Пранический зверь серебряного ранга экспертного уровня – центингер!

Его тело напоминало лягушачье, но было укрыто панцирем, как у черепахи. С нижней части туловища свисал рыбий хвост, обеспечивающий стремительное передвижение под водой, а мощные лягушачьи лапы позволяли совершать огромные прыжки.

Чувствуя угрозу, центингер мог полностью спрятаться в прочный панцирь, способный выдержать сильнейшие атаки.

Самой опасной его частью была голова, больше похожая на переднюю половину многоножки. На ней росло сотни острых когтей, способных искромсать плоть даже самого крепкого пранического зверя. Именно эта верхняя часть тела многоножки служила его главным орудием нападения.

Она извивалась подобно мечу-плетке, чтобы рассечь цель, обвивалась вокруг жертвы змеиным кольцом и размалывала её в кашу, но хуже всего было то, что, несмотря на всю схожесть с головой, ею она вовсе не являлась.

Мозг существа находился вовсе не там. Даже пара глаз на этом отростке представляла собой лишь окончания зрительных нервов, тянущихся от настоящей пары глаз, которая пряталась глубоко внутри тела, под защитой панциря. Мозг тоже располагался в теле, укрытый броней.

Поэтому, когда верхнюю половину многоножки уничтожали, центингер просто отбрасывал её и, подобно ящерице, отращивающей хвост, отращивал новую.

Благодаря природным особенностям центингер становился истинной грозой морских глубин, обладая ужасающей боевой мощью. Однако, вопреки всему этому, центингеры были травоядными.

Они питались исключительно морской растительностью и панцирями ракообразных пранических зверей. Это были мирные создания, которые никогда никому не вредили, если только не нападали на кого-то из их сородичей.

Но всё менялось в период спаривания, который наступал раз в столетие. Брачные традиции центингеров отличались строгостью и своеобразием. Лишь один самец, назначенный вожаком, получал право спариваться со всеми самками.

Остальным самцам оставалось лишь горько плакать в сторонке, ведь им не позволялось передать свои гены дальше. В результате их мирный нрав испарялся с наступлением сезона размножения.

В борьбе за звание вожака центингеры устраивали состязание, суть которого сводилась к простому правилу: выследи и убей самую опасную добычу.

Тот, кто уничтожал больше всего угроз, венчался на царство и получал возможность оплодотворить всех самок. Именно поэтому все центингеры впадали в безумие, истребляя любое живое существо, попадающееся им на пути.

Вот почему пять пранических зверей серебряного ранга изо всех сил старались замести следы своего существования и залечь на дно. Стоило им попасться, как они тут же превращались в идеальную мишень, на которой центингеры доказывали свою силу.

Смерть была неминуема.

Каждый отдельный центингер был силен. Уже в своей базовой форме он представлял грозную силу, способную одолеть слабых пранических зверей серебряного ранга. А если прибавить к этому его уникальную способность, зверь превращался в настоящее бедствие.

Первичная Природа – Костеплавильная Артиллерия!

Сотни острых когтей на его сороконожечной половине превращались в орудия, обрушивающие на целевой регион настоящий ад и выжигающие всё вокруг подобно метеоритному дождю. Хуже всего было то, что эти атаки обладали разъедающим свойством.

При соприкосновении с таким снарядом кости жертвы плавились – полностью оправдывая название Первичной Природы. Заключенная в артиллерии сила действовала избирательно: она легко просачивалась сквозь любые преграды, чтобы поразить исключительно намеченную цель.

Если речь шла о живом существе, этой целью обычно становились кости. Разумеется, атака центингера могла проплавить и другие поверхности, пусть и с меньшей эффективностью, но зверь даже не утруждал себя этим.

Растворение скелета гарантированно убивало жертву. При этом, поскольку энергия артиллерии не задевала ничего больше, тело поверженного существа оставалось целым – по крайней мере, на вид оно походило на целый мешок с плотью.

Всё потому, что центингеры вели подсчет своей добычи. Поскольку плавились только кости, в теле жертвы всё еще оставалось немного праны, по которой можно было судить о силе убитого противника.

Опираясь на это, самки центингеров – прямо как в какой-нибудь игре – подсчитывали количество убитых каждым самцом врагов и выставляли им очки. Набравший больше всего очков становился вожаком.

Перед началом своей игры они отводили воды Реки Анган в подземное русло, превращая огромную территорию в игровую площадку для охоты. Они следовали строгим правилам, одним из которых были границы зоны.

Лишь земли, лежавшие на определенном расстоянии от реки, считались охотничьими угодьями. Разумеется, эта полоса тянулась более чем на триста километров, так что для центингеров это не было проблемой.

Самым быстрым способом заработать очки для них было нападение на густонаселенные земли в пределах территорий пранических зверей. Одной из таких целей являлось стремительно окрепшее Королевство Ганримб.

— Но обычно, — вздохнул Дувара, — сюда приходит меньше двадцати центингеров. С ними мы еще можем справиться, сведя потери к минимуму. Однако на этот раз, судя по тому, с какой скоростью мелеет река, сюда двинется куда больше тварей.

Никто не знал, сколько всего центингеров обитает на Континенте Суматра, ведь они жили вдоль всей Красно-Чертежной Реки, омывающей по меньшей мере четверть материка.

Они обитали колониями и путешествовали теми маршрутами, какими сами пожелают. Разумеется, поскольку Река Анган – тот участок Красно-Чертежной Реки, что протекал в регионе кольца Песчано-Серой Пустоши – была довольно мелководной, немногие центингеры жаловали эти места своим вниманием.

А те, что всё-таки заглядывали сюда, обычно происходили из слабых колоний. К несчастью для Королевства Ганримб, на этот раз их привлекли сородичи из куда более мощной колонии. Чистая воля случая, чертова невезуха.

— Нельзя списывать всё на простую прихоть судьбы, — произнес Дувара. — Могут быть и другие причины, из-за которых к нашему королевству потянулась столь сильная колония. Мы все еще ведем расследование. Но как ни крути, угроза уже у наших порогóв.

Он окинул взглядом попечителей и советников, чьи лица в зале совещаний были бледнее мела:

— И я хочу, чтобы каждый из вас предложил план защиты нашего города. Через два дня я издам приказ для подчиненных нам городов и деревень искать убежище здесь. Мне нужны идеи насчет того, что делать после этого.

— Я открою свои склады, чтобы вооружить солдат, — первым вызвался Махарелл. — Оружие, медикаменты и даже эликсиры – всё, чем я владею, пойдет в дело. Впрочем, не бесплатно.

Он продолжил:

— Я составлю опись покупок, а после этого кризиса солдаты займутся выплатой долга. Разумеется, без каких-либо процентов. И если кто-то из бойцов падет в бою, я не стану требовать с их семей ни гроша.

— Как крупнейший торговец в городе Эллора, я обязан сделать хотя бы это, — подытожил он. Было очевидно, что погибнет множество солдат. Для него это означало колоссальные убытки. Но он был купцом.

Его поступки заслужили бы всеобщее уважение. А это значило, что в будущем, как только экономика города восстановится, люди в первую очередь понесут деньги к нему. Ведь во времена бедствия он раздал все свои товары, руководствуясь исключительно благополучием народа.

В краткосрочной перспективе его ждали чудовищные потери. Но в долгосрочной – авторитет его торговой компании среди простых людей лишь укрепится, возведя его репутацию на недосягаемую высоту. Заручившись всеобщим доверием, он мог бы запросто прибрать к рукам театральный бизнес, и никто бы не посмел задать ему лишних вопросов.

Напротив, раз народ доверяет ему, каждый решит, что театром он управлять будет мастерски. К тому же простые люди были его клиентами. Выживи как можно больше из них – и его собственное богатство со временем только приумножится.

Для Махарелла это был лучший из возможных исходов.