Солнце уже начинает скрываться за горизонтом, окрашивая всё в красный.

Анаэль сидит на перилах крыльца, свернувшись кольцами. Кончик её хвоста постукивает по деревянной перекладине, выдавая хозяйкино беспокойство. Ушики и голова слегка опущены.

В центре двора, у колодца, стоят трое. Таури, Лин и Анвил.

Таури возвышается в этой компании и даже, не видно, чтобы он сильно устал. Его длинные руки работают размеренно и без лишних движений — он вытягивает верёвку, подтягивает ведро, перехватывает и, наконец, ставит его на землю. Вода немного плещет через край.

Лин пока не надо скрывать свою настоящую силу, ибо сейчас никого постороннего рядом нет, так что она просто без проблем стоит. Она совершенно не устала и, вероятно, сможет продолжать работать так и всю эту ночь, и следующий день, и даже весь месяц. Единственное, что может её измотать в этом случае — однообразие. Сейчас она и Анаэль с беспокойством глядят на Анвила…

Анвил стоит рядом, ссутулившись. Его одежда промокла от пота, волосы слиплись на лбу, а лицо стало красным, будто он только что таскал мешки с мукой. Которые, впрочем, он и вправду таскал — Таури нашёл им работу не только на первую половину дня, но и на всю вторую. Он тяжело дышит, придерживаясь рукой за колодезный сруб, и смотрит на тряпку во второй руке так, словно она его единственное спасение. И напевает тихо:

— Ох, ноги… Ох, ноги-ноги-ноги… И руки, и руки-руки-руки… Это к аду четыреее дорогиии…

Так напевает он только тогда, когда сильно устал — точно знает Анаэль. Но чтобы он в своей песенке упоминал ещё и руки — такое впервые!

Анаэль наблюдает за этим, и кончик её хвоста замирает.

Она медленно сползает с перил и, извиваясь серебристым телом, направляется к нему. Чешуя тускло поблёскивает в свете фонарей, а белые волосы кажутся почти прозрачными в вечерних сумерках. Подползая ближе, она поднимает голову, задирая её так высоко, как только позволяет шея. Из-за этого рот приоткрывается, обнажая маленькие клыки.

— Ну как ты, Анвил? — тревога в голосе слышится отчётливо. Она чуть наклоняет голову, заглядывая снизу вверх в его раскрасневшееся лицо. — Ты сегодня слишком уж выложился.

Анвил переводит дыхание, выпрямляется — насколько позволяет усталость — и кривовато, но искренне улыбается. Он опускает тряпку в ведро, которое только что поставил Таури, и несколько раз проводит мокрой тканью по лицу и шее.

— Да всё хорошо, правда, — говорит он, и голос у него звучит живее, чем можно было ожидать. — Хозяин постоялого двора сказал — раз сегодня так славно поработали, завтра можем отдыхать без всяких проблем. Так что я скорее с оптимизмом. Высплюсь — и снова буду как новенький.

Анаэль прищуривается, изучает его.

— Жаль, что мне работы не нашлось… — вздыхает она. Ламия на протяжении всего дня подходила к хозяину двора, спрашивая, есть ли для неё какая-нибудь работа. И ничего — она слишком маленькая для всего.

Кончик её хвоста расслабляется и мягко ложится на землю около ног Анвила.

— Наступить случайно могу, Анаэль, — предупреждает парень.

— Как в прошлый раз?

Кивок.

В пути как-то раз, когда они остановились в очередной деревне аргилэ, Анвил случайно наступил на кончик её хвоста. Было немного больно, но правда в том, что ламии легко переживают ситуации, когда им плющат какой-нибудь важный орган. Для Анаэль это была сущая мелочь:

— Ничего страшного, переживу, — уверенно заявляет ламия.

Парень это не комментирует.

Тем временем Таури опускает свою тряпку в ведро и, ни слова не говоря, стягивает через голову верхнюю одежду. Движения у него всё такие же размеренные, будто он и не работал целый день. Он бросает одежду на край колодезного сруба и начинает неспешно обтирать влажной тканью плечи, грудь, длинные руки и даже ноги — смывая с кожи пыль и пот.

Анвил замечает это, и во взгляде его проскальзывает мимолётное колебание. Он косится на Таури — на то спокойствие, с которым он это делает, — затем оглядывается на свои собственные руки, на прилипшую к телу мокрую от пота ткань. Немного стесняясь, он всё же стягивает одежду и тоже принимается вытираться. Движения у него дёрганые, торопливые, совсем не такие уверенные, как у Таури, но видно, что прохладная вода доставляет ему огромное облегчение.

Лин стоит чуть поодаль и смотрит на них. В одной руке она держит свою тряпку, другой рукой — немного приподнимает юбку, заглядывая через неё на свои ноги. Пальцы на босых стопах то сжимаются, то разжимаются. Она переводит взгляд с Анвила на Таури и обратно.

«А стоит ли мне так делать?» — думает она.

Дух ведь работала не меньше, а даже больше их. И хотя усталости не чувствует и от пота не страдает, тело всё равно покрыто тонким слоем пыли, и мысль о прохладной воде кажется сейчас удивительно приятной. Но кое-что её останавливает. Несмотря на то, что Лин не сильно знакома с правилами поведения в обществе, она точно знает, что демонстрировать девочке такие части своего тела — крайне неловко (что она ощущает ещё и просто представляя это) и делать так вообще можно только перед очень близкими подругами или любимым человеком…

Она смотрит на Анвила… и на Анаэль, которая пристроилась рядом и преспокойно поглядывает, — и вздыхает. Она просто опускает тряпку в ведро, отжимает и проводит ею по лицу, шее и открытым запястьям, не ощущая в себе решимости на большее.

— Умм… Знаете, — вдруг говорит Анаэль, понижая голос почти до шёпота, уши её подёргиваются, а взгляд перебегает с Анвила на Лин, потом на тёмный угол двора, словно проверяя, нет ли там лишних глаз. — Я тут кое-что слышала. Сегодня. Когда вы мешки таскали, а я сидела у кухонного окна.

Анвил, вытирающий плечи, останавливается и вопросительно смотрит на неё.

— Подними меня, — приказывает Анаэль, глядя снизу вверх на Лин. — Быстрее-быстрее.

Лин переводит взгляд с ламии на Анвила и обратно. На мгновение она возмущённо вдыхает, но в итоге послушно наклоняется, подхватывает Анаэль под мышки и усаживает на свои плечи.

Если это не что-то важное, то Лин её укусит за хвост.

— … Зачем ты такая скользкая?.. — негодует ламия, у которой из-за влаги тело скользит по коже девочки.

— Тепег’х тосьно укусу…

Дух подходит к Анвилу вплотную. Мысль о приличиях некстати возвращается к ней и Лин смущённо отводит взгляд, часто моргает.

Таури на мгновение задерживает движение тряпки — его глаза на миг останавливаются на этой троице, — и затем он снова продолжает обтираться, размеренно водя тканью по бледным рёбрам. Он не понимает, что за обсуждение началось, да ему и не интересно.

— Там, за домом, разговаривали двое, — начинает ламия. — Террантроп и «ветрокки», как она сама себя назвала. Говорили тихо, думали, их никто не слышит. Но я же слышу отлично, вероятно, даже лучше, чем все остальные ламии.

«Именно сейчас ей захотелось похвастаться?» — думает Лин. Она по голосу слышит, что это было именно хвастовство. Но следующие слова смывают все прочие мысли из головы духа.

— Они говорили о людях. Умм… О вашей расе. О том, что вас слишком много призывают. Говорили, что неправильно это — таскать вас сюда, у вас ведь есть свой мир. Что они там сказали… — Анаэль щурится: — «Не по праву это — выдёргивать тех, у кого дом не здесь».

— Пока ничего плохого, — резюмирует Анвил устало, и прикладывает ладонь ко лбу, проверяя, не нагрелся ли тот.

— А ещё они говорили, будто преступления, которые совершают люди, зачем-то замалчивают, «заминают». Чтобы создать положительный образ всей расы. Террантроп сказал, что это просто слухи, а ветрокки настояла и посоветовала почитать человеческие книги, якобы все люди такие, что их бить просто на всякий случай надо.

— Ха, для профилактики? — с улыбкой уточняет Анвил.

Из-за усталости слова вырываются прежде, чем он успевает их осмыслить. Парень резко опускает лицо и прикрывает его ладонью. И кивает. Девочки удивляются — он впервые шутит таким образом.

— Умм… хорошооо… — протягивает Анаэль, — А ещё она приглашала его присоединиться к каким-то «охранителям», но кто это такие, я не знаю.

Анвил некоторое время молчит, потом убирает с лица ладонь и пожимает плечами — устало, но без особого беспокойства:

— Болтают и болтают. В одиночку вряд ли она что-то там попытается сделать со мной. Не стоит волноваться. А вот сама информация очень интересная…

В этот момент Таури выливает на себя полведра воды. Поток бьёт его по голове, в грудь, разбивается на брызги. Он встряхивает головой и молча передаёт ведро с остатками Лин.

Она принимает ведро обеими руками и заглядывает внутрь. Брови девочки приподнимаются, и она издаёт тихое, вопросительное «Уа?» в адрес ведра, будто ожидает от него ответа.

— Нинада, я ещё здесь, — просит ламия.

И Лин решается.

Она делает глубокий вдох и одним резким движением опрокидывает ведро над головой. Вода течёт по чёрным волосам, по лицу и плечам, но благодаря тому, что платье отталкивает влагу, к телу ничего не липнет; очень удобно. Однако не у всех такое чудесное платье есть:

— Ах тыыы… — начинает Анаэль и осекается. Вся мокрая, одежда липнет, уши прижаты и лоб сморщен — эта картина поднимает у духа настроение.

Ладно, Лин, всё-таки не будет её кусать.