Место проведения испытания по созданию сердечного огня было выбрано на дне скалистого ущелья.

Сумерки сгустились, тысячи горных пиков погрузились в тусклую тенистую дымку.

Семьдесят две глазурованные лампады окрасили холодный пмут в золотистые переливы, а чашечки лесных орхидей роняли слезы-капли росы.

Ли Гуаньюй в одеждах цвета морской волны полулежал на ветви старой сосны, легонько постукивая нефритовым жезлом по бронзовому колоколу, висевшему у него на рукаве.

Звук колокола усмирил царившее вокруг напряжение, и Ли Гуаньюй заговорил:

— Вы уже преодолели первые три этапа бумажных испытаний и должны понимать, что искусство изготовления духовной бумаги заключается в выравнивании сердечных порывов и постижении небесного Пути. Однако сердечный огонь, который предстоит выковать сегодня, требует вплетения в чистую классическую живопись еретических и аномальных материалов.

— Чужеродные субстанции пожирают сердце и разум, они подобны клинку с двумя лезвиями. Если ваш дух дрогнет, а плоть пойдет уродливыми изъянами, вам следует проявить мудрость древних мудрецов и без колебаний отсечь себе руку…

Ли Гуаньюй неожиданно серьезным тоном заранее предупредил всех о вещах, требующих особой осторожности.

В отличие от прежней духовной бумаги, для сердечного огня использовались аномальные материалы. Чем больше таких субстанций шло в дело, тем сильнее их пагубное влияние сказывалось на теле и разуме заклинателя.

Ли Гуаньюй продолжил объяснять метод изготовления сердечного огня:

— И этот самый сердечный огонь есть не что иное, как квинтэссенция дворца Ли и чужеродная субстанция стихий Бин и Дин. Образ его не имеет постоянной формы, а природа изменчива до предела; это блуждающая пыль великой пустоты, рожденная в яростной схватке Инь и Ян…

Толпа заклинателей навострила уши и в полном сосредоточении ловила каждое слово.

Гу Цин стоял с опущенным взором, вслушиваясь в наставления по варке сердечного огня и сверяя их с собственными знаниями в поисках расхождений. Одновременно с этим он задействовал духовное восприятие, изучая разложенные перед ним материалы.

Добыча делилась на три категории, разделенные с абсолютной четкостью.

Первая категория состояла из конфуцианских материалов.

Среди них выделялся лотос вопрошания к сердцу с семью лепестками. Этот духовный ингредиент рождался в глубинах Вэньцюйских вод под непрекращающееся чтение конфуцианских канонов учениками мужей и распускался всего раз в триста лет. Лепестки его отливали нефритом: днем, отражая лучи солнца, они покрывались мельчайшими конфуцианскими письменами, а ночью, вбирая лунную росу, испускали отзвуки наставлений древних мудрецов.

Тут же находилась пучок травы ясного порядка. Ростом она была не выше трех дюймов, а девять ее листьев росли кольцом. Травяные прожилки образовывали серебристую сетку, словно шахматная доска, и в каждой ячейке можно было выводить иероглифы – это был поистине природный сокровищный материал для духовной бумаги.

Поодаль стояла склянка с ученическими слезами сердца. Это была вовсе не простая дождевая вода, а чистейшие капли, рожденные в глубинах духовных сердец конфуцианцев в моменты сильнейшего душевного подъема. По густоте они напоминали янтарь, внутри переливалось радужное сияние, а при легком покачивании склянки сквозь стенки проступали призрачные силуэты страниц классических трудов, вроде «Книги Песен» и «Книги Истории».

Вторая категория включала в себя еретические и аномальные материалы.

Несколько кусочков хаотичного тушевого камня размером с воробьиное яйцо. В час инь они становились мягкими, как карамель, в час полудня – тверже черного железа, в час птицы из них сочилась кровавая тушь, а в час крысы на камне внезапно прорастали костяные шипы.

Нити паутины заблудших мыслей были тонки настолько, что ускользали от любого взгляда; лишь в час крысы, когда зрачки заклинателя расширялись до предела, можно было разглядеть, как они реют в воздухе, словно бесплотные духи. Прикосновение к ним обжигало холодом, но спустя три удара сердца сменялось жгучей болью.

И наконец, киноварь выворотности, цветом напоминающая запекшуюся корку крови. На первый взгляд она казалась совершенно обычной, но стоило отразить ее в лунной воде, как истинная сущность тут же вырывалась наружу: в водном отражении субстанция извивалась живым существом, а в зеркальном – испускала переливающийся семицветный дурман.

Последняя категория состояла из привычных вспомогательных материалов.

Чаша воды без корней. Серебряная чаша с выгравированной на дне картой двадцати восьми созвездий наполняла пространство едва заметными раскатами грома между плещущимися волнами; такая вода сохранялась свежей целых три года.

Порошок из нефритового костного мозга. При попадании света в нем вспыхивали золотистые искры-звездочки, а если бросить его на ветер, он взмывал ввысь, обращаясь силуэтом феникса.

Там же находилась пятицветная духовная почва, пропорции которой уже были грубо выверены в соответствии с числами востока (три), юга (четыре), запада (шесть), севера (один) и центра (девять) – она служила для гармонизации пяти первоэлементов Инь и Ян.

Сосновая ветвь едва заметно качнулась, Ли Гуаньюй легко коснулся коленом своего нефритового жезла, и семьдесят две лампады вспыхнули на три степени ярче:

— Начинайте.

Едва прозвучали эти слова, Гу Цин немедленно перешел к действиям.

Конфуцианское искусство – Проникновение в суть вещей с помощью выправления знаний!

В тот же миг его глаза ярко вспыхнули, аура учености бурно хлынула наружу, взметнув полы одежд.

В его море сознания верхнего Даньтяня возвышался дворец литературы, где стремительно материализовался призрачный силуэт лотоса вопрошания к сердцу, обретая плоть и зримые очертания с пугающей скоростью.

Следом за ним один за другим раскрывались квадраты шахматной сетки на девяти листьях травы ясного порядка, а внутри призрачного образа ученических слез сердца прорезалось семицветное радужное сияние.

Гу Цин являлся чистокровным конфуцианцем, признанным гением, чье имя гремело по всей стране. Все эти ортодоксальные конфуцианские материалы казались ему в этот момент разобранным по косточкам рисунком тушью в жанре гунби, где движение каждого штриха и мазка читалось с безупречной ясностью.

Он знал их вдоль и поперек.

Что же до обычных вспомогательных ингредиентов, то их он оценил одним мгновением ока, словно опытный мясник, разделывающий быка по суставам:

— Раскаты грома в воде без корней на месте, порошок нефритового мозга отменного качества, а пятицветная почва идеально скрывает числа из схемы Хэту. Прекрасно.

Однако стоило его духовному восприятию коснуться еретических материалов и попытаться их проанализировать…

Во дворце литературы Гу Циня скорость сгущения призрачных образов ингредиентов мгновенно обвалилась.

«Хрусь». Какая-то балка внутри дворца литературы внезапно скрутилась спиралью.

Первым был хаотичный тушевой камень.

Едва его фантом появился на свет, как от него повеяло приторной, карамельной жаждой убийства, которая мгновенно сменилась безумием черного железа.

Затем последовали нити паутины заблудших мыслей.

Бесчисленные мысли роились и сменяли друг друга, проступая в верхнем Даньтяне и море сознания Гу Циня, а затем принялись неистово метаться повсюду, сотрясая его величественный дворец литературы до самого основания так, что тот едва не рухнул.

Наконец, проявилась киноварь выворотности.

Перед глазами Гу Циня закружились многослойные призрачные мороки, пять чувств перевернулись и перепутались: он явно стоял на прежнем месте, чувствуя под ногами каменную почву, но ощущал себя так, будто провалился в бездонную пропасть, а по телу растекался мертвящий холод.

Гу Цин низко опустил голову и невольно издал сдавленный стон, а в уголках его глаз проступили алые прожилки крови.

Многие фантомы еретических материалов обрели плоть, но все же недотягивали до реальных предметов.

Гу Цин прекрасно это понимал: со всеми материалами еретического толка дело обстояло именно так. Если не считать заклинателей, чьей узкой специализацией являлся еретический Путь, ни один практик из других школ не был способен полностью и до конца просчитать еретическую субстанцию.

Гу Цин приступил к обработке ингредиентов.

На сей раз он подготовился куда основательнее, и из его рукава вылетели три артефакта.

Бирюзово-нефритовая мельница зависла над лотосом вопрошания к сердцу, и при вращении каменных жерновов лепестки стали отделяться сами собой, превращаясь в молочно-белую жижу.

Сието из серебряных нитей накрыло траву ясного порядка, и под вибрацию сетки девять листьев обратились в серебристую пудру.

Гу Цин затянул заклинание, и ученические слезы сердца с треском раскололись, а их радужное сияние ручьем влилось в жижу из первых двух ингредиентов, тут же исторгнув из себя звенящие звуки чтения книг.

Затем он перешел к вспомогательным материалам: легко щелкнул по краю чаши, и карта двадцати восьми созвездий вспыхнула одна за другой, а капли грозовой воды покатились по нефритовому порошку жемчужными нитями. Ступка из древесины персикового дерева взмыла в воздух сама собой и принялась молотить…

Все движения слились в единый плавный поток, легкий, словно текущая вода.

Но стоило коснуться еретических и аномальных материалов, как движения Гу Циня резко застопорились, растеряв всю прежнюю грацию.

В процессе обработки хаотичный тушевой камень неожиданно исторг кровавую тушь, и та черной сороконожкой поползла по руке Гу Циня прямо к его сердцу.

Не смея терять бдительности, Гу Цин торопливо сложил пальцы в заклинание, подавляя скверну. В море сознания сам собой всплыл нелепый помысел: «А что если отрезать мизинец левой стопы и бросить в бумажную массу? Быть может, удастся выковать высшее сокровище?»

Подавив эту мысль и закончив с тушевым камнем, он взялся за нити паутины заблудших мыслей.

Его нервы натянулись струной, отзываясь жгучей болью в глубинах разума. Каждый всплеск жжения рождал ложные воспоминания: то ему чудилось, будто братья опоили его отравой и в беспамятстве жестоко обокрали, то мерещилось, будто он – дикий кабан, жадно вырывающий еду из каменного корыта…

Разобравшись с тремя видами еретических материалов, Гу Цин заскжетал зубами, покрывшись холодным потом, а его лицо исказилось от напряжения.

Он был вынужден прерваться, сесть прямо посреди площадки и запустить свою главную технику культивации.

Вскоре истинная энергия бурно забурлила в его теле, и ему стало значительно легче.

Совершив три полных круга циркуляции энергии, он вновь открыл глаза. Краснота в зрачках сошла на нет, тело почти вернуло прежнюю легкость, но между бровей залегла новая бледно-серая отметина.

Духовное восприятие Гу Циня омыло все тело, зафиксировавшись на этой бледно-серой отметине.

Он отчетливо понимал всю подоплеку происходящего:

— Я не еретический практик, и при обработке таких материалов мое тело и разум неизбежно подвергаются эрозии со стороны еретических принципов.

— Впрочем, эта эрозия носит временный характер. Стоит мне вовремя запустить основную технику, как эти догмы будут вытеснены.

— И все же часть еретических принципов неизбежно оседает внутри, требуя больше времени на очищение и замещение.

— Такова уж эта кропотливая работа с техникой, отнимающая кучу времени и сил, сейчас этим заниматься некогда.

Ценой невероятных усилий Гу Цин обратил все материалы в лужицу разноцветной бумажной массы, и создание духовной бумаги сердечного огня подошло к своему последнему этапу.

Во дворец литературы в нижнем Даньтяне Гу Циня содрогнулся, исторгнув струю чистой крови.

Кровь расплеснулась в воздухе, обратившись кровавым туманом.

В тот самый миг, когда туман опустился на бумажную массу, та бешено закипела!

Кипящая жижа полностью вышла из-под контроля. Сперва она свернулась в очертания плачущего лица, затем провалилась воронкой, а мгновением позже из нее вылезло трехлапое черное воронье, хлопая крыльями в попытке взлететь.

Напоследок эта бумажная масса почернела и затвердела, превратившись в нечто уродливое и гротескное, слепленное из плачущего лица, воронки и ворона.

На душе у Гу Циня стало тяжело.

Первая попытка сотворить бумагу сегодня провалилась.

— Все, что было в моих силах, я сделал.

— Но в том, что касалось еретической стороны, оставалось лишь уповать на удачу.

При работе с аномальными материалами вероятность успеха никогда не достигала ста процентов. Даже если бы сам Чжао Ханьшэн взялся за дело лично, результат был бы тем же, разве что шанс неудачи у него оказался бы куда ниже.

— И все же, каков Нин Чжо? — в мыслях Гу Цинь уже считал Нин Чжо своим главным противником.

Окинув взглядом тыльные ряды своим духовным восприятием, он увидел, что Нин Чжо все еще занят подготовкой материалов.

Понаблюдав некоторое время, Гу Цин заметил, что движения Нин Чжо были топорными, а манера работы выдавала в нем абсолютного новичка, впервые взявшегося за подобное.

Увидев это, Гу Цин все же не осмелился расслабиться.

«Опять за свое», – пробормотал он про себя.

Подобная сцена казалась до боли знакомой. Он уже видел это на этапах с горными свитками, небесными листками и величавыми прокламациями.

Переведя дух, Гу Цин приступил ко второй попытке изготовления бумаги.

Второй раз увенчался успехом. Качество бумаги оказалось средним.

Третья попытка вновь обернулась крахом: бумажная масса обратилась лужицей извивающихся глазных яблок, после чего рассыпалась в прах.

Четвертая, пятая…

Он входил во вкус.

Вскоре подле Гу Циня выросла стопка из двух с лишним десятков листов сердечного огня, причем худшие были не ниже среднего качества, а три и вовсе щеголяли алыми узорами из облаков – это уже подбиралось к границе высшего сорта.

«А что там Нин Чжо?» Гу Цин снова поднял голову, и его зрачки резко сузились.

Перед Нин Чжо аккуратными стопками лежало свыше тридцати листов сердечного огня!

— Это еще что?! — сердце Гу Циня тяжело ухнуло вниз.

Пережив потрясение на этапе с величавыми прокламациями, Гу Цин быстро смирился с этой суровой реальностью, но в глубине души по-прежнему роились тяжелые сомнения: «Как ему это удается?»

Приглядевшись внимательнее, Гу Цин тут же заметил, что движения Нин Чжо стали куда плавнее, чем в первый раз, когда он за ним наблюдал. И тем не менее во многих деталях все еще сквозила неуверенность новичка.

Нин Чжо не спешил сотворением, то и дело прерываясь для передышки и восстановления сил.

Понаблюдав еще немного, Гу Цин понял лишь то, что в действиях Нин Чжо не было ничего выдающегося, и не вынес для себя ничего полезного.

Ему оставалось лишь подавить сомнения и продолжить работу.

На сосновой ветви высокого помоста Ли Гуаньюй легко постукивал нефритовым жезлом по колену, отражая в глазах фигуры Гу Циня и Нин Чжо.

— Сильная сторона Гу Циня кроется в его конфуцианских корнях. Ученическое сердце испытывает естественную склонность к ортодоксальным материалам, так что скорость обработки у него выше на три десятых.

— Нин Чжо явно кует сердечный огонь впервые, однако он движется вперед семимильными шагами, а его приемы становятся все более отточенными – это говорит о глубочайших познаниях в артефактостроении и прочнейшем фундаменте. Именно это позволяет ему в значительной мере компенсировать нехватку опыта.

— Но самое главное – это финальный этап!

— На стадии «оформления с помощью крови» процент успешных попыток у Нин Чжо поразительно высок! Из десяти попыток он проваливает от силы две, причем среди неудачных образцов почти не встречается полностью выродившихся чудовищных поделок.

— И все же, как долго продлится эта его удача?

Хотя в данный момент Нин Чжо вырывался вперед, Ли Гуаньюй все еще не мог с уверенностью назвать победителя этого этапа.

— Стоит замешать в дело еретические ингредиенты, как создание сердечного огня ускользает из-под контроля. Особенно на последнем шаге – тут и мне приходится уповать лишь на фортуну.

— И хотя Нин Чжо прижал Гу Циня, нынешнее состязание в варке духовной бумаги по сути своей превратилось в изнурительный забег на выносливость.

— Ведь степень эрозии от еретических догм накапливается безостановочно.

Стоило этой мысли промелькнуть в его голове, как кто-то из заклинателей на арене словно сломался.

Один из практиков в желтых одеждах на юго-восточном краю внезапно запихнул в рот кусок хаотичного тушевого камня и зажевал. Жевал он и хохотал, изо рта между зубами сочилась кровавая тушь, после чего он принялся приплясывать, скакать и ухмыляться.

Женщина-заклинательница с западной стороны, обрабатывая еретические материалы, вдруг с треском разорвала воротник на левой груди и вонзила ногти в собственную плоть, исступленно вереща.

А пожилой заклинатель с севера совершил ошибку во время работы с ингредиентами, и весь он размягчился, словно восковая фигура, черты лица поплыли назад, а лицо стало абсолютно гладким и чистым.

— Началось, — тихо вздохнул Ли Гуаньюй, и висевший у него на рукаве винный кувшин взмыл в воздух.

Ли Гуаньюй негромко затянул:

— В хмельном угаре просторы велики, в кувшине же время течет бесконечно…

Из кувшина брызнуло вино, обращаясь в воздухе бирюзовой пеленой туманного дождичка.

Дождь разделился сам собой и безошибочно опустился в рты каждого из заклинателей, у которых проявились странные отклонения. Капли таяли на губах, неся с собой густую крепость выдержанного хмеля и божественный аромат конфуцианских канонов.

Желтохалатный практик ру навзничь на землю, захрапев с силой раската грома.

Женщину-заклинательницу пропитало винными парами, она обмякла, застыв в глубоком забытьи и глуповато улыбаясь.

А у старого заклинателя на затылке прозвучал винный отрыжный вздох, и он, очнувшись словно от дурного сна, судорожно принялся руками водворять черты лица на прежнее место, в панике и суете умудрившись задвинуть их обратно.

Число пострадавших росло. У каждого наблюдалось свое, совершенно уникальное помрачение рассудка, и все они различались между собой.

Многие заклинатели осознали опасность и, вспомнив предостережения Ли Гуаньюя перед началом испытания, благоразумно – или из страха – предпочли вовремя остановиться.

Нин Чжо тоже заметил происходящее.

У него сформировалось куда более глубокое понимание этого бумажного состязания:

— На первый взгляд оно проверяет мастерство изготовления, но на самом деле здесь испытываются куда более глубокие основы физического тела и души заклинателя.

Физическое тело Нин Чжо непрерывно закалялось, обладая солидным запасом прочности. Да и его душа, вобравшая миллионы человеческих душ, накопила неизмеримую мощь.

Все это служило надежной опорой для Нин Чжо, даруя ему колоссальное подспорье.

— И конечно же, техника культивации. Чем выше качество техники, тем больше порождаемых ею принципов, и тем успешнее они способны замещать и крушить чужеродные еретические догмы.

Нин Чжо в очередной раз пожал плоды от владения тремя высшими методами трех сект.

Разумеется, техника Гу Циня тоже была далеко не из худших.

Гу Цинь неотступно следовал по пятам.

Времени прошло немало, но оторваться от Гу Циня Нин Чжо так и не смог.

Гу Циню шел пятый десяток, и возрастное преимущество позволяло ему накапливать куда больший запас сил в теле и душе, нежели Нин Чжо.

К тому же за Гу Цинем стояло преимущество конфуцианца, а поняв, что Нин Чжо вырывается вперед, он принялся горстями глотать пилюли.

«Неужели придется задействовать остальные две техники?» – Нин Чжо слегка засомневался.

В таком случае секрет его одновременного культивирования трех Даньтяней мог легко всплыть наружу, что было ему совершенно не на руку.

Разумеется, он понимал и то, что эту тайну не удастся удерживать вечно.

Расследование секты Десяти Тысяч Явлений неизбежно приведет их в Бессмертный Город Огненной Хурмы.

— Будет лучше, если до того, как секрет раскроется, я сумею одолеть кого-нибудь из гениальных заклинателей на арене, воспользовавшись этим информационным преимуществом.

Едва Нин Чжо заколебался, как произошло непредвиденное.

Из его пояса-хранилища повеяло беззвучной силой всасывания.

Это притяжение воздействовало исключительно на тело и разум самого Нин Чжо, вытягивая те самые въевшиеся и казавшиеся неискоренимыми еретические догмы.

Не прошло и моргания ока, как от этих чужеродных принципов не осталось и следа!

>