Скрижаль Мёркролиса: №5

Бедою великою и мраком последним, когда затрепещут основания мира сего, не оставлю вас одних, чада мои. Да ниспошлю вам своего ребёнка из плоти и крови, да предстанет пред ликом твари, наречённой Дитя Разрушения. И познаете вы в ней дух Родителя вашего, и падёте ниц, и присягнёте на верность нерушимую. Ибо ей суждено встать на пути врага заклятого, коего нет имени страшнее. Когда же бездна пошатнёт твердь мира моего, оно явится как щит. Возведёт покой и сохранит творение рук моих. Так ждите же. Чтите сие слово. Клянитесь в верности. Бдите и ждите. Ибо оно явится миру путеводной звездой.

Мёркролис был планетой-тайной — до этого дня. Дня, когда один безумец попытался поставить в её истории жирную, окончательную точку. Сил завершить начатое ему не хватило. Всё, что от него осталось — роковое наследство.

В свой последний миг Халакорт всё же позволил себе поверить словам Роланда: «Эта девочка одолеет угрозу, что нависнет над нами». Правда ли это? Он не узнает уже. Никогда.

Та, о ком шла речь, стояла в одиночестве посреди высохшей пустоши, где воздух был густым, как пепел. Кольцом вокруг неё, слившись в единый зубчатый обод ненависти, сомкнулась громадная армия. Она жаждала растерзать единственную цель, но застыли в мертвенном молчании — до того момента, как из самых глубин ада донёсся снова этот приказ. Зов, разбередивший старые, незаживающие раны, нанесённые прошлым Дитя Разрушения.

Её новое воплощение — Хейва — лишь разминала суставы, не дрогнув под гнетущей аурой, что давила на плечи, как целая гора. Белые локоны, отросшие до былой длины, трепетали в стоячем воздухе, испачканные пылью и запёкшейся кровью. Тело её окутывал тёмный, живой ветер, сгущавшийся в подобие доспехов из вихревой тени.

— Ну же! — её крик, резкий и металлический, прорезал гулкую тишину. — Я буду ждать здесь вечность? У меня есть дела поважнее, чем упокоить жалкое полчище дряни!

Ответом стал нечеловеческий гул, переросший в симфонию. Первым заиграл Паймон — его одиночный хор, подхваченный другими музыкантами ада, сменил мотив, возвещая апокалипсис. В атаку ринулись зомби: шатающаяся волна гниющей плоти, ведомая демоном Гоэтии Бифронсом. Их пустые глазницы вобрали в себя образ девушки, конечности дёргались в судорожном марше. Они хлюпали по трещинам земли, оставляя следы слизи, а из разинутых ртов вырывался смрадный пар, сливавшийся в ядовитый туман. Обрывки их кожи цеплялись за камни, как паутина; тени же Археев сплетались высоко над полем, образуя сумеречный купол, отрезающий небо.

Но другие не желали уступать славу первым. За стеной зомби, расталкивая их бесформенным телом, прорвался Грех Чревоугодия — Глаттон. Массивный сгусток чёрной, пульсирующей плоти, вобравший в себя поколения душ, он катился вперёд, как живое, ненасытное цунами. Те, кто оказывался на пути — союзник или враг — бесследно исчезали в его утробе с влажным хлюпаньем и коротким хрустом. Воздух наполнился звуковой какофонией переваривания: чавканье, бульканье, треск ломаемых рёбер. Орда расступалась в панике, но не все успевали — вот уже очередной чертёнок с вилами, отчаянно цепляясь когтями за землю, с последним криком был поглощён.

Демоны Семи Грехов занимали в иерархии ада особый трон — ступень ниже самого Владыки-Дьявола, чьё присутствие теплилось в самых глубоких чертогах. Их сила росла не просто от убийств, а от личного, врождённого фактора. Чревоугодие наращивало мощь, пожирая всё: плоть, души, самую материю. Но за даром Преисподней следовало проклятие Рая — незыблемое правило, ниспосланное Элохимом. Нарушить его значило отказаться от собственной сущности.

Хейва в своём истинном облике была Глаттону сродни. Их природа коренилась в поглощении, в жажде, превращающей мир в топливо. Она чувствовала это родство сквозь отвращение: её тьма была чистой, вихревой, стремительной. Его — вязкой, разлагающей, топкой. Воздух сгустился, как перед ударом молнии, тяжёлый от смрада и статики ненависти.

Глаттон не медлил. Его тело заколебалось, вытягивая десятки щупалец в чудовищном, медленном танце. Сотни демонов из ближайших легионов бесследно исчезли в его массе, почти незаметно увеличив его и без того чудовищные размеры. Им двигал единственный инстинкт — голод, затмивший разум. Одно из щупалец, тяжелое, как бастион, обрушилось вниз, сметая десяток зомби, и стремительно, оставляя в земле глубокую, дымящуюся борозду, ринулось к Хейве.

Девушка в последнее мгновение метнулась в сторону, нырнув в ближайший кратер. Над её головой, с рёвом разрезая пространство, сомкнулась плоть Глаттона, на миг затмив небосвод Мёркролиса. Казалось, сама тьма обрела форму и вкус. Мельком её посетила мысль — туман, что привёл их сюда, и эта субстанция были удивительно схожи. Но разум, отточенный в тяжёлых схватках и тренировках, уже отбросил всё лишнее, сузив мир до одной задачи: выжить и уничтожить.

Её рука взметнулась вверх, как отточенный клинок. Тёмный ветер, перетёкший из доспеха и сжавшийся вокруг кулака в вихревой клинок, рассёк массивный тентакль. Отсечённая часть не просто упала — она взорвалась изнутри, распадаясь на поток едкой слизи, чавкающей и булькающей. Внутренности Глаттона вывалились наружу: непереваренные, корчащиеся в последней агонии тела, обрывки доспехов, фрагменты чёрной плоти. Смрад ударил в ноздри — плотный, гнилостный, как само дыхание разложения. Хейва невольно скривилась, отвращение едкой волной подкатило к горлу. «Какая… мерзость».

Она высунула голову из укрытия, как суслик, оценивая обстановку: легионы ползли, армия немного редела от внутренних стычек, но воздух только сильнее вибрировал от ауры, которое полотном накрывало её. И вот — новый противник не выдержал ожидания.

Гнев, не пожелавший уступать добычу сородичу, уже концентрировал у своей разинутой пасти сферу ослепительного света. Он втягивал в неё магму, сочащуюся из трещин на его теле, наращивая мощь. Один оглушительный рёв, от которого задрожала земля — и луч чистой, испепеляющей энергии пронзил пространство, ослепляя всё вокруг белым адом. Хейва взметнула руку. Перед ней мгновенно возник щит из того же тёмного ветра — не стена, а воронка, бездонный карман пустоты. Свирепая энергия ударила в него, будто в колодец, и была поглощена без остатка, без звука.

— И это всё? — её голос прозвучал ледяной насмешкой, контрастируя с рёвом плазмы. — Меня один корабль посильнее жарил. На, — она ядовито выдохнула, набирая воздух в лёгкие, — выкуси!

Решив добить его презрением, Хейва откинула голову. У её рта начала клубиться, сжиматься и уплотняться тьма, вобравшая в себя оттенок только что поглощённого света. Это была не магия, а мимикрия пустоты. Беловолосая дева, чьё сходство с чёрной дырой когда-то было поводом для насмешек, на самом деле ею и являлась — в метафизическом смысле. Её суть позволяла поглотить материю, разобрать её на фундаментальные составляющие и выпустить наружу в виде запомненной энергии. И теперь та самая плазма корабля Марии, поглощённая щитом в бою, родилась заново в её горле и устремилась к Греху Гнева — Ахабу.

Он не стал уворачиваться. Вместо этого демон тяжёло ступил навстречу выстрелу, принимая его полной грудью. Плазма вонзилась в его панцирь из чёрного базальта — и рассыпалась ослепительными брызгами, словно капля воды о раскалённую докрасна плиту. Лишь тонкая струйка дыма поднялась от точки удара.

— Хха… Хха… Хха… — проскрежетал Гнев, и его скрипучий, словно ломающийся камень, смех разорвал воздух. — И это весь твой урон, создание Маттераи? Готовься сгинуть. Через десять минут у тебя не останется ни единого шанса!

Существо, чьё тело было слеплено из лавы и чистой ярости, двинулось вперёд, набирая скорость с пугающей плавностью тяжеловоза. Земля под ним плавилась, оставляя за собой ручьи расплавленного камня; каждый его шаг выбивал из почвы огненные столпы. Из его львиной пасти вырывался белый, обжигающий пар, от которого воздух трещал и плавился, искажая свет. Он был живым големом — семь метров титанической, мускулистой мощи. Его базальтовая броня лоснилась, испещрённая сетью трещин-капилляров, по которым пульсировала и нарастала новая лава, утолщая защиту с каждой секундой. Грива из белого, бездымного пламени полыхала яростным ореолом.

Хейва чувствовала его ауру — она пульсировала кроваво-алым жаром, физически давящим на разум, и росла, набухала с каждым ударом его сердца. Она не ошиблась. Статус «Грех Гнева» давал ему проклятый дар: сила умножала сама себя на процент каждую секунду активного конфликта. Температура вокруг него уже закипала, лава текла обильнее, броня становилась непроницаемее.

И его «правило» ему никогда не мешало — ибо как Гнев может пощадить? В бою он был обязан добивать всех, кто встал на его пути. Исключением были лишь его сородичи. Но если он отступит, встретив непреодолимого врага, его ярость угаснет, жар спадет, а лава остынет, обратив тело в неподвижную, вечную статую всего за минуту. Была, правда, ещё одна опция… но для её активации требовалось время, которое он сейчас и выигрывал.

— Это что там за булыжник со мной разговаривает? — ядовито рассмеялась Хейва, вспоминая случай в пещерах «Нуль». — Был такой один. Рассыпался пылью.

В этот миг отрезанная часть тела Чревоугодия, до того лежавшая бесформенным отрезком, вздыбилась в последнем судорожном хватательном рефлексе. Отросток стремительно вырвался из культи, как плеть, и с мёртвой, стальной хваткой впился в её торс, сдавливая обручем. Рёбра затрещали под давлением, воздух с хриплым стоном вырвался из её лёгких в клубах пыли. Прежде чем сознание успело отличить боль от шока, её затянуло. Не упала, не втянули — именно затянуло, с той же неумолимой силой, с какой глубоководная воронка засасывает обломки.

Мир сжался, исказился и наполнился густой, тёплой и невыносимо вязкой массой. Она облепила её с головой, проникла в уши, в складки одежды, мгновенно залила нос и рот. Движения замедлились до кошмарной, тягучей грации — каждое усилие встречало сопротивление плотного, живого желе, намертво обволакивающего конечности. Тишина. Глубокая, пульсирующая, нарушаемая лишь собственным глухим стуком сердца в ушах и окружающими звуками пищеварения: бульканьем, чавканьем, мягким шипением, будто мясо бросают на раскалённую сковороду.

И тогда пришла боль. Не острая, а разъедающая, ползучая. Она началась с открытых участков кожи — на тыльной стороне ладоней, на щеках. Ощущение было таким, будто её медленно, миллиметр за миллиметром, погружают в концентрированную кислоту. Кожа не горела, а крошилась, отделялась мельчайшими чешуйками, обнажая нижележащие, кричащие нервные окончания. Она инстинктивно забилась, пытаясь вырваться, но её пальцы лишь глубже увязали в полуразложившейся, склизкой массе. Пальцы наткнулись на что-то твёрдое и неровное — обломок клыка или коготь. Чуть дальше — что-то гибкое и волокнистое, похожее на сухожилие. Ещё глубже рука погрузилась во что-то тёплое, мягкое и пульсирующее — кусок ещё не до конца переваренной плоти какого-то демона, который сжался от её прикосновения. Отвращение, острое и физическое, подкатило к горлу, смешавшись с паникой.

Воздух кончился. В груди запылал огонь кислородного голодания, сознание начало мутиться, окрашиваясь в серые, плавающие пятна. Но под этой паникой, глубже, в самом ядре её существа, вспыхнула ярость. Холодная, чистая, спасительная ярость.

Хейва, сквозь накатывающие волны тошноты и удушья, сфокусировалась. Она свела ладони перед собой в этой слизистой тьме, преодолевая не только сопротивление трясины, но и собственную дрожь отвращения. Между ними, в сантиметре от гибели, вспыхнула и мгновенно разрослась абсолютная чернота — крошечная, но невероятно плотная пустота, принявшая форму бесшумно вращающейся сферы. Воронка. Рождённая в её руках, она принялась пожирать окружающую массу. Исчезала не просто плоть — исчезало само ощущение отвратительной слизи, разъедающей кислоты, булькающих звуков. Создавался карман чистого, пустого пространства.

— Кррхаа-а-ах! — пронзительный, многослойный визг, рождённый из тысяч глоточных щелей, вырвался наружу, прошивая её тело звуковой волной. Боль в ушах сменила боль от кислоты.

Рядом, прямо в толще плоти, проступило его мерзкое лицо — сплав растекшихся черт, искажённых нестерпимой болью и первобытной яростью. Внутри его тела, вокруг неё, зияла уже огромная полость, быстро расширяющаяся, как чёрная дыра в сахарной вате.

— Смертная! Ты... в моей утробе! Как ты смеешь пожирать меня?!

Хейва резко, судорожно открыла рот в этом кармане пустоты и сделала первый, короткий, вымученный вдох. Воздух был спёртым, отравленным сладковато-гнилостным смрадом разложения, но это был воздух. Её лёгкие, спазмируя, приняли его, и её тело сотряс мощный, рвущий кашель. Мгновенно, рефлекторно, лицо окутала прозрачная, но непроницаемая маска из Казе — иначе следующий вдох стал бы последним.

— Правило... — её голос был хриплым, но насмешка в нём звучала сталью. Она выплюнула комок горькой слизи. — ...пищевой цепи. Сильнее не тот, кто больше съел. А тот, кого не съели. И к слову… в искусстве пожирания мне нет равных.

Чревоугодие, обезумев от боли и ужаса перед внутренней пустотой, вытянуло внутри себя новые щупальца — не для захвата, а для уничтожения. Тонкие, острые, как скальпели из затвердевшей желчи, они ринулись к ней, чтобы разъять, разрезать на куски прямо в его теле. Но девушка лишь окутала себя вторым, более плотным слоем брони из сгущённого вихря. Хирургические лезвия щупалец, соприкоснувшись с оболочкой, не сломались, а испарились с тихим шипением, оставив в воздухе едкий, химический запах.

Его собственное тело начало пожирать само себя. Плоть вспучивалась, чернела и разрывалась изнутри не взрывами, а тихим, стремительным распадом, обращаясь в чистый, бездымный, поглощающий свет чёрный огонь. Это была не ярость, а отчаяние. Хейва, наконец вырвавшись из схлопывающейся, самоуничтожающейся оболочки, встала на колени, отхаркиваясь, её грудь судорожно вздымалась под порванной одеждой. Она была в эпицентре этого беззвучного апокалипсиса. Чёрное пламя полыхало вокруг высокими, холодными языками, озаряя её бледное, в пятнах химических ожогов лицо и жёлтые глаза — теперь в них горел не страх, а ледяное, сытое понимание собственной силы. На спине, между лопаток, она почувствовала лёгкое, почти эфемерное жжение, будто на кожу упала искра. Она смахнула его — адреналин и всепоглощающая ярость ещё заглушали всё.

Но внутри... внутри разливалось иное. Глубокое, утробное тепло, исходящее из центра груди. Оно было похоже на расплавленный металл, но не обжигающий, а наполняющий. Оно растекалось по телу, по невидимым каналам, заживляя ожоги, сращивая микротрещины в костях, наполняя мышцы неестественной, пугающей своей готовностью лёгкостью. Это была не просто сила. Это было топливо. Её взгляд, отягощённый этой новой, сытой тяжестью, скользнул по оставшимся противникам.

Однако внимание всех, даже яростного, клокочущего Ахаба, было приковано не к ней. Оно было приковано к небу, где начиналось нечто, заставляющее забыть даже о битве примитивных богов.

Сверху, прорезая пелену смога и копоти, медленно, торжественно спускались разноцветные вспышки — не кометы, а скорее души-метеоры, каждая из которых горела своим неповторимым, болезненно-ярким светом: кроваво-красным, ядовито-изумрудным, скорбно-лиловым. Они несли в себе не вещества, а отголоски мира — память, энергию, саму квинтэссенцию созидания.

— Как и было предначертано на скрижалях Разлома, — прошептал, едва шевеля иссохшими, похожими на старый пергамент губами, Грех Алчности — Гриид. Он медленно, с почти религиозным благоговением, протянул вверх свою массивную, высохшую, словно мумифицированную ладонь с непомерно длинными пальцами-когтями.

Как раз в том направлении, куда была направлена его рука, в верхних слоях атмосферы, завис, словно стервятник, корабль «Небесный Череп». Внутри его потемневших коридоров, комнат и мостика бегал в суете экипаж команды. Архелия уже настроила записывающие камеры, способные детально передать ландшафт планеты. И увиденное повергло всех в немой, леденящий ужас. Не только странные лучи, продолжавшие методично бомбардировать Мёркролис, словно иглы небесного шприца, но и бесчисленное, кишащее полчище демонов внизу. А посреди этого хаоса, в самом эпицентре кольца угасающего чёрного пламени — одинокая, покрытая сажей и запёкшейся кровью фигура. Та, кого им было велено защитить по завету Халакорта.

— Архелия… Скажи, что это… что это мне мерещится на нервной почве? — голос Лайлы дрогнул, её плечи опустились от увиденного.

— Нет… — ответила Архелия, не отрывая пристального, как у хищной птицы, взгляда от мерцающего экрана. — Двоим не может казаться.

— К орудиям! — резко, с надрывом, встряхнула головой девушка с огненными локонами, заставляя себя сбросить оцепенение. Её голос прозвучал как хлопок кнута.

Их корабль, отчаянно скрипя всеми залатанными сварными швами — точь-в-точь как раненый зверь, собравший последние силы для броска, — начал неуверенное, кренящееся пикирование. Большую часть пробоин удалось залатать впопыхах, но корпус дрожал, издавая стоны уставшего металла. Основной артиллерийский расчёт молча, с каменными лицами, занимал места у пусковых установок: орудия печально жужжали, заряжаясь остатками энергии, экраны мерцали блёклыми прицельными сетками. Бой был неизбежен. На мостике повисла гробовая тишина, нарушаемая лишь треском статики и тяжёлым, учащённым дыханием; сердца стучали в унисон с натужным гулом перегруженных двигателей.

Тем временем первые души-вспышки достигли ландшафта. Они не ударялись о землю — они проникали сквозь неё, уходя вглубь, как раскалённые иглы, впивающиеся в плоть мира. Гриид сомкнул свой костлявый кулак. Его золотистая, мерцающая тусклым блеском старая монеты аура разошлась по земле гигантским, жадным кругом. Вспышки, попавшие в зону его влияния, изменили траекторию, изогнувшись в болезненных судорогах. Они устремились ровно в него, не в тело, а сквозь него, растворяясь в невидимой мантии его алчности — в сияющие, корчащиеся в немой агонии нити, прежде чем бесследно исчезнуть в бездонной сокровищнице его сущности. Пустошь озарилась зловещим, неестественным калейдоскопом — каждый цвет был украденной жизнью, последним криком, теперь навеки запертым в коллекции Греха.

— Какие… редкие экземпляры попали в мои закрома, — прошипел он, и его голос звучал как шелест бесчисленных золотых монет, пересыпаемых в глубине векового склепа. — Это залатает брешь. Брешь, которую оставило уничтожение Чистилища.

— Гриид! — гневно прорычал Грех Гнева, его аура вспыхнула ослепительным белым светом, как расплавленная сталь. — Ты решил украсть у Владыки его законную добычу?!

— Замкнутому в своём бессилии она незачем, — отрезал Гриид, не глядя на сородича. Его высохшие губы растянулись в тонкой, беззубой усмешке. — А мне сейчас — весьма кстати. Или ты, в пылу своего бессмысленного буйства, всё ещё рассчитываешь её одолеть? — Его пустые, как заброшенные колодцы, глазницы обратились к беловолосой девушке, которая, отряхнувшись, отбивалась от копошащейся вокруг мелочи: чертенят с вилами, упорно норовивших вонзить своё жалкое оружие ей в спину.

Но её доспех из сгущённой тьмы беззвучно поглощал их атаки: металл наконечников таял, шипя, в тёмном ветре, оставляя в руках ошалевших демонов лишь обугленные, дымящиеся палки. Некоторые Археи — древние паукообразные твари, чьи тела казались сплетёнными из лоскутов ночи и отточенных шипов, — тут же сменили тактику. Из их брюшек, с тихим, противным свистом, выстрелили струи липкой, переливающейся всеми цветами гнили паутины, пытаясь опутать её, сковать в погребальный кокон.

— Вы серьёзно? — её голос прозвучал негромко, но с ледяной, уничтожающей насмешкой. Она сделала шаг вперёд, сквозь свисающие полотна ловушки. Паутина коснулась её ауры и рассыпалась, превратившись в чёрный, невесомый пепел, развеваемый ветром. — Я думала, это будет адская прогулка. А вы только своим видом тоску наводить способны.

В эту же секунду пространство за её спиной взорвалось жаром — обжигающим, плотным, как дыхание самого ядра планеты. Над полем битвы, разрывая когтистыми лапами завесу дыма, возник истинный дракон — чешуйчатый исполин с крыльями из живого пламени и глазами, пылавшими, как раскалённые докрасна уголья. Он испустил рев, от которого задрожала земля, и из его пасти хлестнул сконцентрированный поток жидкой лавы и сжатого ада, освещая пустошь на миг ослепительным, багровым заревом. Пауки-археи, оказавшиеся на пути, вспыхнули, как сухая бумага, их тела, корчась, переворачивались, лапки судорожно скрещивались в последней агонии, оставляя на камнях жирные пятна копоти и расплавленного хитина. Наравне с ними падали гарпии и вампиры в сгораемом свете, угасая не достигнув почвы. Чертенятка, покрытые сажестойкой кожей, лишь задымились, но, подгоняемые слепой яростью, продолжали лезть вперёд.

Хейва даже не пошатнулась. Она лишь подняла подбородок, встретив поток лицом к лицу. Тёмный ветер, окутывавший её, впитал пламя, не отбросив искры. Более того — он насытился, на миг вспыхнув изнутри багровыми отсветами, усилив её ауру пульсирующими чёрными всполохами. В её жёлтых глазах мелькнуло холодное удовлетворение. Она вытянула левую руку вперёд, как будто нащупывая тетиву, правую отвела к уху — и между ладонями материализовался лук из спрессованной пустоты. Тетива, тугая и звенящая, как струна смерти, натянулась сама собой. Стрела, слепленная из концентрированной тьмы и украденного жара дракона, возникла на своём месте, нацелившись прямо в зияющую пасть чудовища.

Но выстрела не последовало. Ахаб, воспользовавшись мигом её концентрации, врезался в неё сбоку, как живой метеорит. Удар его базальтового плеча пришёлся по рёбрам с силой, от которой кости затрещали, а весь мир на миг уплыл в сторону в вихре боли и пыли. Стрела сорвалась с тетивы, ушла в небо не туда — она пронзила воздух с пронзительным, разрывающим уши визгом и взорвалась рядом с стратосферой, осыпав окрестности дождём холодных, колючих осколков тьмы. Огонь от стрелы поджёг паучью сеть, заставляя Археев из всех сил спасать её. Отряды летающих тварей значительно поредел, включая горгулий, который уже подлетали к месту битвы.

Хейва выплюнула клок алой, пенистой крови — металлический привкус хлестнул по горлу, обжигающий и сладкий одновременно. Боль, острая и жгучая, как будто раскалённые докрасна шипы вонзили между рёбер и начали разрывать мышцы изнутри, скручивая их в узлы. Она скрючилась на дне свежего, ещё дымящегося кратера, воздух вырывался из разбитых лёгких прерывистыми, хриплыми стонами. Внутренняя тьма заклубилась, спешно отгораживая сознание от накатывающей волны агонии, но тело трепетало, как перегруженная струна на грани разрыва, и каждое движение отзывалось глухим гулом во черепе.

— Дитя Разрушений, — проскрежетал Ахаб, его голос был похож на скрежет гигантских тектонических плит. Грива из белого, бездымного пламени взметнулась к смоляному небу, а алая, густая как кровь аура пульсировала, нарастая с каждой секундой. Тепло от неё было таким, что воздух вокруг него дрожал и плавился, искажая очертания. — Не знаю, какой трюк помог тебе одолеть Глаттона. Но твой конец настал. Я растопчу твой прах и вброшу его в самое жерло ада.

— Да вы задрали меня так называть, — прохрипела Хейва, с нечеловеческим, почти суставным хрустом, усилием поднимаясь на колени. Алая струйка стекала по её подбородку, смешиваясь с пылью и гравием, образуя грязную, ржавую маску. — Я — Хейва Арэ. Мать твою демоническую…

Он не дал ей договорить. Его кулаки обрушились. Не как молоты, а как гильотины, движущиеся со скоростью пушечных ядер. Базальтовые громадины запустили серию ударов, что набирали темп, ярость и методичность. Первый удар в грудь — она услышала треск, но не успела понять, её ли это рёбра или её доспех. Второй — в плечо, с выверенным поворотом, закручивающим всё тело. Третий — скользящий в живот, вышибая остатки воздуха.

С каждым новым сотрясением её тёмный доспех тускнел, покрывался паутиной светящихся трещин, из которых сочилась и тут же, с шипением, испарялась её собственная кровь, смешиваясь с нестабильной энергией Казе. Земля вокруг неё осыпалась в растущую, раскалённую воронку под этим адским прессом. Хейва чувствовала, как её кости издают глухой, влажный хруст, а лёгкие сжимаются в безвоздушном, огненном комке. Вспышки перед глазами — лица близких людей, обрывки голосов. Эти обрывки подпитывали её, цеплялись за волю, заставляя держаться на том самом краю, где рождается либо смерть, либо безумие.

— Помнишь ли нашу прошлую битву, Дитя? — прогремел Ахаб, его голос эхом отдавался не в ушах, а прямо в её костях, заставляя вибрировать зубы.

Они находились уже глубоко, в паре километров от поверхности. Выжившие Археи, словно могильщики, уже начали заплетать над отверстием воронки свою многослойную паутину, нити свистели, рассекая воздух, словно стрелы, создавая над ней погребальный саван. Глаза беловолосой тускнели, в них мерцало только отражение яростного пламени над ней. Не будь она закалена не просто в сражениях, а в горниле собственного распада и возрождения, её разум уже давно бы погас, сдавшись боли. Мощь демона, обрушивавшаяся на неё, равнялась ударам небольших, но неумолимых комет — а таких ударов она приняла уже больше двух сотен. Каждый — со звёздной тяжестью.

— Можешь… — выдохнула она, и кровь пузырилась на её губах, — опуститься пон-ни-же? Я — Хейва — не дотягиваюсь, чтобы плюнуть тебе в твою… базальтовую рожу.

В ответ он издал звук, похожий на скрежет ломающегося континента. Он отступил на шаг, набрал чудовищный размах, сомкнув кулаки для одного, решающего удара, который должен был не просто убить, а испарить.

— Роланд… — прошептала она сквозь сломанные зубы, уже видя опускающийся, заполняющий всё её поле зрения каменный молот судьбы.

И в этот миг из самой глубины её существа, из того резервуара, где хранилось всё поглощённое, вырвалась стужа. Не холод, а именно абсолютный нуль. Морозный вихрь, рождённый в её груди, вырвался наружу с хрустальным, звонким треском, похожим на ломающийся лёд. Он сковал конечности Ахаба не просто льдом, а саванами сверхплотного, чёрного обсидиана, мгновенно наросшими от локтей до самых кулаков. Его движение на миг замерло, закованное в собственном порыве.

Она немного приоткрыла рот, выдыхая струю пара, и между её окровавленных губ сформировался сгусток тьмы, настолько плотный, что он искривлял вокруг себя свет. Это была не просто энергия. Это была сингулярность памяти — вся ярость, сжатая в точку.

— …Спасибо за лёд, — прошептала она, и это была благодарность не демону, а учителю, чей урок всплыл из глубин инстинкта.

ВЫСТРЕЛ.

Но он не сдался. Его глаза-расплавы вспыхнули фиолетовым безумием. Взрывной прыжок, от которого стены кратера поползли вниз лавиной, отбросил его вверх, к свету. В полёте из его окровавленных культей вырвались не струи крови, а фиолетовые, извивающиеся нити плазмы. Они сплелись, затвердели, кристаллизовались в новые конечности — длинные, заострённые, раскалённые докрасна протезы-ледорубы, свившиеся из чистой ненависти. Вгрызаясь ими в стенку кратера, срывая тонны породы, осыпающейся на беззащитную девушку, хороня её заживо, он за считанные секунды взметнулся на триста метров вверх, оставляя за собой трещащий, плавящийся базальт и снопы ослепительных искр. Затем — оттолкнулся с нечеловеческой силой и всей своей многотонной тушей, быстрее падающей звезды, рухнул вниз. Не просто падал. Он нацелился. Остриём вниз.

Острые, раскалённые до белого каления оконечности его новых культей снова пронзили её — на этот раз не просто ранили, а пригвоздили к каменному ложу, вбивая глубже в утробу планеты, углубляя эту адскую шахту ещё на добрый километр. Земля взвыла вокруг в родовых муках, извергая фонтаны расплавленной породы.

В этой адской, сокрушающей агонии она собрала остатки воздуха в разорванных лёгких и издала звук. Это не был крик. Это был низкий, хриплый вой, вырвавшийся из самого нутра, из того места, где живёт зверь, — в нём не было ничего человеческого, только первобытная, животная ярость и та самая боль, что разрывает сознание на клочья. Звук отозвался многоголосым эхом в новорождённой каменной утробе, заставив содрогнуться и посыпаться со сводов осколки породы.

Культи жгли изнутри — не как огонь, а как раскалённые до бела иглы, отравленные концентрированной ненавистью, впивающиеся прямо в костный мозг и пьющее из него жизнь. Она прогнулась в немой, выгибающей позвоночник судороге, инстинктивно пытаясь вцепиться истерзанными дёснами в ближайшую базальтовую плоть, но лишь обломала последние целые клыки о несокрушимый панцирь. Осколки эмали, острые как бритва, смешались с кровью и горечью на её языке.

— Дитя, я проиграл тебе дважды, — его голос гулко отдавался в замкнутом пространстве пещеры. Глаза пылали, как озёра чистой, кипящей магмы, освещая её искалеченное лицо багровым светом. — В первый раз ты не оставила шанса, обратив мою ярость против меня. Во второй — вынудила прибегнуть к самоуничтожению, к ядерному взрыву. Теперь демоны эволюционировали. Мы превзошли тебя. Твои последние слова?

— П-превзошли? — она откашляла сгустком тёплой, липкой крови, голос был хриплым, изорванным, но в нём звенела стальная, ядовитая жилка. — Разве вас… не создали изначально сильнее людей? Мы же… проигрывали с самого начала. Нам пришлось научиться не рвать глотки друг другу… а объединяться. Чтобы выжить среди монстров… вроде тебя.

— Тогда зачем пришла на заведомо проигрышный бой? — его аура вспыхнула короткой, ослепительной вспышкой, жар опалил её кожу, оставив свежие волдыри на щеках. — Могла же дальше прятаться в тенях, накапливать силу, как крыса. Как и всегда делала до этого. Или из-за своего высокомерного нрава твоё сознание потерялось в безрассудстве? На этот раз ты просчиталась.

— Для Гнева… ты чертовски многословен, — усмехнулась она, и в этой кривой, кровавой усмешке была спрессована вся её боль, вся её ярость и презрение.

В ответ лава из трещин в его панцире хлынула на неё не потоком, а медленной, густой, обволакивающей волной, как расплавленный металл, заливаемый в форму. Плоть на её бёдрах и животе зашипела, запарилась, затем начала чернеть и трескаться, обнажая на миг нижележащие ткани, прежде чем они тоже превратились в пепел. Запах горелого мяса, сладковатый и тошнотворный, смешался с её прерывистыми, булькающими хрипами. Боль была такой, что сознание пыталось отключиться, но она цеплялась за неё, как за якорь.

— Я спокоен, потому что в нашей победе нет сомнений, — прорычал он, и в его голосе действительно была леденящая, уверенная тишина. — Ты слишком слаба для титула Дитя Разрушений. Ты — просто раненая тварь, способная дать лишь немного отпора.

— Знаешь… — Хейва задыхалась, каждое слово давалось ценой немыслимых усилий. Зрение расплывалось, окрашивая мир в тёплые, чёрно-багровые пятна. Разум начал уплывать в глубокий, обманчиво спокойный океан небытия. — Человечество вам уже… не победить. Ядерный взрыв? Мы пережили… целую эпоху такой войны. В далёком прошлом. А вы? Выйти толпой… на одну девочку… Не зря вы — демоны. Олицетворяете всю свою… ограниченную, гнилую суть.

— Закончила? — его вопрос прозвучал неприлично тихо, почти интимно, нарушаемый лишь мягким потрескиванием его гривы, похожим на горение древнего пергамента.

— Ха… Главное… я выиграла время… для своих, — её глаза, уже почти слепые, затянутые пеленой, метнули в его сторону последнюю искру. Не страха. Гордости за себя.

Он не стал ждать больше. Одним мощным движением он поднял её, всё ещё насаженную на его раскалённое остриё, как на вертел, высоко в воздух пещеры, прямо к своей пасти. Челюсти разверзлись медленно, торжественно, обнажая адскую топку глотки, выложенную зубцами из чистой, пульсирующей магмы. Дыхание, исходящее оттуда, было не просто жарким — оно выжигало остатки кислорода, плавило сажу на камнях и заставляло её последние, инстинктивные вдохи обжигать лёгкие изнутри. Тело Хейвы, разбитое, обожжённое, с висящими лоскутами обугленной кожи и тлеющей одежды, безвольно обвисло, окончательно уступив боли и тяжести.

Но прежде чем проглотить, Ахаб совершил короткий, почти дегустационный жест. Он провёл широким, шершавым, как пемза, языком вдоль её окровавленного бока, сдирая остатки куртки и прилипшую к ране золу. Язык, раскалённый докрасна, коснулся оголённого мяса — не для того, чтобы причинить дополнительную боль (она уже была за гранью), а чтобы ощутить вкус. Вкус её крови, смешанный с пеплом, энергией Казе и той самой упрямой, человеческой жизненной силой. На его каменной физиономии что-то дрогнуло — не эмоция, а некое оценочное удовлетворение, как у гурмана, пробующего редкое, пряное вино перед главным блюдом.

Затем, без лишнего театрального жевания, он втянул её внутрь. Не укусил, а именно проглотил целиком, мощным движением глотки, создавшим разрежение. Для его семиметровой, массивной глотки её тело было не добычей, а пайком — компактным, удобным для поглощения.

Процесс был быстрым, влажным и чудовищно интимным. Звук — не хруст, а глухое, сочное бульканье, смешанное с шипением испаряющейся влаги и резким хлопком сдавленного воздуха, когда её тело прошло через мышечное кольцо его пищевода. Этот звук, приглушённый толщей земли, вырвался на поверхность искажённым, но от этого не менее окончательным — похожим на удар подземного грома по полой скале.

Наверху, над изрытым полем боя, демоническая армия замерла на долю секунды, ощутив резкое, словно обрыв струны, исчезновение того чёрного, царапающего душу пламени, что всё это время жгло их изнутри. А затем — взревела. Единый, оглушительный, пьянящий рёв триумфа, сотрясший смрадный воздух. Музыка Паймон, подхваченная тысячами других демонических горл и инструментов, сменила мотив на победный, плясовой марш, звучавший и похоронным салютом, и диким гимном истребления.

Её битва была проиграна. Но война — лишь начиналась.

И в этот же миг, будто сама Вселенная ответила на её поглощение, в легионы демонов полетели камни. Не просто булыжники, а целые глыбы, вырванные из земли с корнями и мхом, словно метательные снаряды древних титанов. Другая армия, та, что шла из крепости на помощь, так и не смогла пробиться сквозь чащу, встретив не стену, а живой, разъярённый лес. Вначале — хваткие корни, оплетавшие щиколотки и ломающие кости. Потом — ветви, сраставшиеся в непроходимые частоколы. А дальше... восставшие Энты. Древовидные гиганты, пробуждённые от многовекового сна, принялись душить, топтать и разрывать адских созданий с методичной, медлительной жестокостью.

С того самого места, где последний раз говорила Хейва с Шайзеном, поднялся десяток лесных стражей. Их ветви, толщиной с дубовые стволы, хватали пласты земли и скал и швыряли их в орду с силой катапульт. Численность демонов редела на глазах. Купол из паутины, сплетённый Археями, не выдерживал натиска, рвался с шелковистым треском, открывая зияющие бреши. Глыбы хоронили под собой проворливых чертёнков, превращали змеевидных ламий в кровавое решето. Гнилая плоть вырывалась клочьями из зомби, скелеты рассыпались, словно конструктор, а летающие твари, сбитые градом камней, один за другим падали на землю, хлопая перебитыми крыльями.

— Выстроить плотный строй! — скомандовал Гриид, и в его скрипучем голосе впервые прозвучала не алчность, а холодный расчёт.

Вперёд, гремя по земле, вышли циклопы — стена мускулов и шкур, вооружённых дубинами из цельных стволов. Они стали живым щитом, принимая на свои спины и плечи удары каменных снарядов. Глыбы разбивались о их твёрдые черепа с глухим стуком, осыпая осколками.

— Псы Цербера! Сожгите своим пламенем всех этих древолазов и того, кто посмел бросить нам вызов! Ифриты! Запускайте свои огненные ядра в ответ!

Гончие тут же ринулись вперёд. Они маневрировали в толпе, пробегая между ног циклопов, оставляя за собой полосы выжженной земли. Их пасти изрыгали не просто огонь, а жидкую серу, которая прилипала к древесной плоти энтов и горела даже под дождём из пепла. Вслед за ними ифриты, демоны чистого пламени, подняли руки. Из их ладоней полетели сгустки сжатого адского жара, оставляющие в воздухе дымные шлейфы и взрывающиеся при ударе ослепительными огненными грибами. Поле боя озарилось вспышками — оранжевыми, багровыми, зелёными от адских химикатов, — смешиваясь с продолжающим падать дождём разноцветных душ, которые всё так же упорно поглощались Гриидом.

— Samael! Khar ign-ak dul-thal krotha! — прошипел Грех Алчности, обращаясь к фигуре, парящей в небе.

Падший ангел, когда-то сошедший в бездну вместе с Люцифером, стоял на спине дракона с чешуёй цвета окисленной меди и смотрел на происходящее с холодным, не скрываемым отвращением. Его крылья, когда-то ослепительно-белые, теперь были покрыты узорами, похожими на потрескавшуюся позолоту и копоть.

— Не разговаривай со мной, — его голос был тихим, но прорезал грохот битвы, как лезвие. — Я подчиняюсь напрямую Греху Гордыни, а не твоим алчным желаниям. Приказ Владыки выполнен — Дитя Разрушений пало. До остального... мне дела нет.

Его дракон, с зловещим зелёным отблеском в глазах, рванул с места, проносясь над головами демонов так низко, что пламя с его крыльев опалило спины нескольким ифритам. Он прожигал себе путь сквозь остатки паутины, без усилия разрывая липкие нити, и устремился в сторону отдалённых пещер, где трёхглавый Цербер вершил свой суд над душами, вместо бывшего стража второго круга — Анубиса.

Гриид, оставшийся без поддержки небесной силы, лишь скрипя сжал челюсти. Он выдвинул вперёд обе костлявые руки, и золотистая аура вокруг него расширилась, радиус поля поглощения увеличился втрое. Души, падающие с неба, теперь изгибались в полёте, словно железные опилки, притягиваемые магнитом, и устремились прямо к нему, исчезая в складках его мантии с лёгким звенящим шелестом — звуком, похожим на падение золотых монет в бездонную копилку.

Он создал по всему Миру множество потайных хранилищ, включая карманное измерение алчности, где копил не просто богатства, а саму суть ценности. И с каждой украденной жизнью, с каждой монетой в его гробнице — его мощь росла.

Но вместе с силой приходила паранойя — тень, которая давила на разум. Грех Алчности не знал своего лимита. И если хранилища переполнятся... лишнее богатство начинало переливаться в его собственную мантию жизни, утолщая её, делая неповоротливой, тяжёлой, подобно тому, как Гнев обрастал лишней базальтовой коркой. Так, сам не осознавая того, он мог задушить себя собственным сокровищем, став вечным, неподвижным идолом своей жадности.

И как раз в этот миг в космосе, над самой атмосферой, произошёл яркий, режущий глаза всплеск энергии. Не душа — нечто большее, сконцентрированное и целенаправленное. Он пронзил пелену смога, озарив кровавым светом поле боя.

— Сильная душа? — прошипел Гриид, и в его пустых глазницах вспыхнул алчный огонёк. Иссохшие руки с длинными когтями потянулись к небу. — Давно я таких не видывал... И в какой же монете отчеканится твоя суть?

Он усилил притяжение до предела, направив всю жажду на этот яркий сгусток. Воздух затрещал от напряжения, даже некоторые низко летящие демоны сбились с курса, притянутые сторонней силой. «Душа» послушно изменила траекторию, устремившись к нему с нарастающей скоростью... и оказалась вовсе не душой.

Это был сфокусированный луч «Небесного Черепа», выпущенный на предельной мощности. Он ударил прямо в центр его золотистой мантии с сухим, рвущим звуком, словно гигантский молот ударил по колоколу. Золотые, серебряные и платиновые монеты, материализовавшиеся из сгустков украденной энергии, посыпались из пробитой оболочки настоящим ливнем, заполняя пространство у его ног звенящей, быстро растущей горой. Гриид, оглушённый ударом и потерей сокровищ, пошатнулся, едва удерживая равновесие.

— RAK-GA!! — завыл он, не словом, а чистой яростью утраты, брызнув слюной, которая, падая, застывала в воздухе крошечными самоцветами.

Не прошло и десяти секунд, как последовали остальные залпы. Теперь они били не по нему, а по плотным рядам адской армии. Лучи резали толпы, испаряя чертенят, прожигая дыры в шеренгах циклопов, выкашивая целые отряды. Хаос, который до этого царил только на земле, поднялся на новый уровень. Демоны, лишённые единого командования и ослеплённые внезапной атакой с неба, в панике начали отступать, давить друг друга, разбегаться туда, откуда пришли — в трещины, пещеры, любые щели, лишь бы скрыться от этого карающего света.

— Kharazh rak-um thal! Ghor-Ath zun-ak dul-ur Kharazh magr-ga na! — выкрикнул Гриид, восстанавливая целостность мантии. Но цена была велика — половина только что накопленных сбережений ушла на починку. Он в бессильной ярости смотрел в небо, на ускользающий силуэт корабля. Он не видел способа достать тех, кто был недосягаем, кто бил с дистанции, на которой его алчность была бессильна.

И в этом заключалась горькая, всепроникающая ирония. Сам их Создатель всегда предостерегал о этих существах, способных подняться слишком высоко, вне зоны досягаемости когтя или поглощающей пасти. Он боялся их сам. Потому и приказывал душить в зародыше, мучить и убивать при первой возможности, сгонять с трона прежде, чем они осознают меру своей силы.

И сейчас, глядя на охваченную паникой армию и на дымящуюся, подобно ране, пробоину в небесах, Гриид впервые за долгие эоны почувствовал дыхание этого чужого страха — страха своего повелителя, отражённое в собственном бессилии.

— Ха-ха-ха! Алчный Дядя, а у тебя, я смотрю, проблемки? — звонкий, насмешливый голос прорезал грохот и звон монет.

Из-за костров, сложенных из ещё дымящихся демонических трупов, вышла девочка. Она была невысока, одета в покусанный обрывок, что когда-то могло быть изящным платьем. На её лице играла беспечная, почти безумная улыбка.

— Пирория? — Гриид повернул к ней свою высохшую маску, в пустых глазницах мелькнуло раздражение и осторожность.

— Эх, вроде Грехи, прям целые князья тьмы, повелевающие целыми легионами, а на деле... такие бесполезные, когда дело доходит до чего-то свыше вашего понимания.

Гриид лишь издал скрипящий звук, но не ответил. Перечить ей — значило перечить напрямую воле Люцифера, самому могущественному существу в Преисподней, чья истинная сила была сокрыта за семью печатями смирения. Формальный Владыка-Дьявол уступал ему в силе, а возможно, даже Греху Зависти, что дышал ему в затылок, являясь его вечной тенью.

В это время главное орудие «Небесного Черепа», сгустив в своём жерле остатки энергии, издало нарастающий, угрожающий гудящий вой.

— Пли! — скомандовала Лайла, резко опустив руку. Её голос на мостике был хриплым от напряжения. — И пока вы все тут стоите, хоть кто-нибудь видит Хейву среди всей этой мерзости?!

Ответом была лишь статичная тишина и пульсирующая на экранах точка прицеливания, наложенная на золотистую ауру Греха.

Внизу, Пирория, будто почувствовав момент, глубоко вдохнула, раздув щёки. Затем одним лёгким, неестественно стремительным движением она запрыгнула на плечо ошеломлённого Гриида, используя его как трамплин, и, оттолкнувшись, кувыркнулась в воздухе, приземляя того спиной прямо в его звенящую гору золота. Монеты разлетелись фонтаном.

— В-у-у-ух! — выдохнула она, и из её рта вырвался не просто ветер, а сжатый вихрь, создавший вокруг неё миниатюрное, бешено вращающееся торнадо. Оно придало ей чудовищное ускорение, и она, словно живой снаряд, ринулась навстречу нисходящему с неба лучу смерти.

В её сжатом кулачке вспыхнуло фиолетовое пламя — не адское, а нечто иное, звёздное и неустойчивое. Оно отбрасывало на её лик блики, похожие на сломанные отражения далёких созвездий.

Столкновение двух сил было не взрывом, а молчаливым апокалипсисом. На миг всё вокруг — дым, пламя, тени — исчезло, поглощённое ослепительно-белой сферой, которая на короткое, вечное мгновение придала Мёркролису призрачный дневной свет. Затем сфера схлопнулась, выбросив ударную волну, которая повалила уцелевших демонов и заставила корабль на орбите дрогнуть.

Пирорию отбросило вниз, как куклу. Она перевернулась несколько раз в воздухе, бессознательно смягчая падение спонтанными порывами ветра, и врезалась в чёрствую почву с таким грохотом, что земля расступилась глубокими, лучеобразными трещинами. Она мгновенно вскочила на ноги, отряхивая с себя пыль и осколки камней, и одарила округу своим маниакальным, довольным оскалом, полным острых, как иглы, зубов.

— Что ж, это дало нам передышку, госпожа, — её голосок прозвучал почти деловито. — Хотя сомневаюсь, что их это надолго остановит.

— Жалость от таких берёт, — отозвалась та. — Не могут схлестнуться в честной, прямой битве, прячутся за сталью и дальнобойными игрушками. Мой отец всегда говаривал, что люди — та ещё заноза в заднице, которую не вытащить ни клещами, ни магией.

К ним, бесшумно опустившись на опалённую землю, подошла Инферналия. Её тело было окутано дымкой живого пламени, а перепончатые крылья и гибкий, заострённый хвост лишь недавно втянулись в спину, оставив на коже дымящиеся рунические шрамы. Она потянулась, с наслаждением выгибаясь, и кости её хрустнули, как горящие ветви.

— О! Повеселилась? — Пирория повернулась к ней, сияя.

— К сожалению, недостаточно, чтобы утолить всю свою... ненависть к ней, — в голосе Инферналии зазвучала горечь. Её взгляд упал на довольное личико младшей. — Но навредить по-настоящему я не могла. Не та оказалась... ситуация. Это ты прикончила Дитя Разрушений? — сразу она перевела тему.

Девочка не ответила сразу. Она медленно перевела взгляд на зияющую, дымящуюся воронку, уводящую вглубь планеты — туда, где всего несколько минут назад бушевала битва. На её лице на миг промелькнуло нечто, похожее на детское любопытство, смешанное с голодом.

— Был бы тут мой папаня, то никто не пострадал бы так... скучно, — наконец сказала она, облизнувшись. — А вот отсутствию сразу трёх Грехов он явно рад не будет. Особенно такому... затратному, как Гнев.

На её губах вновь выступили острые, неестественно белые зубы, будто прося добавки после недавнего «перекуса». Огонёк в её глазах разгорелся ярче, превратившись в два горящих уголька. Не говоря больше ни слова, она развернулась и уверенно зашагала в сторону кратера — туда, где в каменных недрах покоилось то, что ещё недавно было их общим противником. Её стопы оставляли на обугленной земле лёгкие, тлеющие следы.