Тристан никак не мог сообразить, как привести в действие проклятую складную лестницу. В итоге полчаса пришлось орать, словно потерявшийся козёл, пока один из патрульных дозорных его не услышал.
Следующие десять минут лейтенант Васанти с подчинёнными перекрикивались с ним, требуя подробно описать устройство, но так и не сумели понять, как оно работает. Наконец один из черноплащников просто сбросил ему верёвочную лестницу, признав поражение в схватке с механизмом. Когда Тристан спустился, внизу его встречали одни дозорные — за единственным исключением. Марьям. Увидеть желаемое там, где его нет, было опасной привычкой, поэтому вор не позволил себе поверить, что заметил в её голубых глазах облегчение. Они решили доверять друг другу, но никто не гарантировал, что это доверие переживёт испытания.
Даже намёк на то, что она с самого начала рассчитывала на совместное участие в каком-то более важном деле, следовало отложить. Будущее — чужая страна, и полагаться на него нельзя. Темноволосая женщина решительно прошла сквозь толпу черноплащников, некоторые из которых посмеивались. На мгновение ему показалось, что она собирается его обнять.
Вместо этого Марьям хлопнула его шляпой по груди.
— Вот, — объявила она. — Пыталась продать, да такую потрёпанную рухлядь никто не взял.
— Значит, ещё и подслеповата, и торговаться не умеешь, — задумчиво ответил Тристан, водружая треуголку на голову. — Какое счастье, что я вернулся! Что бы ты без меня делала?
— Счастье? — переспросила она. — Когда вытряхиваешь камешек из сапога, а он всё равно там остаётся, ты тоже называешь это счастьем?
Послышался вздох — но не её. Лейтенант Васанти наморщила нос, глядя на обоих.
— Не знаю, что у вас тут происходит, — сказала она, покачав в их сторону пальцем, — но от этого у меня пропадает аппетит. Немедленно прекратите.
Вор бросил лейтенанту резную каменную кнопку. Для своего возраста она поймала её весьма проворно.
— Это ключ, — объяснил он. — Но прежде чем им воспользоваться, лучше направить на дверь несколько мушкетов. За ней сидит бог, который прямо-таки не терпит дождаться гостей к обеду.
Старуха осталась невозмутима.
— Для того и существуют соляные заряды, — сказала она. — Хорошая работа, мальчик.
— Ради вашей похвалы и живу, — сухо ответил Тристан.
Лейтенант Васанти потребовала подробного отчёта, но он настоял, чтобы сначала его осмотрел врач. В качестве компромисса пришлось рассказывать о своих злоключениях, пока гарнизонный доктор занимался сломанным пальцем. К удивлению Тристана, бог почти не интересовал лейтенанта. Больше всего её занимала комната с плитками. Она несколько раз заставляла его описывать её, делала заметки и особенно расспрашивала об одной подробности — металлическом стержне с клеймом из золотистого сплава на конце. Он так её заинтересовал, что она попросила нарисовать клеймо по памяти. Тристан подчинился, угольный карандаш заскрёб по дешёвой бумаге.
— Оно могло выглядеть немного иначе, — предупредил он. — Я видел его мельком.
Она хмыкнула, не отрывая взгляда от рисунка и слушая его вполуха.
— Что вас так заинтересовало в этом клейме? — спросил Тристан.
К его удивлению, Васанти соизволила ответить. Он ожидал язвительности и приказа не лезть не в своё дело.
— Люди склонны представлять Допотопных народом живых богов, которые перекраивали мир по своей прихоти, — произнесла лейтенант Васанти. — Но это верно лишь для правящего сословия Первой империи. Кто-то ведь должен был вытирать пыль с чудес и следить, чтобы шестерни продолжали вращаться.
Желание потрогать шину, наложенную врачом на сломанный палец, было почти непреодолимым. Но Тристан заставил себя думать. Доктор уже вернулся в казармы, и если шина сломается, помочь ему будет некому.
— Значит, стержень был чем-то вроде инструмента, — догадался он, склонив голову набок.
— Вельможи Первой империи все до единого умели управлять эфиром, примерно как Навигаторы управляют Мглой, — объяснила Васанти. — А их слуги такими талантами не обладали. Как же живому богу не приходилось лично возиться со сломанной каретой, если та работала на эфире?
— Создав инструменты, способные воздействовать на эфир, — ответил он.
— Вот что такое это клеймо, мальчик, — воскликнула лейтенант Васанти, не скрывая восторга. — С его помощью мы сможем запустить одну из машин без Навигатора. Если повезёт, оно предназначено как раз для работы с плитками, и тогда мы откроем главные ворота, не обращая внимания на дьявольскую диверсию.
Но вспышка энтузиазма вскоре угасла, а вместе с ней исчезла и готовность лейтенанта удовлетворять его любопытство. Она оставила Тристана сидеть за столом, объявив, что во второй половине дня он больше не нужен, и отправилась советоваться со своей свитой. Тристан провожал её взглядом и размышлял, как взбесилась бы старуха, узнав, что он сообщил ей не всё.
Он умолчал о второй каменной кнопке в кармане и о двери из зелёного стекла.
После ухода Васанти к нему наконец смогли подойти остальные. Марьям и Ванеса присоединились за столом; светлокожая сообщница помогла старухе сесть. Обе пребывали в хорошем расположении духа, особенно Ванеса. И он быстро узнал, что причиной было не только его возвращение.
— Всех сняли с наблюдения за небом, — рассказала Ванеса. — Теперь лейтенант хочет, чтобы мы изучали механизмы возле плиток на железных воротах. Она считает, что это какой-то кодовый замок.
Как выяснилось, старой часовщице сталь нравилась больше цифр. Она была рада снова заняться воротами, вместо того чтобы сравнивать движения потолочной машины с вращением шестерён внутри столпа.
— Мы с Франчо всё ещё работаем над машиной, но лейтенант больше не требует, чтобы я швыряла в неё Мглой, как малыш мячиком, — сказала Марьям. — Не знаешь почему?
— Возможно, я нашёл инструмент, который сможет заменить тебя, — ответил Тристан.
— Прекрасная новость! — обрадовалась Ванеса. — Когда его доставят сюда…
— Он за запертой дверью, которую сторожит чудовищный древний бог, пытавшийся меня сожрать, — сообщил он.
— А, — пробормотала Ванеса. — Признаться, это несколько омрачает перспективы.
Тристан собрал на кухне обед на троих из того, что нашлось, — преимущественно сушёных фруктов и хлеба. Но вскоре перерыв у женщин закончился. В отличие от него, им ещё предстояло поработать на лейтенанта Васанти. Первой вернулась к делам Ванеса, одарив их многозначительной улыбкой. Тристан предположил, что их с Марьям постоянные тайные совещания по тёмным углам не слишком помогали развеять это недоразумение. Однако слова Марьям мгновенно завладели его вниманием.
— На этот раз твой контракт проявился слишком очевидно, чтобы никто не заметил, — сказала она. — Слухи уже пошли, и твой своевременный бросок в могильную птицу тоже не забыли. Лучше заранее позаботься об этом, пока люди не начали придумывать невесть что.
Пока ему не приписали умение останавливать шестерни мыслью, видеть будущее и, возможно, летать, имела она в виду. Ничто не разрасталось так быстро, как слухи о контрактах. Дома ходило столько историй о наследственных контрактах Шестёрки, что, будь они все правдой, инфансоны оказались бы божественнее собственных богов. К счастью, на такой случай у Тристана была готова ложь, которой он пользовался много лет всякий раз, когда приходилось.
— Телекинез, — без запинки произнёс он. — Могу перемещать небольшие предметы с некоторой силой, но плохо контролирую дар, и часто случается отдача.
Марьям вопросительно приподняла бровь. Ответ прозвучал слишком уж быстро, чтобы ей поверилось.
— Враньё, — пожал плечами Тристан. — Но проявления настолько похожи, что доказать обратное будет трудно.
— Да, это похоже на контракт с каким-нибудь незначительным богом, который мог достаться человеку без знатного происхождения, — после паузы признала она.
Тристану пришлось приложить немало усилий, чтобы не вздрогнуть, когда Фортуна ударила кулаком по столу. Конечно, ни звука, ни содрогания не последовало: богиня могла притворяться, будто касается плоти Тристана, но не предметов. Наклонившись вперёд, она засверкала глазами и обвиняюще ткнула пальцем в ничего не видевшую Марьям.
— Незначительным?! — завизжала она. — Незначительным?!
Богиня гневно затрясла пальцем.
— Как ты смеешь, Марьям Каймова! — прорычала она. — Я собиралась задёшево продать тебя ей, Тристан, но такое… святотатство терпеть нельзя! Ты обязан вызвать её на поединок. Отомсти за мою честь и не стесняйся грубой силы!
Вор отпил воды из чашки и улыбнулся.
— Я говорил, что мне нравятся твои волосы? — спросил он Марьям. — Тебе очень идёт такая причёска.
Она медленно моргнула.
— Предательство! — захлебнулась Фортуна, пошатнувшись от потрясения. — Прекрати, Тристан! Прекрати немедленно!
— И сапоги у тебя отличные, — продолжил он.
Марьям прищурилась.
— Ты… — медленно начала она. — Ты используешь меня, чтобы позлить своего бога?
Сероглазый мужчина лишь улыбнулся и похвалил её платье. Возмущённые вопли Фортуны звучали как ласковая колыбельная.
Большую часть дня Тристан старательно удерживал себя от попыток трогать сломанный палец, пил чай из одуванчика и размышлял, как поступить дальше.
Он полагал, что рано или поздно лейтенант Васанти снова попытается от него избавиться, отправив за каменную дверь. Уверенности, что бог будет дожидаться там, у него не было, но это казалось вероятным: сколько времени прошло с тех пор, как сущность в последний раз получила возможность поесть? Хуже того, похоже, на неё не действовали «законы», которым эфирная машина наверху подчиняла богов лабиринта. Та тварь уж точно не стеснялась пытаться им полакомиться.
Чем больше Тристан размышлял, тем вероятнее казалось, что лейтенант отправит его туда. Черноплащников Васанти не пошлёт, что бы ни говорила о соляных зарядах. По той же причине она перестала заставлять людей идти через смертельные механизмы, которые сам он едва пережил: слишком много погибших повлекут неприятные последствия, позволить которые она себе не могла. А поскольку вор не слишком верил, что сумеет одолеть бога, даже если ему прикажут, требовалось заранее что-нибудь придумать.
Для начала нужен человек, умеющий сражаться. Они с Марьям отлично работали в паре, но отрицать, что оба были не лучшими бойцами, было нельзя. Тристан знал одного мужчину с необходимой склонностью к насилию, которому до сих пор доверял больше, чем большинству участников Испытания Руин. Вопрос был в другом: достаточно ли они продвинулись, чтобы Юн предпочёл их затею дальнейшим походам в лабиринт? Долго взвешивая все доводы за и против, он наконец решил, что ответа не узнать, пока отряды не вернутся вечером.
«Если они вообще вернутся сегодня», — поправил он себя, когда часы продолжали тянуться.
Было уже поздно, и некоторые отряды могли зайти в лабиринт настолько далеко, что предпочтут заночевать там, вместо того чтобы возвращаться. Тристан не опасался, что кто-то раньше времени завершит второе испытание: ни в одном отдельном отряде не набралось бы десяти победителей, да и пути все выбрали разные.
Однако становилось ясно, что для остальных дел времени у него остаётся всё меньше. Он отложил месть из-за более неотложных опасностей, но теперь, когда в конце туннеля забрезжил свет, можно было снова вернуться к этому вопросу. Тристан не намеревался оставлять в живых ни братьев Сердан, ни Косме Афлора. Договорённость с Изабель должна была дать ему нужную возможность, но прежде отряды должны были вернуться в Старый Форт, чтобы он мог к ним подкрасться. Именно поэтому он весь вечер следил, не возвращается ли кто-нибудь. И наконец терпение было вознаграждено.
В некотором роде.
Ранним вечером лорд Аугусто Сердан, совершенно измученный на вид, ввалился в Старый Форт. Инфансон выглядел так, будто его сбросили со склона горы: на теле красовалось столько царапин и синяков, что сломанная рука уже не особенно выделялась. Хуже всего была рваная рана, тянувшаяся сбоку от сломанного носа почти до середины шеи. Что-то грубое содрало там кожу. Смертельной опасности рана не представляла, но ещё много месяцев должна была уродовать лицо. Не успел он войти, как принялся громогласно требовать врача. Тристан с удовольствием заметил, что гарнизонный доктор нарочито медленно застегнул все пуговицы, прежде чем отправился на зов. Вскоре раненого уже осматривали на кухне.
Лейтенант Васанти отпустила всех на вечер, поэтому посмотреть, как инфансону промывали синяки и ссадины спиртом, во двор пришёл не только Тристан. Марьям словно невзначай приблизилась и прислонилась к стене рядом с ним.
— Один и весь израненный, — небрежно заметила она. — Должно быть, лорд Аугусто чувствует себя довольно беззащитным.
О жителях северных колоний, которых маланийцы называли триглавцами, Тристан знал мало. Островитяне рассказывали, будто это свирепые дикари в стальных доспехах, которые сражались верхом на выносливых горных пони и совершали набеги на поселения. Впрочем, если верить маланийцам, все войны они вели исключительно с отвратительными злодеями, а храбрый народ Островов каждый раз лишь нехотя брался за оружие ради всеобщего блага. Их словам следовало доверять с оглядкой, хотя откровенно лгали они редко.
Но при виде того, как голубые глаза Марьям следили за Аугусто Серданом — словно охотник за оленем, прикидывающий, куда вонзить нож, — он подумал, что в островных рассказах могла быть доля правды. Так не смотрел человек, которого пугала сама мысль о насилии, который считал неправильным, что судьба Веспера решалась остриём клинка.
Наверное, увиденное должно было оттолкнуть Тристана, но этого не случилось. Как он мог почувствовать отвращение, когда всю жизнь видел такие же глаза, каждый раз глядя в зеркало? Люди вроде Ангхарад Тредегар, Аугусто Сердана или даже Ванесы считали насилие вторжением в привычный порядок вещей, нарушением естественного мирного существования. Всю жизнь они провели за стенами сада, где законы что-то значили и служили защитой. И так и не поняли, что по другую сторону стены единственным законом было насилие. Ты отбирал у тех, кто не мог защитить своё, и удерживал то, что был способен отстоять от других. Такова была истина Веспера для крысы.
«Триглав, — подумал Тристан, глядя в бледно-голубые глаза, — должно быть, устроен не слишком иначе».
— Очень, — наконец согласился он, отводя взгляд. — Настолько, что, по-моему, он ещё долго не рискнёт выйти из форта.
А пока Аугусто находился здесь под защитой правил убежища, Тристан не собирался рисковать, пытаясь его убить. Слишком опасно, когда оба лейтенанта, управлявших фортом, имели на него зуб.
— Рано или поздно ему придётся выйти, — тихо сказала Марьям.
— Он связан условиями испытаний, — напомнил Тристан. — Чтобы вернуться домой кем-то большим, чем пешкой для будущего мирного соглашения, ему нужно пережить брата и Изабель Руэста. Если составлять список, он будет последним.
— Значит, младший должен умереть первым, — пробормотала она.
Вор был несколько впечатлён тем, что Марьям сразу это поняла. Ремунда Сердана действительно следовало устранить прежде, чем браться за Косме Афлора.
До двух врагов в отряде Тредегар добраться было труднее всего: танцовщица из зеркала выступала их защитницей. Но теперь, когда Изабель тоже хотела смерти Ремунда, кто-то сможет мешать его охране изнутри. А главное, это заставит Косме действовать. После этого у него останется два выхода: проглотить гордость и пойти к Аугусто, чтобы вернуть домой хотя бы одного Сердана в надежде, что этого хватит, или полностью порвать с домом Сердан и попытаться найти убежище в Дозоре. В первом случае до Косме станет проще добраться, ведь преданности в Тупоке Сикале было не больше, чем в шакале. А если Косме выберет Дозор, у Тристана останется всё третье испытание, чтобы с ним расправиться.
— Кое-какие планы уже есть, — сказал он.
— Очень зловеще, — похвалила Марьям. — Не думал отрастить бороду, чтобы поглаживать её в такие минуты?
— Ха! — фыркнула из-за его спины Фортуна. — Мечтать не вредно.
Госпожа Отчаянных Ставок, по своему обыкновению, начисто забыла о смертельной вражде, объявленной ему всего несколько часов назад, и теперь радостно приняла сторону Марьям. Вор закатил глаза.
— Пойдём, — предложил он. — Послушаем, что расскажет наш добрый друг лорд Аугусто.
Старший Сердан не только охотно разговаривал, но и был необычайно дружелюбен.
Он поведал всем четверым — к столу из любопытства присоединились также Ванеса и Франчо — душераздирающую историю о бесчисленных унижениях, перенесённых после того, как ложные обвинения Ангхарад Тредегар заставили его примкнуть к разбойнику Тупоку Сикалю. Разумеется, он вовсе не хотел идти с астланцем, уверял Аугусто.
— Она даже добралась до лорда Ишана, представляете? — рассказывал Аугусто. — Сам по себе человек приятный, но уж очень доверчивый. Против столь искусной интриганки, как леди Ангхарад, у него не было никаких шансов.
Тристан встречал кочаны капусты, умевшие плести интриги лучше Ангхарад Тредегар. Но вместо того, чтобы рассмеяться инфансону в лицо, ободряюще улыбнулся. Ему даже не требовалось оглядываться, чтобы понять: очевидную выдумку никто не принял всерьёз. Передурку здесь уважали. Аугусто рассказывал, что Тупок — надсмотрщик, не признававший различий в положении, что Фелис был наглецом и непокорным, а Айнес — совершенно бесполезной. При всей своей недалёкости он скоро понял: оскорбляя супругов, с которыми все собравшиеся прошли первое испытание, новых друзей не приобретёшь.
Поэтому немедленно сменил тему и заговорил о святилищах и богах.
Ничего нового по сравнению с тем, что Тристан уже услышал от Лань, инфансон не сообщил — пока речь не зашла о сегодняшнем дне. По рассказу Аугусто, после перехода по сломанному мосту отряд Тупока продвинулся очень далеко, но затем им пришлось спуститься под землю и некоторое время ждать, пока их не впустили в некий кристаллический лабиринт. Там их встретили иллюзии и нападения, пока весь лабиринт не обрушился им на головы. Аугусто чудом выжил: его засыпало заживо, но он провалился в расщелину. Оттуда добрался до какого-то пустого склепа и нашёл путь назад к Старому Форту.
— Теперь я знаю безопасную дорогу далеко вглубь лабиринта, — объявил Аугусто. — На ней лишь одно святилище, а испытание тамошнего бога я уже победил. Перед вами победитель!
Вообще-то он перед ними сидел. И старательно избегал каких-либо подробностей о пройденном святилище. Настолько старательно, что Тристан заподозрил: либо инфансон врёт, либо испытание оказалось до унизительного лёгким. Но когда Аугусто между двумя похвальбами о знании важнейшего пути нехотя извинился за то, что выгнал Тристана из отряда во время Испытания Линий — виной всему, конечно, была Тредегар, настоявшая на этом и убедившая остальных, так что у Аугусто не оставалось выбора, — вор понял, к чему тот клонил.
— Пожалуй, — небрежно заметил Аугусто, — путь настолько прост, что даже мы впятером могли бы добраться по нему до конца лабиринта.
Инфансон подыскивал отряд для нового похода, желательно состоявший из людей, которых не жалко потерять, и непременно под собственным командованием. Тристан не мог понять, что заставляло Аугусто верить, будто кто-то ещё согласится ему подчиняться: отчаяние или высокомерие.
— Впечатляет, — мягко отозвалась Марьям.
Как и примерно в половине случаев, когда он смотрел в её сторону, Аугусто с трудом подавил гримасу отвращения при виде её бледной кожи.
— Несомненно, — согласился старший Сердан. — Но долг инфансона — заботиться о других.
Франчо едва не поперхнулся водой. Под подозрительным взглядом Аугусто он закашлялся.
— Всё никак не избавлюсь от кашля, — сказал беззубый старик. — Не хотел вас перебивать, милорд, продолжайте.
— О, кажется, я уже достаточно наговорил, — ответил Аугусто. — А чем все четверо занимались, если не пытались пройти испытание? Я видел, что черноплащники что-то обнаружили.
Лейтенант Васанти так и не сумела разложить складную лестницу, зато верёвочную было отлично видно.
— Лейтенант Васанти поручила нам несколько задач ради интересов Дозора в этом месте, — ответил Тристан. — Тайна имеет первостепенное значение, вы наверняка понимаете.
Он взглянул на остальных; те, похоже, были готовы поддержать его.
— Разумеется, — произнёс Аугусто и нахмурился, когда больше никто ничего не добавил. — Но полагаю, к завтрашнему дню вы освободитесь?
— Решать не нам, милорд, — сказал Тристан. — Мы служим командующему Старым Фортом, пока нас не освободят от обязанностей.
Побитый дворянин обвёл остальных взглядом в надежде, что кто-нибудь возразит, но встретил лишь молчание. Обиженный, однако достаточно разумный, чтобы не испытывать судьбу при столь шатком положении и когда в деле замешан лейтенант Дозора, Аугусто отступил. Он вновь заговорил о прежнем отряде. Сначала Тристан подозревал за жалобами какую-то цель, но вскоре понял: дворянину в основном хотелось выговориться.
Марьям и Франчо довольно быстро извинились и ушли. Вор же заставил себя остаться на случай, если прозвучит что-нибудь полезное. Ванеса, как он подозревал, просто слишком его жалела, чтобы оставлять одного терпеть нытьё.
— Оба астланца — настоящие звери, — рассказывал им Аугусто. — Сикаль родом из Искалли, так что от него другого ждать не приходилось, но Окотлан ничуть не лучше, хотя всю жизнь прожил под просвещённым правлением.
Татуировки и телосложение Окотлана выдавали в нём костолома из «Менор Мано», одной из крупнейших группировок Сакромонте, поэтому Тристан ничуть не удивился. «Мано» любили, когда их силовики отличались жестокостью.
— Жизнь во Мраке бывает очень тяжёлой, — заметила Ванеса. — Не каждому, кто прибегает к насилию, оно доставляет удовольствие, лорд Аугусто.
— Этому доставляет, — надменно возразил Аугусто. — Он то и дело хвастался работой на своих «покровителей», рассказывал кровавые истории, ухмыляясь и посмеиваясь. С гордостью поведал, как забил человека до смерти на глазах у его сына, а другого утопил в ведре с нечистотами.
Похоже на правду, подумал вор, окончательно утратив интерес. Какое ему дело до потрясения инфансона перед истинным лицом Города, который подобные ему так любили объявлять превращённым в рай? Аугусто Сердан прожил бы всю жизнь, нимало не интересуясь тем, что ежедневно творится во Мраке, если бы ему об этом не рассказали. По правде говоря, ему и теперь было наплевать. Тристан понимал: разговоры о дикости служили лишь удобным поводом пожаловаться на прежних спутников. Если Аугусто каким-то чудом выживет на Доминионе и вернётся к Серданам, то через несколько часов забудет всё услышанное.
Грязь не страшна дворянину, если у него есть слуги, чтобы вытереть сапоги.
— …и даже после того, как его покровители решили отправить его на эти проклятые испытания, он хвастался, будто продолжал на них работать, — негодовал Аугусто. — Переломал ногу какому-то…
Ванеса, может быть, и готова была потакать дураку, но терпение Тристана иссякло. Он притворился, будто Марьям позвала его, и направился к ней, бросив на часовщицу извиняющийся взгляд. Та не заметила. Неужели слова Сердана её действительно интересовали? Не могла же она быть столь заворожена, как выглядела. Ванеса была слишком добра ради собственного блага, не в первый раз подумал он. Старший из братьев Сердан, во всяком случае, казался чрезвычайно довольным столь внимательной слушательницей и с готовностью отвечал на её вопросы.
Возможно, Тристан даже пожалел бы его за такую явную нехватку внимания — не будь тот Серданом.
Но Аугусто был выходцем из того проклятого дома, так что вор отбросил эти мысли и занялся одной из раскопанных тайн. Каменная кнопка, которую он оставил у себя после посещения столпа, по сути, мало чем отличалась от ключа, спрятанного от лейтенанта Васанти. Ничего, кроме двери, она не открывала. Это был способ добраться до тайн, а не тайна сама по себе. Во всяком случае, для него.
Но Франчо, умевший слышать голоса в камне, рассудил бы иначе.
Найти старика было нетрудно: он дремал, завернувшись в постельную скатку, и довольно громко храпел. Тристану почти стало совестно его будить, но чем раньше он получит ответы, тем быстрее сможет прикинуть, как завершить это испытание. Когда его осторожно растолкали, беззубый профессор почмокал губами и несколько мгновений смотрел невидящими глазами, прежде чем окончательно проснулся.
— Трист… — начал он и зашёлся кашлем.
Вор дождался, пока приступ закончится, и встретился с ним взглядом.
— Если слишком долго дремать днём, ночью будет трудно заснуть, — заметил он, вкладывая каменную кнопку в ладонь старика.
Глаза Франчо расширились, но он быстро сориентировался.
— Пожалуй, верно, — произнёс старик. — Может, стоит прогуляться? Что посоветуешь?
«Откуда она?»
— Только не вздумайте подниматься в столп, — ответил Тристан, притворно посмеиваясь. — Тамошний бог не из тех, с кем приятно проводить время.
— Не очень-то полезный совет, — фыркнул Франчо. — Может, спросить лейтенанта?
«Васанти об этом знает?»
— Ну уж нет, — возразил Тристан. — Она ещё решит, что вы за ней ухаживаете.
— Для любви никогда не поздно, мой мальчик! — рассмеялся Франчо.
Отлично, теперь они поняли друг друга. Тристан отступил и протянул руку, помогая старику подняться. Франчо взял её, позволив подтянуть себя ближе.
— Слишком тихо, — прошептал старик. — Мне понадобятся часы, чтобы разобрать слова. Приходи вечером.
Вор согласно наклонил голову и улыбнулся. Он мог подождать.
Времени понадобилось больше, чем обещал Франчо: профессор пришёл поговорить лишь за час до полуночи.
Они сидели за кухонным столом и делили миску кабеситас — старинного лиерганского блюда из хрустящих ломтиков грибов. Здесь их готовили по-сакромонтански, с солью, но без перца. Как и дома, гарнизон хранил их целыми бочками. У Франчо не осталось зубов, поэтому он разламывал ломтики губами и сосал их, пока те не размякали настолько, что можно было проглотить. Зрелище не слишком аппетитное, зато медленная трапеза позволяла без подозрений сидеть за столом столько, сколько потребуется для разговора.
— История этого места, — начал Франчо, — состоит из трёх частей.
Он обвёл пальцем круг на столе и отломил ещё кусочек гриба.
— Сначала был остров в море, которое тогда ещё не называлось Требийским. Допотопные по одним лишь им известным причинам построили здесь столп и эфирную машину. Затем наступила Старая Ночь. Первая империя пала, и остров забросили.
— А потом пришли дьяволы, — сказал Тристан.
— Потом пришли дьяволы, — согласился Франчо. — Они проникли в столп, изменили великую машину, а затем сломали двери, чтобы никто другой не смог сделать то же самое. После этого возвели Старый Форт и принялись за многовековую работу по строительству лабиринта.
Старик помедлил.
— Только всё было не так просто, — продолжил профессор. — Никто не знает наверняка, что происходило во время Старой Ночи, был ли Потоп на самом деле или это лишь легенда. Но никто не оспаривает, что падение Первой империи вызвало массовое переселение людей и тёмных. Именно тогда начали заселять острова Требийского Моря, в том числе здешнюю Вьеха-Пердида.
— И дьяволы просто позволяли им селиться? — нахмурился Тристан.
— Переселенцев было, вероятно, не так уж много, — пожал плечами Франчо. — Именно они, ещё не тёмные — во всяком случае, не в то время, — возвели круги из стоячих камней. Полагаю, если они и не дружили с дьяволами, то уж точно не враждовали.
Тристану понадобилось время, чтобы осмыслить услышанное. Всю жизнь ему говорили о злобе дьяволов и о том, что им нельзя доверять. Они не такие, как пустые, с которыми можно договариваться и жить по соседству, а существа, злые самой своей природой. Даже дьяволы, подписавшие Искариотовы Соглашения и получившие разрешение жить среди людей за пределами стен Пандемониума, лишь выжидали удобного момента, чтобы вновь начать пожирать человечество. Но в те времена всё могло быть иначе, подумал он. Дьяволы, несомненно, охотились на людей. Впрочем, сами люди поступали так же.
В эпоху кровавого хаоса, какой была Старая Ночь, казались ли обитатели Ада переселенцам намного хуже остальных врагов?
— Говорят, Дозор отобрал этот остров у пустых, а не у людей, — заметил вор.
— На островах без естественного источника Сияния население за несколько поколений постепенно превращается в пустых, — отмахнулся Франчо. — Это широко распространённое и хорошо задокументированное явление. Думаю, нынешние культисты — потомки тех самых поселенцев, которых исказили века, проведённые во тьме.
Тристан медленно кивнул.
— Значит, третья часть началась с приходом Дозора?
— После заключения Искариотовых Соглашений черноплащники построили Грачевник, сделав его центром своего ордена, и начали распространять влияние по Требийскому Морю, — объяснил Франчо. — Избавлю тебя от исторической лекции о конфликтах ордена с Сакромонте, который тогда ещё пытался возродить Вторую империю. Скажу лишь, что основная часть сил Дозора по-прежнему была связана на востоке: вековая осада Пандемониума, а затем его запечатывание.
— Ни свободных денег, ни людей у них не было, — перевёл Тристан. — И всё же они пришли сюда и захватили Доминион, отобрав его у дьяволов и тёмных. Зачем?
Вот за какую ниточку следовало потянуть. Если он узнает, ради чего Дозор пришёл и почему остался, всё остальное встанет на свои места.
— Последние три часа, — сказал Франчо, — я искал ответ на этот вопрос, слушая голоса дьяволов, которые когда-то пользовались твоей кнопкой. Всё сводится к крошечной ошибке, Тристан, последствия которой накапливались веками.
Беззубый профессор вздрогнул, проглотил размокший гриб и незаметно прижал каменную кнопку к стенке миски, протягивая руку за следующим ломтиком. Тристан столь же незаметно убрал её в ладонь и подождал, пока Франчо откашляется. Лишь спустя минуту тяжёлого дыхания старик открыл глаза и заговорил.
— Когда черноплащники впервые явились на Вьеха-Пердида, — прохрипел он, — тёмные, населявшие её, говорили на так называемом требийском наречии. То есть на одном из языков, происходивших от речи времён Первой империи. Следы этого языка-предка, Тристан, сохранились по всему Требийскому Морю. К примеру, Ректорат Асфодел до сих пор пользуется одним из таких наречий в официальных церемониях.
— Значит, что-то неправильно перевели, — догадался Тристан.
— То слово предки тёмных переняли у дьяволов, и Дозор его знал, — продолжил Франчо. — Но затем остров оказался отрезан от мира на долгие века. Произношение изменилось, и когда черноплащники стали задавать вопросы, половину терминов поняли неверно.
Он сделал паузу.
— Когда мы встретили культистов, Тристан, ты заметил, что они покрывали себя шрамами и татуировками?
— Красным глазом, — согласился Тристан и нахмурился.
Он вспомнил культиста с булавой, который вполне мог его убить, если бы Марьям не применила Знак. На щеках того были вырезаны красные эллипсы. Но назвал бы Тристан их глазами, если бы заранее не знал, что этот пустой состоит в культе с таким названием?
— Это ведь не глаз? — спросил он.
Франчо улыбнулся.
— Рот, — произнёс он. — Или, пожалуй, пасть. Так зовут бога, которому поклоняется культ и слухи о котором, вероятно, когда-то привели сюда Дозор.
Теперь всё начало обретать смысл.
— Ты говорил, что поселенцы возвели круги из камней у реки, потому что реки обозначают границы, — напомнил Тристан. — И что такая граница могла быть либо ослаблена, либо укреплена.
Она непременно была укреплена — иначе одни только камни не удержали бы айраватану. Те же поселенцы, которые их поставили, ладили с дьяволами, как только что сообщил Франчо. В воображении вора разрозненные части сложились в одну картину.
— Полагаю, они построили круги, — произнёс Франчо, — по той же самой причине, по которой дьяволы построили лабиринт: сердце этого бога лежит под пещерой, глубоко под горой.
Боги, насколько же громадна была Алая Пасть? Наверное, на многие километры, раз она дотягивалась до реки, а её сердце билось у них под ногами. До таких размеров вырастали лишь древнейшие божества и… Нет, это отвлекало от главного. От слоёв замыслов, откладывавшихся столетиями, словно ил на дне канала.
Дьяволы не хотели выпустить этого бога, но не убили его. Или не смогли? Да, пожалуй, второе вероятнее. Вместо этого они заточили Алую Пасть: что-то сделали с золотой эфирной машиной и заперли ворота столпа, чтобы изменений нельзя было отменить. А затем возвели лабиринт над сердцем Алой Пасти. «Лабиринт, полный голодных богов, — подумал Тристан, — которых машина наверху заставляет пожирать не людей и не пустых, а только других богов».
— Богам святилищ предназначено пожирать Алую Пасть, — прошептал он. — Поэтому дьяволы веками приносили сюда всё новые и новые храмы. Взамен тех, что съедала Алая Пасть, чтобы темница продолжала её удерживать.
Франчо медленно кивнул.
— Дозор не делал того же, — сказал он. — Невозможно регулярно переправлять на остров целые святилища, не привлекая внимания. И, признаться, даже не представляю, как они вообще могли бы это устроить.
Уж точно не тем путём, по которому их отряд попал в пещеру. А он, похоже, и был дорогой, по которой Дозор добирался до Старого Форта.
— Нет, — медленно произнёс Тристан. — Не делал. Значит, со временем темница должна слабеть. Но после захвата Доминиона черноплащники начали заниматься кое-чем другим.
Испытания. Проклятые испытания. Дозор не мог доставлять сюда целые святилища вместе с привязанными к ним богами. Рано или поздно Алая Пасть пожрёт всех богов, сдерживавших её рост: она древнее и сильнее. Она могла позволить себе войну на истощение, и вся тюрьма именно так и была устроена: боги медленно голодали и терзали друг друга. Поэтому Дозор стал искать способ укрепить богов лабиринта, помочь им противостоять Алой Пасти. И нашёл лазейку в законах, которые поддерживала эфирная машина.
Испытания были всего лишь способом непрерывно заманивать людей на Доминион, чтобы достаточно многие добрались до второго испытания и погибли там, подпитывая богов святилищ.
Чрезмерные расходы Дозора на остров, странный, словно вывернутый наизнанку способ набора новобранцев — всё объяснялось, стоило перестать считать Доминион Потерянных Вещей местом испытаний и увидеть в нём тюрьму. Черноплащники каждый год сознательно платили золотом и жизнями, потому что иначе Алая Пасть могла сорвать замок со своей темницы и стать куда большей бедой. Убить её они, должно быть, не умели. Ведь если бы умели, то давно сделали бы это.
— Ежегодные жертвоприношения, — тихо сказал Франчо. — Чтобы печать не ослабевала.
Пальцы Тристана сжались.
— Нельзя никому об этом рассказывать, — произнёс он. — Ради сохранения тайны нас вполне могут убить.
Если правда о том, что происходило на Доминионе Потерянных Вещей, станет известна, последствия будут… Тристану трудно было даже вообразить, что грозило всему Дозору. Для крысы такие масштабы были слишком велики. Но по меньшей мере поток желающих пройти испытания иссякнет. Ни гордость, ни традиции не заставят инфансонов и дальше скармливать детей какому-то дикому древнему богу, как они не ведая того делали столетиями. Или инфансоны знали? Нет, тогда всё это не оставалось бы тайной. А вот если знали лишь лорды и леди из Шестёрки — совсем другое дело.
Этот заговор стоило расследовать в другой раз.
— Я не скажу ни слова, — пообещал Франчо.
Тристан глубоко выдохнул и провёл рукой по волосам. Насчёт молчания старика он не тревожился: Франчо ничуть не больше него самого хотел, чтобы его вывели во двор и застрелили. Лучше сменить тему: дальнейшие размышления лишь заставили бы обоих нервничать.
— Даже жаль, что вам нельзя об этом рассказать, — сказал Тристан. — Представьте, какая вышла бы книга! В университете наверняка умоляли бы вас вернуться.
Лицо Франчо замкнулось, но не при упоминании университета Рева. При слове «книга» в глазах старика появилось нечто почти ожесточённое. Тристан скрыл свой интерес. Профессор охотно рассказывал занимательные истории, но его собственное прошлое по-прежнему оставалось почти непроглядным.
— Пожалуй, будет справедливо признаться, — вздохнул беззубый старик, — раз уж мы разделили столько секретов.
Его передёрнуло; он влажно закашлялся в ладонь и, заговорив снова, едва не охрип.
— Я не могу писать, — сказал Франчо.
Тристан моргнул от нелепости заявления. Как человек, не умеющий писать, мог стать магистром в Реве, если… «Ах вот оно что».
— Ваш контракт, — произнёс вор.
— Я впервые встретил Библиогноста ещё молодым, когда искал сокровища, — рассказал Франчо. — Меня польстило его внимание. Ты, верно, о нём не слышал, но это бог, появившийся вместе с первыми университетами. Божество учёных и тайн, обитающее в забытых местах знания.
— Но ваш контракт заключён недавно, — заметил Тристан.
По его оценке, контракту было больше нескольких месяцев, однако уж точно не десятки лет, как было бы, если бы Франчо заключил его в молодости.
— В ту пору я был гордым и своенравным, — продолжил старик. — Я отказался от предложения, уверенный, что мне уготованы более великие свершения. И не во всём ошибался: вскоре я стал одним из самых молодых магистров, которых когда-либо назначал университет Рева.
Пауза.
— А потом однажды оглянулся вокруг и понял, что мне уже шестьдесят лет, а я так и не оставил в мире ничего, что пережило бы меня, — тихо произнёс Франчо. — Что умру и Веспер забудет моё имя.
— Поэтому вы снова его разыскали, — сказал Тристан.
— Я подошёл к делу не бездумно, — возразил Франчо. — У меня была конкретная цель. Я почти отыскал записи о легендарном Первом Наречии, от которого происходят все остальные наречия пустых в Требийском Море. Но руины, которые должны были привести меня к библиотеке, оказались изуродованы. Мне требовался способ всё равно выведать их тайны.
— Слышать шёпот камня, — пробормотал Тристан. — Бог дал вам то, чего вы хотели.
— Для богов время не имеет значения, — сказал Франчо. — Для меня прошли десятилетия, а для него едва миновало мгновение. Библиогност предложил свою силу, и хотя цена за то, о чём я просил, была высокой, несправедливой её назвать нельзя.
— Он забрал у вас способность писать, — произнёс вор.
— Такова была плата, — согласился Франчо, затем поморщился. — Во всяком случае, мне так казалось. Я собирался обойти запрет, поручив записывать мои слова ученику. Это сочли бы причудой, но не настолько большой, чтобы университет возражал. Однако когда я начал диктовать, ученица обнаружила, что не может ничего записать.
Он горько усмехнулся.
— По её словам, это было всё равно что пытаться удержать дым в ладонях. Тогда я понял, что отдал не способность писать, Тристан. Я отдал Библиогносту «всё, что когда-либо мог бы написать».
«Ох», — тихо подумал Тристан. Франчо назвал сущность богом учёных и тайн. Фортуна была Госпожой Отчаянных Ставок, шансом один на тысячу, и питалась подобными рисками — независимо от победы или поражения. Библиогност же питался учёностью старого профессора. Лукавая формулировка позволяла ему смаковать как тайны всё, что Франчо мог узнать при помощи контракта. Если найденное нельзя было записать, через несколько десятилетий оно всё равно окажется забыто.
Не каждый бог заключал столь прямую сделку, как Фортуна с ним. Некоторые смотрели на контракторов лишь как на ложки, подносящие пищу ко рту.
— Да, — сказал Франчо. — Меня обманули.
— За это вас и выгнали из университета? — спросил Тристан.
Профессор, неспособный ни сам писать, ни позволить другим записывать его слова, едва ли годился для преподавания.
— Меня и не думали выгонять, — фыркнул старик. — Коллеги знали меня не хуже, чем стены и фонтаны. Я сам был частью Рева. Но меня собирались лишить магистерской кафедры и отстранить от преподавания.
Он помедлил.
— Я не мог этого вынести, — признался Франчо. — Меня обманули, я столько потерял, а ведь считал себя умнее бога. Поэтому я обратился к Калигинуму, библиотеке под Ревом, и украл запрещённые книги, надеясь найти способ избавиться от этой платы.
— Вы говорили, что ушли из университета из-за разногласий с ректором, — вспомнил Тристан.
Франчо беззубо улыбнулся.
— Я был близок к успеху, — сказал он. — Мне удавалось переносить проклятие на кроликов, но они не переживали процедуры. Я знал, что нужен мозг покрупнее, способный к более сложной мысли. К настоящему взаимодействию с эфиром. А ведь всегда найдутся студенты, отчаянно нуждающиеся в дополнительных занятиях, чтобы их не отчислили за плохие оценки.
Тристан оцепенел.
— Вы сделали это со студентом?
— Книги нашли в моей комнате прежде, чем я успел, — сказал Франчо.
Он невесело улыбнулся.
— Во всяком случае, именно так ректор рассказала инфансонам, когда объявила меня в розыск. На самом деле они опоздали на час.
Вор резко втянул воздух.
— Ничего не вышло, — буднично произнёс Франчо. — Собственный мозг мальчика истёк кровью и убил его.
Вот почему профессор не осел в богатом доме, обучая дворянских детей. Он был убийцей, объявленным в розыск. Франчо взял ещё один ломтик кабеситас, разломил губами и принялся сосать. Проглотил с влажным звуком.
— Разочарован, Тристан? — непринуждённо спросил старик. — Тем, что я не такой, каким люблю казаться?
На лице Франчо не было ни стыда, ни сомнений. Он, решил вор, не сожалел о содеянном. Даже несмотря на провал. Старый профессор решил, что ради шанса перехитрить условия контракта и вернуть всё потерянное он готов убить. Возможно, будь Тристан родом из Старого Города, он бы испытал отвращение. Но он был крысой и понимал лучше. Франчо голодал — и потому укусил. То, что укушенный мальчик не заслуживал такой участи, ничего не меняло. Разве мир когда-нибудь раздавал людям по заслугам?
Кусаешь то, до чего дотягиваются зубы. Ни больше ни меньше.
— Пожалуй, у меня есть один вопрос, — сказал Тристан.
— Вот как? — отозвался Франчо. — Спрашивай, конечно.
Вор склонил голову набок.
— Вы его нашли? — спросил он. — То Первое Наречие, которое искали.
Франчо застыл, словно каменный, долго глядя на него, затем весь содрогнулся. Тристан подумал, что старик закашлялся или заплакал, но из его груди вырвался самый горький смех, какой вор когда-либо слышал.
— На стеле была ошибка в написании, — объяснил Франчо. — О библиотеке там следовало говорить в прошедшем времени. Понимаешь?
Старик улыбнулся беззубым ртом.
— Её снесли тысячи лет назад, чтобы построить бордель. И искать там было уже совершенно нечего.
Он снова засмеялся, но Тристан не мог не слышать скрытого в смехе воя. Всхлипа. Он оставил профессора одного справляться с горем и не оглянулся.
У него были собственные призраки, которым следовало дать покой. На чужих времени не оставалось.
Верёвочную лестницу, ведшую в столп, никто не охранял.
Зачем, если, насколько знала лейтенант Васанти, единственная комната наверху вела к двери, ключ от которой был лишь у неё? «Небрежно», — неодобрительно подумал вор. На её месте он оставил бы наверху дозорного, а на ночь велел поднять лестницу. Недальновидность Васанти сыграла ему на руку. Тристан тайком вышел из Старого Форта и снова вскарабкался в ту самую комнату, из которой несколькими часами ранее так радовался выбраться. В кармане лежала каменная кнопка, одолженная Франчо, но он пока не стал её использовать. Вместо этого прислонился к стене возле каменной двери и встретил золотистый взгляд Фортуны.
Богиня закатила глаза, но послушно отправилась вперёд.
Она не могла удаляться от него слишком далеко, зато стены и замки ничего для неё не значили. Ведь богиня не присутствовала здесь физически: лишь иллюзия её облика существовала перед его глазами. Через двадцать секунд Фортуна вернулась, просунув голову сквозь закрытую дверь.
— Его там нет, — сообщила она.
— Посмотри ещё коридор впереди, — прошептал Тристан. — Только помни: разговаривать нам нельзя. Он может услышать любой звук.
Она приподняла бровь. Вид у этого был несколько тревожный, поскольку от богини он видел лишь парящую голову да рассыпавшиеся светлые локоны. «Она нарочно так делает», — подумал он, сжимая каменную кнопку.
— Я прекрасно умею молчать, — начала Фортуна. — Это ты болтаешь без умолку и…
Он вставил кнопку в отверстие, и открывшаяся дверь оборвала её речь. Проскользнув за створку, Тристан поймал кнопку, выпавшую из «замка» с другой стороны. Фортуна выглядела изрядно оскорблённой, а когда он с улыбкой приложил палец к губам, обида только усилилась. В комнате с плитками снова горел свет, но задерживаться там Тристан не стал. Оставив дверь приоткрытой, он прокрался туда, откуда впервые пришёл, — к техническому входу. Комната осталась в точности такой, какой он её покинул, и вор забрал первую из вещей, ради которых вернулся.
Последняя каменная кнопка отправилась в карман. Затем он взял клеймо, которого так жаждала Васанти.
Теперь вторая причина возвращения. Он вернулся к двери со сломанной щеколдой, выходившей в коридор, и встретился с Фортуной взглядом. Та прошла сквозь неё, пока Тристан готовился бежать, но вернулась, покачав головой. Бога там не было. Во всяком случае, сейчас. «Почему он ушёл? Боги спят?» Тристан полагал, что нет. Как бы то ни было, пока следовало радоваться удаче. Он зашагал по коридору с той бесшумной осторожностью, какой научился за жизнь. Дверь всё так же пряталась за изгибом прохода. Два десятка шагов — и он добрался до неё. Зелёное стекло было достаточно прозрачным, чтобы разглядеть, что находилось по ту сторону.
И, как ему почудилось ещё при первом взгляде издалека, за этой дверью был подъёмник.
После этого Тристан бежал, не замедляя шага, пока каменная дверь не захлопнулась за его спиной и он не почувствовал себя хоть в какой-то безопасности. Клеймо оставалось в руке, кнопки — в кармане. Вор подошёл к краю комнаты и наконец позволил себе передохнуть. Он сел на выступ, свесив ноги в пустоту. Вдали виднелся лабиринт руин — отсюда это были лишь клочки старины, выхваченные светом, словно кто-то оставил на разделочной доске недорезанные куски целой эпохи. Постепенно его дыхание выровнялось.
Тристан Абраскаль сидел в тишине и думал. Теперь он видел всю мозаику целиком.
Оставалось лишь решить, куда вонзить нож.