Глава 134. "Тени мотыльков".

Стук больших шестерней над головой пробудил Джозефа от тревожного сна.

За окном вагончика подвесного монорельса (первого в Энсильвании инженерного чуда, состоящего из пяти вагонов фуникулерного типа) проносятся хвойные шапки густых пограничных лесов, уже обдуваемых ледяным ветром приближающихся гор. Монорельс, соединяющий границу Империи и разветвленную сеть Энсильванских вокзалов, стал первым воздушным туристическим путем, привлекающим богатых чинушей и прочие сливки к созидательной прогулке с видами на древние замки, по пути в пансионаты и санатории глубинки полудикого государства.

Люпин же, в сопровождении большой походной сумки, в которую без труда поместится небольшой человек, поднимается к горам с единственной целью - замок Добрэ. Старые руины близ деревни с непроизносимым названием, где должно быть что-то важное, ну, или хотя бы следы чего-то важного, что поможет Реду поскорее распрощаться с меланхолично-успокаивающими пейзажами Энсильвании.

Пристегнув наручником сумку к ручке обитого дорогой тканью кресла, он встал, направившись в ресторанный вагон, желая побыть наедине со своими мыслями, отгородившись от прочего мира.

...

Ресторан обставлен по всем традициям имперского аскетизма и минималистичной вычурности. Обивка, музыкальный автоматон, пара столиков по левую руку, напротив панорамного окна и бар по правую руку с механическим официантом... Это не автоматон, точнее не классическая машина империи. Изящные плавне изгибы, шум пружинок и стук ходовой на рельсе встроенной в пол, а ещё замочная скважина в груди под специальный ключик.

Наследие одного чудака пропавшего давным-давно мастера. Кажется он оставил ещё заводной поезд и пару автоматонов в виде мамонтов, суть работы которых понять не смогли до сих пор.

Люпин сел в пустом ресторане за бар, безучастно окунаясь в омут собственных ощущений.

Осталось немного... Одну склянку крови он получил авансом, осталось четыре за убийство мотылька, а после ещё две разновидности крови... Его служба почти подошла к концу...

Что ждёт его после? Самозабвение в посмертии? Это было бы лучшим и единственным из приемлемых вариантов, ведь вернуться к бытию человеком он точно не сможет... Разум безвозвратно пошатнулся, душа истлела, а сознание надломилось... Он стал лишь тенью человека, страдающего от одиночества и тоски по совершенным ошибкам... Все реже глазам мысли открываются картины прошлого, где он и Джейн проводили беззаботные дни, флиртуя и творя свою неповторимую историю верстальщицы и художника. Он не может вспомнить изгибов ее тела, особенностей поведения или лица, не может даже заставить себя сокрушаться о потере той единственной, принимающей его таким, каков он был - больным рассудком неудачником, страдающим от расплода личностей, а может и шизофрении... А может и не было иных сознаний в его голове, кроме его собственного? Где же та грань, когда здоровый дух считается проказой? Был ли он здоров когда-то? Был ли болен по настоящему?

Истина лишь в том, что Джейн боле не трогает его переживаний. Он оставил ее, смирился с одиночеством и позволил болоту беспамятства утопить ее светлый образ в крови. Люпин не заслужил прощения, не заслужил помилования или хотя бы покаяния... Лишь в смерти мятежная душа обретёт долгожданный покой...

— Выпить налей. Бурбон.

Гадкое пойло, как и прочее... Он не опьянеет, не почувствует больше голода, страха или боли... Человек ли он ещё или уже безликое чудовище на привязи ещё большего чудовища?

Пустые рассуждения, не ведущие к ответам. Люпин одинок в своем паломничестве в никуда.

— Два.

Он медленно, даже нехотя повернул голову. Жёлтая шляпка, очки и крупные серьги, дорогое жёлтое платье, будто со страниц модных журналов имперского подиума. Выбритый череп Эзры Фалькович встретил его мягким взглядом и приветливой улыбкой.

— Здравствуй, Эзра.

— Мистер Люпин.

Она подняла поданый стакан, отпив, оставив лёгкий след помады того же невероятно жёлтого оттенка.

— Решила посмотреть горы?

— Люблю иногда выбраться на свежий воздух, да и природа тут действительно красивая, не думаешь?

Люпин грубо разорвал маску, залив в себя весь стакан.

— Повтори.

— Два.

Горечь влилась в горло, обжигая и возвращая Люпина в краткий миг студенческой молодости... Тогда организм был крепче, а помои вкуснее.

— Эзра...

— Да, мой милый?

— Ты счастлива?

— ...

Будто на мгновение замерла музыка, вагон и даже автоматон, совершенно не ожидавший столь несвойственного нынешнему Люпину вопроса. Даже Эзра вскинула брови, замерев. Никто не ожидал такого вопроса и все же это было весьма ожидаемо в текущей апатии Джозефа.

— Рано говорить о счастье, мой дорогой. Сперва нас ждут великие свершения. Выпьем за это?

Она подняла стакан, протянув его Люпину. Они чоккнулись и на минуту другую каждый ушел в свои мысли.

— Эзра...

— Да, душа моя?

— Ты несчастна?

И снова мир замер. И снова Фалькович впала в краткий ступор подбирая более артистичное высказывание.

— Мистер Люпин, в какую игру вы играете, со мной?

— Помнишь нашу первую встречу в галерее?

— Помню. Мало что изменилось, если ты об этом. Я все ещё твоя большая фанатка, хоть твои картины больше не радуют мой глаз.

— Мне тогда показалось, что ты невероятная. Чувства столь глубокие и необъяснимые заполнили меня, что я готов был разорвать себя на куски, лишь бы ты осталась рядом.

— Джозеф, это совершенно не похоже на твою нынешнюю роль в наших отношениях, тебя что-то тревожит?

— Да, Эзра... Есть вещи, которые я хочу обсудить.

— Я всегда слышу тебя и слушаю очень внимательно, мой милый.

Ред повернулся к Фалькович, впившись потухшими глазами живого мертвеца в ее фарфоровую кожу без единого изъяна.

— Мне довелось общаться с Людвигом Картером.

— Ох, не забивай голову этим простаком, Джозеф! Мальчишка способный, но его самоуверенность погубила его, забудь.

— И все же я застал его последние мгновения. Я видел истину, Эзра. Я видел...

Фалькович с максимально серьезным видом остановила его жестом, осушив стакан.

— Абсент пожалуйста.

— Два.

— Джозеф, не говори того, о чем мало что понимаешь.

— Я был там.

На секунду зрачки Фалькович расширились и дыхание сбилось, она занервничала.

— Брось. Ты хотел поговорить о своих бреднях?

— Нет.

Она снова отвернулся, рассматривая жижу в стопке.

— Эзра, я люблю тебя.

— ...

— ...

...

Минут десять они оба сидели молча, слушая лишь гул автоматона, мягкую музыку и шелест колес над головой. Впервые за долгое время, Фалькович не знала что сказать. Потерявший всякую волю к жизни Люпин оказался для нее сейчас в высшей мере непредсказуемым хаосом.

— Эзра...

— Что, мой милый?

— Ты счастлива?

— О чем ты наконец говоришь, Джозеф? Я... Не могу понять ход твоих мыслей.

— Я знаю, как тяжело тебе на душе, знаю как долго ты притворяешься... Ты театрал, но ты несчастна. Скажи, я прав?

— С чего же ты взял это, друг мой?

— Я видел истину, Эзра. День, когда ты прокляла меня, стал началом долгого учения оккультизму и пиком стало исчезновение мастера Людвига. Он тоже видел, но не вынес этого, а я...

— Джозеф...

— Подожди. Я видел как несчастна ты, как тяжело тебе проживать эти бесчисленные дни, но скажи мне... Ты хоть когда-то была в этой жизни счастлива?

— Сегодня ты объят романтичными настроениями, мой дорогой? Думаю ответом на твой вопрос, будет день нашего знакомства. Тогда я действительно была счастлива и это не притворная игра.

— Я тоже. Я не могу больше думать ни о Джейн, ни о любой другой. Лишь ты заимаешь мои мысли и лишь к тебе стремятся мои чувства.

— И к чему ты ведёшь, Джозеф?

— Скитаясь по миру, я понял кое-что...

— Поделишься?

— Бурбон.

— Два.

Люпин не думал о словах и не подбирал их. Кристально чистый разум отринул все лишнее, отдавшись воле случая. Уже не важно, правильные ли он совершил выборы в прошлом и правильно ли поступит в будущем. Есть обыкновенная человеческая тяга ко всему человеческому. Есть он и есть Эзра и его тянет к ней, сколь сильно бы он не противился неизбежной истине, а она его судьба ровно так же, как и судьба капли дождя упасть с неба на землю.

— Нет. Иначе игра станет неинтересной.

— Ох, и у кого ты научился так подло дерзить?

— В студии с желтыми картинами я и не тому научился.

Она усмехнулась, как бы случайно предвинув свою ладонь ближе к Люпину. Он же ответил взаимностью и сплел пальцы в жёлтой перчатке с ее в замок.

— Я принесу счастье в твою душу, Эзра.

— Было бы замечательно, но не бери на себя слишком много, мой милый.

— Ты лишила меня выбора. Твой знак отпечатался у меня в мозгуч лишив спокойной жизни.

— Ненавидишь меня?

— Люблю. И буду любить, пока не растворяюсь в небытии.

— ...

Люпин снова взглянул на Эзру, но вместо привычной лукавой надменности, самоуверенности сверхъестественного существа, увидел лишь растерянную женщину неопределенного возраста, в глазах которой читается непонимание и даже надежда. Будто школярная девка, ещё верящая в бессмертную, вечную любовь, она обжигает ледяной разум Джозефа огнем... Надежды? Это тот взгляд, которого он никак не ожидал и в порыве чувства, неловко придвинулся ближе.

...

Короткий поцелуй поставил точку в этом маленьком откровении. Стоило лишь бледной ладошка коснуться лица убийцы, как маска пропала, и вот вновь тот самый художник коснулся губ потусторонней рекитерши. Короткий, но очень важный поцелуй.

...

Не расцепляя ладоней, они ещё какое-то время посидели в тишине. Каждый понял что-то своё и сознался себе в чем-то. Люпин остался одиноким, но все же нужным лишь ей одной, а она... Осталась все той же, но нуждающейся лишь в нем одном. Пара пожелтевших душ, желающая друг друга куда больше, чем то может позволить себе обычный заурядный человеческий ум.

...

— Эзра?

— Да, мой милый?

— Ты знаешь что-то о мотыльке?

— Знаю. А сам что думаешь?

— Это неестественное существо, но не по моей специальности. Слухи, расплывчатые описания, неясная природа... Я бы сказал он - городская легенда.

— Не в бровь, а в глаз, Джозеф. К сожалению я даже знаю кто создал это недоразумение... Хочешь послушать?

— Я всегда рад тебя слушать, но сейчас меня больше волнуют полезные факты.

— Ах, вся твоя романтичность испарилась, какая трагедия... Бармен, абсент!

— И бурбон.

— Эта бессмыслица основана на тех же принципах, что и неказистые недолюди с частичкой космоса, ты встречал таких.

— Те, что со странными головами?

— Да-да. Обычные сверхмассивы информации, наслоенные друг на друга без какой-либо логики и смысла. Мотылек такой же, но в куда более скромных масштабах.

— Я смогу его прикончить?

— Быть ты обывателем - я бы рассмеялась, но ты Джозеф Люпин. Ред! Конечно ты размажешь это ничтожество.

— Отрадно слышать. И все же... Твой знакомый смог придать слуху вполне осязаемую форму, как бороть с тем, чего нет?

— Среди оккультных наук, есть такая книжка... "Дорога во сне" кажется...

— Да, читал. Утомительный талмуд... Думаешь тут пригодятся принципы работы со снами?

— Сон - такая же мысль, пусть и более неосознанная. Если можно контролировать сюжет сна, то то же равно и для мысли. Ты справишься, верь в себя.

— А ты, веришь в меня?

Их глаза снова встретились и лукавый оттенок вновь заиграл в жёлтых зрачках, но что-то незаметное в Эзре поменялось. Люпин готов поклясться, что почти материнская теплота появилась в облике его спутницы. Такое тепло он видел лишь в Джейн и уже не думал ощутить столь сильное чувство причастности. Его мертвое сердце неслышно дрогнуло.

— Я верю в тебя больше, чем в кого-либо ещё. Не смей боле сомневаться ни в себе, ни во мне, если не хочешь меня оскорбить, паршивец.

Спустившись со стула и потянув в центр зала за собой Эзру, он закружил ее в лёгком танце, вздымая подолы лёгкого простого платья.

— Смею ли я оскорбить ту, что украла мое сердце, мисс?

— О, мистер изволил флиртовать? Не боишься обжечься?

— Твои ожоги, что поцелуи и ими я с радостью покрою свое тело.

— И где ты научился так льстить? Я помню тебя ползающего на полу и молящего о чуде, помню ярость в твоих глазах, но сейчас...

Она не успела договорить. Люпин заключил ее в долгом, на этот раз поцелуе, продолжая кружить в ненавязчивом танце. Привкус кисловатого, почти лимонного оттенка разлился по вагону, а Люпин отдался порыву, почти поднимая диву на руках.

— Джозеф...

— Ещё немного.

Наконец Фалькович вырвалась из натиска губ убийцы, но не из крепких объятий.

Как же так вышло, что сверхъестественное существо позволило обращаться с собой, словно с обычной женщиной? Не могла же любовь в действительности тронуть сердца выбритой бутлегерши?

— Засранец... Ладно, дам тебе небольшую подсказку... Но тебе она не понравится.

— Я не просил.

— Помолчи ка! Мотылек будет тянуться на свет, но лучше бы тебе попросить о помощи второго.

— Все же он желанней для тебя, нежели я?

— Прекрати... Не заставляй меня говорить очидные вещи, мальчишка...

Она наконец смогла вернуться за бар, подперев голову рукой и свердя Люпина влюбленным взглядом, будто бы уже чуть пьяным.

— Эзра, скажи, что нас ждёт по окончании пути?

— Кто знает... Иногда мне страшно думать, что будет, если мое желание исполнится, но все же я стремлюсь к нему...

— Останемся ли мы вместе? Без тебя и во мне смысла не будет.

Она взяла его руку и прислонила к своей щеке, лбтираясь словно кошка, желающая оставить запах на дорогой сердцу вещи.

— Дурачок. Никогда я уже тебя не оставлю, забыл разве, ты продал мне свою душу.

— Поздно сожалеть. Я приму свою судьбу с гордо поднятой головой.

— Большего я не смею просить, мой милый Джозеф.

Он сел рядом, пребывая в слегка приподнятом духе все ещё ощущая привкус Фалькович на губах.

— Так что там с историй мотылька?

— Боже, ты слишком резко меняешь тон беседы! Где твои манеры, мистер Люпин?

— ...

— Бармен, теплого вина. Все же Энсильванская выпивка прекрасна... К твоему вопросу - мой дорогой друг, хм... Наверно я могу назвать его семьёй в какой-то мере, любитель и пропагандист весьма неоднозначных теорий общественной психологии. Слышал когда-то о теории волн?

— Нет.

— Не удивительно, пару столетий назад в землях КПСС запретили его труды, ну да неважно. Суть в управляемом хаосе. Мой дорогой родственник болезненно убежден, что лишь через провоцируемые хаос можно направить общественное сознание в нужное русло. Впрочем это не важно... Сейчас же появление этого мотылька я считаю его вмешательством.

— Зачем тогда помогаешь мне?

— Безрассудство толкает сердце на нелепые поступки. Разве могу объяснить почему соль соленая а дождь не льется с земли в облака? Я не знаю, Джозеф... Пусть каждый из нашей непутёвой семьи делает свою работу и меня это устроит.

— Какая же работа у нас?

— Иногда я и сама забываю, чего именно так жажду достичь... Мои дорогие "братья" - идейные бараны, упертыве в крайностях своих подходов, но я, как видишь, страдаю другим пороком.

Она вытянула руку, проведя тонким пальцем по щеке Люпина, нежно улыбнувшись. У школярной девки и то бабочек в голове меньше, чем у непоколебимой Фалькович... И вот эта баба в свое время угнетала неукротимой доминацией Джозефа? Вздор...

— Заселилась я. Была рада с тобой поболтать.

— Мы ещё встретимся?

— Я всегда рядом. Стоит твоему сердцу лишь захотеть...

Развернувшись в дорогу выхода, ее почти сразу накрыли руки, заключив в объятьях. Люпин прижался головой к ее голове, словно щенок.

— Ты снова бросишь меня одного.

— Где же твоя гордость, мастер Люпин?

— К черту гордость. Ты нужна мне как никогда прежде.

— Даже если я просто плод твоего больного сознания?

— Будь ты хоть рябью на воде, хоть бредом. Эзра, у меня не осталось никого кроме тебя.

— Потерпи ещё немного. Скоро все закончится.

Люпин вздохнул, моргнув лишь на краткий миг, но стоило открыть глаза, как он уже сидит в одиночестве за баром.

Вагон опустел и даже музыка потеряла былую складность и звучность.

— Потерпеть? Как долго ты будешь играть со мной?

Бармен непонимающе склонил голову, не понимая заказа, а редкие пассажиры за столиками, появившиеся будто из воздуха, с непониманием уставились на ряженного дуралея, болтающего со стаканом бурбона.

Люпин же узнал что хотел и наконец это нелепое задание обрело хоть какую-то ясность.

Хорошо, что Фалькович больше не в силах проникнуть в его голову, читая мысли. Оккультизм принес свои результаты и то, что он узнал от мастера Людвига помогло ему понять природу Эзры и ей подобных тварей.

Неприятный холодок пробежался по бороздам мозга Люпина, когда очередной стакан бурбона обжог горло. Либо он переиграли бритую бабу, либо она поглотит его...