Глава 91

«Кровь на руках, о которой не помнит даже небо»

Часть 1

Ли Вэймин смотрел на стоящего перед ним человека и чувствовал, как внутри всё сжимается в тугой узел. Кисть, почерк, голос, улыбка, — всё это принадлежало Хуа Ли. Но этого не могло быть. Он точно знал, где находится его друг. Несколько дней назад он получил от него письмо, в котором говорилось о его местонахождении. Мужчина был на другом конце Поднебесной, в центральных провинциях, по делам, которые господин Ли сам ему и поручил. Расстояние между ними — тысячи ли. Даже на самой быстрой лошади, даже с помощью духовных сил, он не успел бы добраться сюда за такое короткое время.

От этого осознания, Вэймин почувствовал, как холод разливается по спине. Он сталкивался с иллюзиями раньше и прекрасно знал, как они работают. Морок, наведённый искусным заклинателем, мог обмануть глаз, слух, даже память. Мог заставить увидеть того, кого ты хочешь увидеть. Мог сыграть на твоих слабостях, чувствах и боли. И тот, кто стоял перед ним, явно знал, куда бить.

— «Это не Хуа Ли, — подумал мужчина, и эта мысль отрезвила его, словно ушат ледяной воды. — Это кто-то другой. Кто-то, кто знает о нём. Кто-то, кто видел и изучал его. И теперь использует этот образ, чтобы сбить меня с толку. Словно знает, что моё состояние не стабильно, и я могу ослабить бдительность...».

Он заставил себя дышать ровнее, а сердце — биться медленнее. Император не мог позволить себе поддаться. Не мог позволить эмоциям взять верх. Если это иллюзия — значит, где-то рядом есть тот, кто её создал. И он ждёт, когда Ли Вэймин опустит руки, поверит в происходящее, сделает шаг вперёд и попадёт в ловушку.

Господин Ли медленно перевёл взгляд с лица незнакомца на его ладони. На кисть. На то, как он держит её: уверенно, привычно, словно родился с ней и никогда не выпускал из рук. Слишком уверенно… слишком правильно. Настоящий Хуа Ли делал это иначе: чуть расслабленно, с лёгкой небрежностью, которая выдавала в нём художника, а не воина. Этот же держал её, как оружие, как бездушный инструмент. Это никак не сходилось с характером его друга.

— «Он не Хуа Ли, — повторил Вэймин про себя, и в его взгляде зажглась холодная, сосредоточенная ярость. — Он играет роль. Но играет плохо. Слишком старается. Слишком хочет, чтобы я поверил...».

Император выпрямился. Его плечи расправились, спина стала прямой, а глаза сузились, изучая незнакомца так, как изучают противника перед боем. Мужчина больше не смотрел на него как на друга. Он смотрел на него как на врага, который посмел использовать этот светлый образ в своих грязных играх.

— И чего же ты молчишь? — спросил незнакомец, слегка усмехнувшись. — Язык проглотил? — но ответа он так и не получил, так как его собеседник ушёл далеко в себя, не позволяя ему проникнуть в своё сознание.

— «Кто ты? — думал Ли Вэймин, не сводя с него глаз. — Иллюзия? Морок? Или кто-то, кто действительно умеет менять облик? В любом случае — ты не он. И я это докажу...».

Он сделал шаг вперёд, медленно, осторожно, готовый в любой момент отразить удар. Его рука снова легла на рукоять меча под плащом. Он не выхватил оружия, но был готов, сосредоточен, и... насторожен.

— «Ты хотел, чтобы я поверил, — подумал господин Ли, глядя в посиневшие губы и бледные глаза. — Я не позволю тебе играть с моей памятью. С моей болью. С моим другом...».

Он остановился в двух шагах от незнакомца и заговорил тихо, даже вежливо. Только этот жест выглядел так, будто бы он готовится к удару, а не к откровенному разговору. — Ты не Хуа Ли. Я не знаю, кто ты, и зачем это делаешь, но тебе нет веры. И я уж точно не позволю водить себя за нос.

Мужчина рассмеялся, будто услышал детскую шутку. Он сделал шаг назад, потом ещё один, и вдруг, не отрывая взгляда, обернулся и пошёл вокруг императора. Медленно, спокойно, с открытой для удара спиной. Ли Вэймин напрягся. Это было не безрассудство, — это было нечто иное. Тот, кто подставляет спину врагу, либо глупец, либо настолько уверен в своей силе, что не боится. А этот не выглядел глупцом. Слишком плавные движения, неестественно ровный голос и до боли знакомая улыбка.

— «Что он делает? — пронеслось в голове. — Провоцирует? Играет? Или проверяет меня?..»

Незнакомец обошёл его по кругу — раз, другой. Его шаги были бесшумными, почти невесомыми. Казалось, он не шёл по земле, а плыл над ней. Вэймин не поворачивал головы, но следил за ним краем глаза. Он не мог позволить себе потерять его из виду. Каждый мускул его тела был натянут, как тетива. Каждый нерв — обнажён. Он чувствовал, как холодный пот стекает по спине, как сердце бьётся где-то в горле, а воздух в лёгких становится тяжёлым и густым.

— А я и не представлялся этим именем, — послышался мягкий и вкрадчивый ответ. — Это ты сделал такие выводы. Неужели, настолько не доверяешь собственному товарищу, что видишь его во мне?

Ли Вэймин вздрогнул, как осиновый лист на ветру. Эти слова ударили его не в лицо, не в грудь, а куда-то глубже. Туда, где было спрятано то, о чём он не хотел думать. Этот человек был прав. Он сам, своими руками, мыслями, страхами... сделал этот вывод, и увидел в нём Хуа Ли. Не незнакомец ему это сказал. Он сам, но… почему?

Почему он сразу подумал о нём? Почему память, сердце, инстинкты потянулись именно к Хуа Ли? Почему из всех знакомых людей, из всех друзей, которых имел, он увидел… его? Почему не кого-то другого? Почему не Джиана, не Су Гуйина? Почему именно тот, кого он знал лучше всего, и кому доверял больше всех?..

— Ты... — начал господин Ли, но голос его сорвался. Он не знал, что сказать, что думать, и что чувствовать...

Человек в капюшоне снова беззвучно усмехнулся, а затем сделал то, чего Вэймин никак не ожидал: он подошёл к нему вплотную. Так близко, что мужчина чувствовал запах его одежды — сырой, затхлый, как из старого склепа. Зато теперь можно было разглядеть каждую морщинку на бледном лице, каждую трещинку на посиневших губах, и каждую прядь бледных волос. И прежде чем господин Ли успел отреагировать, незнакомец поднял руку и щёлкнул его по носу, как старый друг, который привык дурачиться.

— Ну вот, а ты говорил, что у меня не получится водить тебя за нос, — произнёс он, и его губы растянулись в улыбке. И без того сухая кожа потрескалась еще сильнее, образовывая кровавые разводы, которые скапливались в уголках рта.

Ли Вэймин не был тем, кто позволяет застать себя врасплох. Его рука метнулась к поясу прежде, чем разум успел осознать движение. Пальцы коснулись рукояти меча и мир вокруг замер, дыхание остановилось, время застыло. Он не выхватил оружие — он его выпустил. Клинок вылетел из ножен со свистом, который разрезал ночную тишину, как крик ястреба, падающего с небес. Лезвие сверкнуло в лунном свете, словно оно было выковано не из стали, а изо льда. Меч описал дугу, быструю, неуловимую, и воздух вокруг него задрожал, точно от жара. Мужчина не думал. Его тело двигалось само. Рука вела клинок стремительно, оставляя за собой тонкий след, глаза видели цель, а сердце билось ровно, как барабан.

Тёмная фигура отскочила почти мгновенно, но недостаточно быстро. Кончик клинка прошёл в одном фэне от его горла. И только тогда Вэймин увидел, как несколько прядей его бледных, как старый пергамент, волос, медленно отделились от головы и, кружась, опустились на землю. Они падали медленно, словно не хотели расставаться с хозяином.

Император стоял, держа меч наготове. Его поза была безупречной: спина прямая, ноги на ширине плеч, клинок направлен вперёд. Он дышал ровно, сохраняя спокойствие. Но внутри него всё кипело, и бушевал настоящий ураган. В его голове что-то кричало, рвалось наружу и требовало ответов, которые он планировал добыть силой, раз словами не получалось.

— Надо же, — произнёс незнакомец, и в его голосе послышалась насмешка, смешанная с чем-то похожим на удивление. — Теряешь хватку. Раньше бы ты не позволил даже дыхнуть в твою сторону. А сейчас...

— Раньше? — Ли Вэймин нахмурился. Его голос звучал резко, грубо. — Мы встречались? О чём ты?! Я не поведусь на твои иллюзии...

— Иллюзии? — он от души рассмеялся, но в этом смехе не было радости. Только что-то тёмное, грязное, как вода в болоте. Что-то древнее, застарелое, как рана, которая так и не зажила. — Тогда почему ты так напуган? Я слышу, как бьётся твоё сердце, как кровь шумит в ушах. Ты дышишь чаще, чем нужно, и стоишь, как натянутая тетива. Неужели... ты перестал доверять сам себе, небожитель?

Последнее слово он выплюнул, как что-то противное, словно оно жгло ему язык. Как что-то, что он ненавидел всей душой. И в этом было столько презрения, злобы и… обиды, что господин Ли почувствовал, как в горле образовался склизкий комок. Мужчина смотрел на него и чётко осознавал: этот человек знает его. Не просто знает — он знал его раньше, причём очень давно. И эта встреча — не случайность.

Это было что-то другое, и оно пришло за ним. И Ли Вэймин, Хранитель Водных Врат, тот, кто не боялся ни богов, ни демонов, — впервые за долгое время почувствовал, как липкий страх заползает ему под кожу. Император сжал рукоять меча крепче. Он не позволял панике взять верх над разумом.

— Кто ты? — спросил он, и его голос, твёрдый и властный, разнёсся по округе, заставляя птиц взмыть к небу с резким криком. — И почему ты пришёл сюда?

Человек в капюшоне склонил голову на бок, а его улыбка стала только шире. — А ты не помнишь? — спросил он пугающе ласково. — Не помнишь, кем ты был? Не помнишь, что натворил? Не помнишь... меня?

Он сделал шаг вперёд. Потом ещё один, и Вэймин, отступил. Всего на один шаг. Но этого было достаточно, чтобы незнакомец самодовольно присвистнул, а после ухмыльнулся. Кажется, он постепенно добивался того, чего жаждал больше всего. Зерно смятения начинало давать свои корни в благородном сердце сына Неба.

— Вот мы и посмотрим, — прошептал он, — как ты будешь выкручиваться теперь.

Ли Вэймин сам не понял, что заставило его отступить назад. Это не было осознанным решением. Тело среагировало раньше разума, повинуясь какому-то животному инстинкту, который просыпается лишь в присутствии смертельной угрозы. Ноги сами сделали шаг, другой, прежде чем он успел осознать, что происходит. Эта растерянность, секундная, мимолетная, стала роковой — она дала этому человеку фору.

Тот не бросился вперед, не сделал резких движений. Он просто плавно шагнул ближе, словно хищник, знающий, что добыча уже не уйдет. Пространство между ними сократилось до расстояния вытянутой руки, а затем и вовсе исчезло. Незнакомец протянул руку и его пальцы, холодные и сухие, как старая кость, вцепились в подбородок Вэймина. Прикосновение было стальным, лишенным тепла, и он грубо приблизил его лицо к себе.

Мужчина попытался отстраниться, но не смог. Не потому, что хватка была слишком сильной, а потому, что бледный, безжизненный взгляд парализовал его. В нём не отражалось ничего, кроме тьмы, и это держало крепче любых оков.

— Твои глаза, — произнес он тихо, благоговейно. — Они всё так же прекрасны.

Господин Ли хотел ответить, но слова застряли в горле. Он не понимал, о чем говорит этот человек. Они никогда не встречались — он был уверен в этом. И всё же что-то в этом голосе, в этих словах, в этом взгляде отзывалось глухим эхом в глубине его сознания.

— У мертвых они такие же, — продолжил незнакомец, и на его губах появилась тень улыбки. — Когда в предсмертной агонии лопаются сосуды и глаза наливаются кровью. Поистине великолепная картина, ты так не думаешь? — он облизнул пересохшие, потрескавшиеся губы. Этот жест был почти животным, исполненным какого-то первобытного голода, и от этого хотелось поскорее отвернуться.

— Нечестивая тварь… — сквозь зубы процедил мужчина, но дёргаться не стал. Не хотел спугнуть, ведь это была прекрасная возможность изучить вблизи эту… дрянь.

— Ты вообще помнишь, — прошептал он, наклоняясь еще ближе, так что его дыхание коснулось щеки императора, — что видели эти глаза и как они светились от восторга, когда твоя рука выдирала из невинных тел еще бьющиеся, горячие сердца?

От этих слов Ли Вэймин просто окаменел. Внутри него всё оборвалось, упало в ледяную бездну. Он не понимал, что несет этот сумасшедший. Это был бред. Больной, грязный бред. Но незнакомец говорил медленно, спокойно, с ужасающей, почти ритуальной уверенностью. И это не было похоже на ложь. В его словах не было ни капли сомнения, но была странная, извращенная нежность, словно он говорил о чем-то прекрасном... о чем-то, что принадлежало им обоим.

— Не помнишь? — переспросил он с наигранным сочувствием, обнажив желтоватые зубы. — Давай я тебе немножко напомню.

Господин Ли хотел закричать, оттолкнуть его, но тело не слушалось. Страх сковал его мышцы, превратив в беспомощную статую. Он мог только смотреть, как незнакомец медленно приоткрывает рот. Из его губ, словно из трещины в реальности, повеяло легким, искрящимся фиолетовым туманом. Он не рассеялся в воздухе, не растворился в утренней дымке — он поплыл, извиваясь, как живое существо, направляясь к лицу Ли Вэймина с какой-то голодной целеустремленностью. И прежде чем тот успел зажмуриться, прежде чем успел отвести взгляд, туман мгновенно проник прямо в глазные яблоки.

Боль была мгновенной и невыносимой, словно в глаза плеснули витриольной водой. Словно кто-то вонзил раскаленные иглы прямо в зрачки. Император вскрикнул, зажмурившись изо всех сил, но туман был уже внутри. Он жег, рвал, проникал в самые глубокие уголки памяти, вытаскивая на поверхность то, что должно было оставаться погребенным вечно.

И за закрытыми веками начали вспыхивать образы. Смутные, размытые, словно отражения в мутной воде. Кровь на его руках. Чужие крики. И собственный смех — звонкий, счастливый, безумный…

— Мой господин, — раздался приятный женский голос, и мужчина перевел взгляд на вошедшую.

В руках он держал драгоценный бокал из чёрного редкого минерала, внутри которого каталась и искрилась алая жидкость. Она двигалась медленно, лениво, словно живая, и при каждом покачивании, по граням сосуда пробегали тонкие бордовые всполохи, отражаясь в глубине камня, как далекие зарницы в грозовом небе. Камень этот был не просто редким — он был легендарным. Черный нефрит, добытый в недрах гор, куда не ступала нога смертного, отполированный до зеркального блеска руками безымянных мастеров, чьи имена давно стерлись из памяти мира. Из приоткрытых окон веяло легким ветром, пропитанным металлом и железом. Он заставлял дорогие украшения в волосах подрагивать, и переливчатый звон золотых подвесок, нефритовых бусин, и серебряных нитей казался умиротворенным и успокаивающим.

Он какое-то время смотрел на эту женщину, думая, принять её или наказать за то, что она вошла без предупреждения и не договорилась заранее об аудиенции. В этом месте, в этом дворце, в этом мире — всё подчинялось его воле. Каждый вздох, каждый шаг, каждое слово. И то, что она осмелилась нарушить порядок, уже само по себе было дерзостью.

Его взгляд бегал по её чертам, изучая, смакуя каждую деталь. Бледная кожа — не болезненная, а скорее фарфоровая, словно выточенная из лучшего белого нефрита, добытого в далеких северных горах. Пышные формы, подчеркнутые каждым движением, каждым вздохом. Белоснежные волосы, убранные в высокую прическу, сложную, многоярусную, украшенную шпильками из черного дерева и серебра. Её взгляд горел синим пламенем, холодным, но живым. А наряд выглядел настолько откровенно, насколько можно было только представить в самых смелых фантазиях.

Это его всегда забавляло. Не столько сама дерзость, сколько то, с какой уверенностью она носила эту одежду, точно броню. Словно этим она говорила: «Я знаю, кто я. И я знаю, чего стою». Ткань её одеяний была тонкой, полупрозрачной, сотканной из шелковых нитей, окрашенных в цвета зимней луны и ночи. Она облегала её фигуру, как вторая кожа, и при каждом движении переливалась, словно вода в горном ручье. Разрезы на платье открывали длинные ноги, а вырез на груди был настолько глубок, что, казалось, вот-вот откроет больше, чем следовало. Но нет — она знала меру. Это было частью её искусства.

— Ледяная Жница, сеющая цветы, Бай Линшуан, — произнес он медленно, растягивая титулы, словно пробуя их на вкус. Каждое слово падало в тишину зала, как камень в воду. — Что же тебя привело ко мне, в столь неподходящее время? Твой лик редко можно здесь увидеть. Неужели что-то настолько срочное? — она была одной из немногих, кто служил ему ещё до падения. Одной из немногих, кому он доверял.

Мужчина говорил негромко, но его голос заполнял всё пространство. Он был глубоким, низким, с легкой хрипотцой. Голос, в котором слышалась усталость тысячелетий и одновременно — острый, почти болезненный интерес к каждому новому дню.

— Хозяин, я к Вам с хорошими новостями, — она улыбнулась и поклонилась без капли раболепия, с изяществом, отточенным до совершенства. Бай Линшуан склонилась ровно настолько, насколько требовал этикет, и ни на фэнь больше. Её белоснежные волосы качнулись, и звон украшений на мгновение стал громче, а затем снова стих, растворившись в тишине. — Как Вы того и хотели… я нашла оставшихся выживших. Мы собирали их «наверху» и с честью привели к Вам. Теперь все Ваши жалкие подданные смогут обрести облик и вырваться отсюда. Прошу Вас, взгляните.

Слово «честь» она произнесла с особой интонацией. Она была легкой, с еле заметной насмешкой, которая могла быть адресована кому угодно: и пленникам, и ей самой, и даже ему. Но это было сказано так мягко, так бархатно, что упрекнуть её в чем-либо было невозможно.

— Вот оно что, — мужчина усмехнулся. Улыбка вышла тонкой, почти незаметной, но в ней было что-то от хищника, который наконец дождался своего. — Новость и правда, неплоха. Не могу такое упустить.

Бокал выпал из его рук. Он не бросил его нарочно, а просто разжал пальцы, позволив драгоценному камню упасть. Раздался звон, хрупкий и резкий, и алая жидкость вылилась на пол, растекаясь медленной, блестящей лужей. Она расплывалась по черному мрамору, как кровь по телу, и в её отражении на мгновение мелькнуло его лицо — бледное, с острыми скулами, с глазами, в которых не было ни жизни, ни смерти, только бесконечная, всепоглощающая тьма.

Он встал с трона, который был вырезан из цельного куска тёмного дерева, инкрустирован золотом и драгоценными камнями, а его подлокотники были выполнены в форме свернувшихся драконов, чьи глаза сделаны из рубинов, тлеющих в полумраке, как угли. Мужчина прошел прямо по луже, не глядя под ноги. Подол темно-синих одежд пропитался багрянцем, но он не обратил на это внимания. Его халаты были расшиты серебряными нитями, образующими сложный узор: карту мира, который он когда-то знал... мира, который он когда-то потерял...

— И прибери здесь, — бросил он, не оборачиваясь.

— Да, господин, — жница склонила голову. Не поклонилась — просто склонила. Она знала, что он не обернётся. Знала, что он не смотрит. И всё равно ждала, пока его шаги не стихнут в глубине коридора, прежде чем позволить себе выдохнуть

После этих слов мужчина направился прямо по огромному величественному коридору. Его окружали мраморные стены из тёмного камня. Высокие колонны уходили куда-то в темноту сводов, и их доугуны были вырезаны в форме распустившихся лотосов — символа чистоты и перерождения, который в этом месте приобретал зловещий, почти кощунственный оттенок. По мере его продвижения на стенах зажигались голубые факелы, один за другим, будто сама тьма расступалась перед ним. Пламя было холодным, дрожащим, и тени от колонн метались по полу, как живые. Они извивались, тянулись к нему, словно хотели коснуться, но не смели.

Пол под его ногами был выложен мозаикой, изображающей сцены давно забытых битв. Вот дракон, пронзенный мечом, извергает пламя в предсмертной агонии. Вот феникс, сгорающий в собственном огне, чтобы возродиться из пепла. Вот армии, сражающиеся на мосту через реку, вода в которой красна от крови. Каждая плитка была отполирована до блеска, и каждый шаг отдавался эхом, которое, казалось, никогда не затихнет.

Он шел к выходу, прямо к центральной арене, с которой доносились приглушенные стоны. С каждым шагом они становились все громче, все отчетливее. Это был звук, который мог издавать только человек, стоящий на грани между жизнью и смертью, между надеждой и отчаянием, между «я» и «ничто».

Коридор тянулся бесконечно, и мужчина шел по нему размеренно, зная, что ему некуда спешить. Он наслаждался этим предвкушением, смаковал его, как последний глоток дорогого вина перед тем, как разбить бокал. Стены коридора были украшены гобеленами — огромными, тяжелыми, расшитыми шелком и золотом. На них были изображены сцены из жизни самого мужчины: вот он стоит на вершине горы, и мир лежит у его ног; вот он держит в руках сердце, еще трепещущее, и улыбается; вот он смотрит в глаза умирающему богу, и в его взгляде нет ни жалости, ни торжества. В нём только бесконечное, ледяное спокойствие.

Наконец коридор распахнулся в огромное открытое пространство. Центральная арена представляла собой идеальный круг, вымощенный тем же черным мрамором, что и стены дворца. Она была настолько велика, что противоположный край терялся в дымке, а свод над ней был открыт небу, но не земному, а чужому. Оно было фиолетовым, с медленно плывущими облаками, окрашенными в цвета запекшейся крови. По всему обводу арены возвышались изваяния тех, кто когда-то осмелился бросить вызов хозяину этого места. Их лица были застывшими масками ужаса, а глаза — пустыми глазницами, в которых навеки застыл отблеск последнего крика. Некоторые статуи были обезображены: с отбитыми руками, с трещинами, змеящимися по лицам, точно паутина. Но даже в этом разрушении было что-то величественное… что-то, что говорило: «Они пытались. Они проиграли. Но они пытались...».

В центре арены, на коленях, стояли люди. Выжившие. Их было немного, около десятка, изможденных, оборванных, с руками, связанными за спиной грубыми веревками, сплетенными из конского хвоста и человеческих волос. Их лица были бледны, а глаза полны страха. Но в этих испуганных взглядах уже начинало проступать то самое, что делало их идеальными жертвами. То самое, что превращало их души в жизненную энергию, которая была так необходима хозяину этого места. Это было смирение. Не покорность, нет, а… смирение перед неизбежным. Перед тем, что должно было случиться, и что они не могли ни остановить, ни отсрочить.

Мужчина остановился на краю арены, и голубые факелы вокруг вспыхнули ярче, озаряя его фигуру холодным, призрачным светом. Его тень упала на пленников, и они вздрогнули, все разом, будто по команде. Он смотрел на них долго, внимательно, словно оценивая товар, а затем улыбнулся, широко, искренне, даже по-детски. И от этой улыбки по спине даже у самых стойких пробежал холодок.

— Добро пожаловать, — произнес он, и его голос разнесся по арене, отражаясь от стен, от статуй, от самого неба, — на моё маленькое представление.

Он сделал шаг вперед, и под его ногами вспыхнули тонкие линии, образующие сложную печать, начертанную на камне. Она запульсировала, наливаясь светом, и пленники сдавленно вскрикнули, будто их голоса уже не принадлежали им. А мужчина стоял в центре этого света, раскинув руки, и на его губах играла искренняя, даже счастливая улыбка.

Он хотел по-быстрому завершить начатое. Ритуал не требовал пышности, только кровь, плоть, и последний вздох. Он уже чувствовал, как печать под его ногами наливается силой, как голубые линии отбивают ритм в такт с его собственным сердцебиением, как воздух вокруг становится тяжелым от накопленной энергии. Ещё мгновение и всё было бы кончено. Ещё мгновение, и десяток жизней оборвался бы, чтобы дать ему то, чего он ждал так долго. Но его прервал отчетливый звон цепей.

Хозяин замер. Руки, уже поднятые для завершающего жеста, медленно опустились. Раздражение, острое, почти болезненное, вспыхнуло в груди, и растеклось по венам, как яд. Мужчина не любил, когда его прерывали. Особенно сейчас, на пороге того, на что ушли тысячелетия. Он раздраженно перевел взгляд в сторону, туда, откуда шел звук.

Там, под открытым небом… лежал дракон. Он был огромен. Настолько огромен, что, казалось, само пространство арены было создано не для ритуала, а для того, чтобы вместить древнее божество. Его тело, свернувшееся кольцами, занимало половину пространства, и даже в таком положении, скованном, пронзенном, почти мертвом, он излучал силу, от которой воздух становился тяжелым, как вода, а каждый вдох давался с трудом.

Цепи. Тысячи сияющих толстых цепей. Они были выкованы из света и тьмы, переплетенных воедино в сложном узоре, который, казалось, жил своей собственной жизнью. Каждое звено было размером с человеческую голову, и по их поверхности пробегали тонкие линии. Они впивались в чешую дракона, в его плоть, в его кости, и из-под них сочилась золотая кровь, которая уже успела образовать под ним целое озеро — неглубокое, но широкое, отражающее фиолетовое небо и тусклый свет его глаз. Цепи натягивались при каждом его вздохе, и тогда раздавался тот самый звон, словно погребальный колокол, который звонил без остановки уже тысячи лет.

Морда дракона была опущена к земле. Его дыхание вырывалось из ноздрей клубами пара, который тут же рассеивался в холодном воздухе. Из приоткрытой пасти виднелись зубы — длинные, острые, когда-то способные разорвать саму ткань реальности. Теперь они были пожелтевшими, потрескавшимися, и между ними сочилась та же золотая кровь, стекая по подбородку и капая в озеро под ним. Язык дракона — длинный, раздвоенный, иногда высовывался, чтобы облизать пересохшие губы, но это движение было вялым, словно даже это простое действие требовало от него невероятных усилий.

И глаза. Они сияли тусклым светом, точно огонь, который когда-то горел в них, почти угас. Зрачки были вертикальными, как у всех драконов, и в них отражалось всё: статуи на краю арены, мужчина, стоящий в центре печати, пленники на коленях. Но больше всего в этих глазах было боли. Не физической, хотя клинки и цепи причиняли ему невыносимые страдания. Нет, это была боль иного рода. Боль существа, которое видело слишком много и так же много потеряло. Боль божества, которое когда-то было всем, а теперь стало ничем.

Земля ощущала его сдавленное дыхание. Она дрожала под ним едва заметно, но непрерывно, словно сама была живой и страдала вместе с ним. Каждый его выдох отдавался в камне, в мраморе, в самых глубинах мира, и он отвечал ему тихой, скорбной дрожью.

Мужчина обернулся полностью и усмехнулся, смотря на божество. Он не боялся его. Даже сейчас, когда дракон мог бы испепелить его одним вздохом. Даже сейчас, когда в этих золотых глазах тлела такая древняя, такая бездонная сила, что само небо, казалось, замирало в ожидании.

— Что такое? — произнес он, и его голос прозвучал насмешливо ласково. — Ты недоволен?

Но дракон лишь молчал. Его золотые глаза, полные неизбывной боли, смотрели на хозяина, и в этом взгляде не было ни ненависти, ни гнева. Только усталость. Он смотрел так долго, что само время, казалось, остановилось. А потом вовсе закрыл глаза и опустил морду на землю, не в силах выдержать происходящее. Его дыхание стало тише, ровнее, словно он сдался и принял свою судьбу.

— Так я и думал... — он покачал головой, будто смотрел на непослушного ребенка, который наконец-то перестал спорить и принял свою судьбу. — Тогда ради тебя я сделаю это вручную. Смотри.

Внезапно раздался смех, звонкий, даже немного юношеский и от этого еще более жуткий. Он подошел к ближайшему человеку, в глазах которого плескался ужас. Мужчина схватил его за горло и приподнял над собой, словно тот ничего не весил. Пленник захрипел, его ноги задергались в воздухе, пальцы судорожно сжались. Но хозяин не смотрел на него. Его взгляд был прикован к дракону.

Он замахнулся, готовясь вонзить ногти ему в грудь. Его рука была напряжена, пальцы вытянуты, точно лезвия. Ещё мгновение и они бы прошли сквозь плоть, ребра, и всё то, что делало этого человека живым. Ещё мгновение, и горячее, трепещущее сердце оказалось бы в его руке.

Но тут произошло немыслимое. Он внезапно услышал юношеский голос, который выкрикнул звонко, отчаянно, со смесью страха и ярости: — «Не смей, ты не такой!»

И после этого кто-то схватил его за руку и потянул на себя. Хватка была не сильной, скорее отчаянной. Но она была неожиданной. Настолько неожиданной, что мужчина на мгновение потерял равновесие. Пленник выпал из его хватки, упал на колени, хватая ртом воздух, но хозяин уже не смотрел на него. Он так резко обернулся, что его темно-синие одежды взметнулись, а подол, пропитанный багрянцем, оставил на черном мраморе темный след. И увидел… лишь юный силуэт. Лет так... семнадцать. Юноша, в белых даосских одеяниях, со светлыми волосами, которые развевались, будто от ветра, которого не было. Его фигура была тонкой, хрупкой, но в ней чувствовалась сила, не физическая, а какая-то... иная. Он стоял между мужчиной и пленниками, расставив руки, словно пытался закрыть их собой и защитить. Его лицо было обращено к хозяину арены, а в глазах горел тот самый огонь — яркий, чистый, не знающий сомнений.

Но лица разглядеть так и не удалось. Черты расплывались, словно отражение в потревоженной воде. Он видел только контур, силуэт, и свет, который ему знаком. До боли знаком. До боли, которая пронзила его грудь острее любого клинка.

А потом наступила темнота. Густая, всепоглощающая, абсолютная. И всё исчезло…

Ли Вэймин резко распахнул глаза. Его грудь тяжело вздымалась кверху. Каждый вдох давался с трудом, словно легкие отказывались работать. Спину холодила прохладная земля. Ледяные капли дождя остужали разум, падая на лицо, на лоб, на щеки. Они стучали по коже, как крошечные молоточки, возвращая его к реальности. Он лежал на земле, один, на том самом месте, где видел тёмный силуэт человека в капюшоне.

Одежда и волосы прилипали к телу из-за влаги: мокрая ткань облепила плечи, грудь, руки, будто пытаясь удержать его, приковать к этой земле. Пряди волос прилипли ко лбу и вискам, и он чувствовал, как капли воды стекают по шее, за воротник, по спине. Но ему было все равно. Все это казалось таким далеким, таким незначительным по сравнению с тем, что происходило внутри него.

Господин Ли пытался осознать всё то, что увидел. Пытался убедиться в том, что… это всё иллюзия, морок. Наваждение, насланное незнакомцем, чтобы сломить его, запугать, подчинить. Но в это верилось с трудом. Слишком яркими и реальными были образы. Запах железа и крови, звон цепей, тяжелое дыхание дракона, золотой свет его глаз — всё это отпечаталось в памяти, врезалось в сознание, как клеймо.

Поддаваться панике он не мог. Это было не в его характере. Паника — это роскошь для тех, у кого есть время. У него времени не было. Для начала необходимо было найти доказательства того, что это не сон, не бред, не игра воспаленного воображения. И… того юношу, если он существует. Того, кто схватил его за руку. Того, чье лицо он так и не смог разглядеть.

Император резко сел, одним движением, словно пружина, сжатая до предела, наконец, распрямилась. Голова закружилась на мгновение, но он не обратил на это внимания. Его взгляд, острый, как лезвие, заметался по сторонам. Он огляделся, как бешеный хищник, всматриваясь в каждую деталь, тень, трещину в камне. Вокруг не было никого и ничего: ни отпечатка ног на влажной земле, ни клочка ткани, ни запаха старого железа и сырости, который он помнил так отчетливо. Ни одного признака их встречи. Только тишина, которая звенела в ушах, смешиваясь с шумом дождя.

Его взгляд упал на проём в скале, и он проглотил склизкий комок, подступивший к горлу. Никаких защитных заклинаний там уже не было. Ни мерцающих символов, начертанных на камне, ни плотной невидимой преграды, что не дала пройти в первый раз. Ничего, только темный, сырой, обыкновенный проход. Неужели ему это всё… привиделось?.. Может быть, он просто сошел с ума? Может, дождь, холод и одиночество сделали свое дело, и его разум, уставший от долгих скитаний, просто… сломался? Показал ему то, чего не было. То, что он хотел, или боялся увидеть.

Ли Вэймин медленно поднял руку и посмотрел на свои ладони: обычные пальцы, бледная кожа. Никаких следов крови, отметин от цепей. Никаких следов того, что он был... чудовищем.

Мужчина зажмурился, пытаясь отогнать эту мысль. Но она не уходила. Она сидела внутри, как заноза, которая медленно и болезненно начинала гноиться. Он открыл глаза, снова посмотрел на проём в скале и опять ничего не увидел. Но где-то в глубине его сознания всё ещё звенели цепи. Всё ещё звучал тот юношеский голос. Всё ещё горели золотые глаза дракона...

Император тяжело поднялся на ноги, как будто каждое его движение было битвой. Он сделал шаг к проёму и остановился. Замер, глядя в темноту. А потом он услышал это снова. Тихо, едва различимо, но отчетливо. Звон цепей...