца, кого именно он везёт и какие события пробудит это дитя, помеченное печатью его Создателя.
Веко, словно свинцовая шторка, с трудом оторвалось. В щель просочился не свет, а отсутствие привычного. Вместо кроваво-багрового зарева первого круга или ослепительной белизны взрыва — мутно-свинцовая, тяжёлая мгла, пронизанная порывами ледяного, всесокрушающего вихря. Воздух гудел низким, беспрерывным стоном, в котором угадывался нечеловеческий ритм — вечный такт проклятого танца.
Они двигались по узкому карнизу, вырубленному в тёмной скале. Под ногами Набериуса, на самом краю, валялись бесчисленные обломки: осколки музыкальных инструментов, смятые венцы из увядших роз, потёртые ленты, некогда бывшие пёстрыми. Это был сор пиршества, давно окончившегося слезами. В бездне под ними бушевала сама буря.
Эйриан сфокусировала единственный открытый глаз. В неистовых потоках, вздымавшихся до самых невидимых сводов, носились, словно журавлиный клин в аду, вереницы душ. Их было не счесть. Они сталкивались, сплетались, с криком разрывались в стороны, чтобы в следующее мгновение вновь быть подхваченными и вовлечёнными в свой бесконечный круг. Это не были просто силуэты. В мелькающих лицах застыли вечный ужас и — что страшнее — отблеск той страсти, что привела их сюда. Вопль бури слагался из тысяч отдельных голосов: здесь был шепот признаний, сказанных у раскрытого окна, стон ревности, смех, переходящий в рыдания, и тихий, навязчивый звук поцелуя, повторяющийся вновь и вновь, как проклятие.
Она не видела всей бесконечности этого круга, окутывающего планету. Но видела достаточно. Видела его суть: бесконечное, бесплодное движение по замкнутому кругу. Ни покоя, ни цели, только вечное отчаяние в ледяном потоке.
Мысль Набериуса о «Новом годе», глухая и отстранённая, вдруг ударила её с новой, горькой силой. «Сбросить старые заботы… начать жизнь с чистого листа». Глупая, жалкая, человеческая попытка. Всего одна ночь, один бой курантов — и миллионы людей искренне верят, что могут оставить всё плохое «в прошлом году». Что вихрь ошибок, боли, невыполненных обещаний можно остановить силой желания, шампанским и фейерверком.
Здесь, во втором круге, не было ни «прошлого года», ни «нового». Здесь было только вечное настоящее наказания. Бег по порочному кругу без надежды на финиш. И люди, сами того не ведая, в своей милой традиции пародировали этот адский принцип — пытались символически «обнулить» свой личный вихрь, зная в глубине души, что он лишь наберёт новую силу. «Всё циклично… но в большем, вселенском масштабе». Прав был пёс. Их праздник был каплей в океане этой бесконечной цикличности.
Слабая, горькая усмешка поползла по её потрескавшимся губам, но затерялась в хрипе дыхания. В ней не было сил даже на полноценную иронию. Было лишь холодное, безрадостное прозрение. Она смотрела в ледяную бурю, где кружились души, и думала о людях, которые через несколько недель будут кружиться в новогоднем хороводе, загадывая желания. И те, и другие были пленниками своих кругов. Только масштабы разные. Но там — была иллюзия выхода. Здесь — лишь абсолютная цикличность, санкционированный самим устройством мироздания.
Веко снова налилось свинцом и закрылось, отсекая жутковатую панораму. Но картина уже впиталась в неё, как яд. Прежний мир, с его праздниками и надеждами, отдалился, стал плоским и бутафорским. А реальность, истинная и безжалостная, была здесь — в леденящем ветре, в вечном кружении и в тихом шепоте страданий, разносящемся на всю бесконечную сферу второго круга.
Набериус шёл дальше, вниз, к следующему витку спирали. Эйриан лежала на его спине, затягиваемая новой плотью и новым, куда более страшным знанием. Путешествие только начиналось. И «перезагрузки», уютной и человеческой, в нём не предвиделось.