Горячий воздух клубился словно над моей душой, пока я не ощущала ничего, кроме сплошного груза боли и агонии.

Я безудержно глотала кислород, и всё в безуспешной попытке насытиться. Лёгкие не были мне соразмерны, как казалось, чтобы вобрать необходимое количество воздуха.

Ощущение разделения со своей душой и телом не объяснить ничем. По крайней мере, я не могла подобрать нужных слов.

Поверхность, на которой я лежала, казалась адской землёй.

Ворочалась, ворочалась, стонала, но по-прежнему раскаленное лежбище окутывало своими крепкими корнями, клянусь, втягивая меня в него все глубже.

Мне хотелось обрубить эти корни, выбраться из плена и глубоко вздохнуть, но...

Это было невозможно.

Мои бредовые фантазии не учитывали реальность, в которой я всего лишь лихорадила в постели.

Иногда я слышала чьи-то приглушённые голоса. Или один голос... Не поняла.

— ...Ну же.

Иногда небольшие порывы воздуха от чьего-то движения обдували кончики пальцев.

— ......

Кто-то ходил подле меня и гремел посудинами. В один момент на лбу оказалась сырая и хладная тряпка.

Кап, кап-

По лицу неприятно стекали ледяные капельки, щекоча кожу. Сейчас мне хотелось лишь одного – умереть и больше не испытывать это...

Сквозь вуаль всего сумбура я нашла в себе силы заметить кое-что новое.

Тишь-

Больше никто не носился туда-сюда-обратно, проговаривая себе что-то под нос. Однако некоторое время назад сквозняк потянуло к двери.

Комнату словно заволокло холодом.

Определённо точно я слышала стук ботинок, отличавшихся от лёгкой, почти летящей походки Карины.

— Не самый изящный способ, но ты же сама не оставила мне выбора.

Противно спокойный мужской голос заставил меня поморщиться и приоткрыть глаза. Мужчина стал против моей кровати, сложив руки за вытянутой по струнке спиной. Мне по-прежнему не удавалось до конца сфокусировать зрение.

— Выглядишь паршиво.

Зубы скрипнули, и я ощутила дискомфорт в челюсти.

—Хотя, возможно, впервые отражаешь то, что давно внутри.

— Ты... Что ты сделал?

С силой выдавив вопрос, на который уже знала ответ, прошипела я.

Даже с мутным зрением у меня хорошо получалось разглядеть прожигающие жёлтые глаза. В них не было ни сожаления, ни жалости...

Холодный триумф.

— Всего то угостил тебя небольшим количеством купены. Глоток, и твой пыл остыл. Очень символично, не находишь?

«Купена...»

Бледный корешок, растираемый в порошок. Лечебная в одной дозе, и карающая в другой.

— Отравил меня...

Граф медленными, размеренными шагами прошёл к задёрнутым шторам и приоткрыл, будто всматриваясь в улицу. Я проследила за его движением.

— Так... Охладил. Ты вела себя так, будто тебе всё дозволено. Как будто можешь нарушать правила, плевать на этикет, вмешиваться. Но увы, девочка, за всё рано или поздно приходится платить.

Тут Бернард развернулся в мою сторону и сократил расстояние. Наклонился, вглядываясь прямо вглубь зрачков, голос стал тише, интимнее:

— Ты думаешь, я жестокий?

Слова обожгли своей свирепостью.

— Нет, я просто воспитатель. Я уважаю закон. Даже если приходится его гнуть по-своему. Потому что ты решила играть во взрослые игры. Решила, что можешь нарушать границы.

Он и правда наслаждался, наблюдая за моей беспомощностью. Ему точно доставляло неподдельное удовольствие видеть, с каким безысходством я приковалась к постели, и провоцировать.

— Я бы мог сломать тебе пальцы. Отправить в темницу. Выставить публично.

— ...

— Но это слишком скучно. А вот заставить тебя гнить изнутри, смотреть, как тело отказывается тебе служить...

— ...

— ...Это по настоящему поучительно.

— ...

Я сжала простыни почти до дыр. Впилась ногтями в матрас. Стоило мне только немного скривиться, как в голову приливала кровь.

«Мешок с дерьмом».

На самом деле поразительно было наблюдать за тем, с какой бессердечностью граф относился к своему-к-сожалению-ребенку.

Хоть я и не дочитала новеллу, но наткнулась на спойлеры. Однако даже в них не было так ярко описано поведение Бернарда.

Конечно, невозможно отрицать, что автор и вправду вложил все свои садистские фантазии в душу этого мужчины, но когда видишь и чувствуешь всё это в живую...

«Это и правда ужасно».

Настолько, что, по мимо боли, я ощущаю нечто иное. Нечто, не сравнимое с яростью или чем-то таким. Нечто, коему я даже конкретного описания, не то что названия, дать не могу.

Что-то, кажется, на подсознательном.

«...Или это воспоминания этого тела?»

Граф ещё пару секунд смотрел в моё лицо, искажённое гримасой, с приоткрытыми глазами и выпрямился. Двинулся к двери.

— К вечеру тебя отпустит. Возможно, еще будет тошнить.

— ...

— Советую тебе не шевелиться и думать. О том, где ты и кто ты. А если не поможет...

— ...

— Ну, тогда подберём что-нибудь посильнее.

— ...

Выкинул напоследок:

— Кстати, если вдруг решишь жить – попроси мёда с молоком. Или вина с сушёными фруктами.

«Дождись, о, только дождись пожалуйста, граф Ванос. Ты обязательно поплатишься».

— Старый добрый противоядный рецепт. Хотя ты, вероятно, предпочтёшь валяться в гордой беспомощности ещё день-другой.

Я с трудом выдохнула, провалившись в беспамятство. Была брошена какая-то очередная фраза, но я уже не поняла, какая.

У двери, облокотившись о косяк в тени, стоял Джеральд.

Он не хотел туда идти. Правда не хотел.

Но ноги сами несли его туда.

Как только услышал шум, поднятый горничной, не придал особого значения. Однако...

— Ах, ну... конечно. Без сомнений, этого и следовало ожидать.

Надменно тонко пробурчала горничная, расставляя два винных бокала на стол перед слишком рано проснувшимся Джеральдином, после того, как глянула в коридор на мельтешившую Карину.

— Что? О чём ты?

Ещё сонно промычал парень, застёгивая пуговицы на жилетке. Нова убрала непослушную прядь волос за ухо, на котором красовалась недешевая серёжка гвоздик, и покосилась в сторону господина.

— Господин, так вы не знаете.

Неуверенная в том, как следует обратиться, потерев почти случайно щеку, начала девушка.

— Леди Илисса...

Джеральд на секунду застыл. И сам не понял, почему. А потом накрыл лицо ладонью с незастегнутыми рукавами рубашки.

— Что она опять учудила, с утра пораньше?

— Да ну...

— До чего же заняться нечем, бесит.

Нова медленно, как кошка, под слова Джеральдина двинулась к нему. Бесшумно, чуть развиливая бёдрами. Остановилась в нескольких сантиметрах от господина и прижалась руками к его груди.

— Нет, не угадали.

Проговорила она по слогам, словно это её забавило.

— Кажется, она больна. Ей очень плохо.

Будто промурчав что-то кокетливое, ответила она. Но она почувствовала, как мышцы под ладонями стали твёрже.

— ..?

Нова недоуменно хмыкнула. Он молчал. И девушка восприняла это как знак.

— Я видела, что её вырвало кровью. Это называется карма...

Тогда, почему-то дёрнувшись, Джеральд выскочил из влияния горничной и оказался у двери, когда девушка окликнула его.

— Куда вы?!

Не совсем понимая происходящее, выкрикнула Нова.

— Я...

Идей в голове не было, но он попытался оправдаться.

А спустя пару секунд неудач, нервно плюнул в мыслях: «Да перед кем вообще?!», и ушёл, оставив девушку со своими мыслями одну.

— Ха?!

Теперь же Джеральд старался подобрать варианты, зачем он кинулся из комнаты, мигом растеряв весь сон. Настолько ему хотелось повеселиться – такой придумал себе он.

Но почему-то улыбки видно не было.

И почему – ему тоже хотелось бы знать.

С каждым шагом пытаться убедить себя становилось труднее.

Он не хотел идти. Точно не хотел.

И вот, почти решив развернуться, он остановился у её двери. Она оказалась открыта.

Из комнаты и правда веяло холодом. Но внутри был кто-то еще.

Послышались и обрывки низкого, но ясного голоса:

— Не оставила выбора... Глоток...

— ...

— Отравил...

Именно это слово заставило Джеральда невольно поёжиться.

—...Сломать.

Но он не посмел вмешаться. Остался простым наблюдателем из тени.

В конце-концов, пытаясь сосредоточиться на слухе, Джеральдин подошёл к проходу слишком близко. Он увидел отца, его безумное выражение лица, и его бросило в мелкую дрожь.

«Свежо здесь», — подумал он.

Но, когда граф выпрямился, Джеральду не оставалось ничего, кроме как, якобы безучастно, опереться о косяк плечом, состроив безразличную гримасу.

Бернард даже ничуть не изменился в лице, когда заметил сына. Также осанисто подошёл к выходу. И Джеральдин, видя это, плотнее сжал губы.

Когда отец оказался близко, он с трудом спросил:

— Зачем?

Произнес негромко, обращаясь к отцу. Но, может быть, и к себе. Граф окинул его пустым взглядом, словно тот задает слишком незрелые и бессмысленные вопросы.

— Это воспитание, Джеральд. Попробуй, может, и ты усвоишь чего-нибудь.

И двинулся дальше, точно поделившись аксиомой. Но, не пройдя и двух шагов, остановился.

Повернув голову, устремил яркий, но до жути бессовестный взгляд в сына.

— Ты же не собираешься мешать?

Джеральдин, недолго думая, кратко ответил.

— Нет.

Тогда, сделав всё, что интересует, граф зашагал по коридору.

Джеральд сжал кулаки и оскалил зубы. Но не потому, что ему было её жаль.

Его злило, что его вновь не посчитали достойным. Что Илисса – уже фигура, точно вошедшая на шахматную доску отца.

Даже в бреду ей достаётся его внимание, даже когда она делает все наперекосяк. Но не ему, человеку, что так усердно старается.

Он не собирался заходить. Ему достаточно было увидеть, как она стонет нечто нечленораздельное.

Это казалось таким жалким.

Но вот теперь она лежит, свернувшись, как зверёныш. Иногда подёргивается, словно во сне кто-то тянет её за собой.

— Сама виновата. Как всегда.

Джеральдин сложил руки в карманы, нахмурив брови.

— Всегда.

Она лишь вздохнула через пересохшие губы и сжала ладонь. Внезапно перед глазами пронеслось воспоминание: как в детстве она также задыхалась из-за приступа.

Тогда к ней тотчас бросилась старшая горничная, с заботой протирая лицо платком.

А ему было нельзя показывать свою слабость.

Как бы ему ни хотелось ощутить это, когда к тебе с любовью обращаются и лелеют, это было непостижимо для него.

Отец всегда говорил, что для мужчины это недопустимо.

Тогда Джеральд хотел, чтобы сестра не проснулась.

«Ты всегда получала любовь и внимание, пока я из кожи вон лез, лишь бы быть замеченным отцом».

Господин был слишком озабочен собой, что не замечал многих вещей перед носом. Или просто не хотел замечать.

— Если бы тебя только не было...

Он не мог оторвать взгляда.

Это раздражало. Раздражало до судорог.

Он не должен был смотреть. Не должен чувствовать. Не должен был стоять здесь.

«Почему я вообще пришёл?»

Он покосился на таз с прохладной водой и уксусом, стоящий на тумбочке, и шагнул к краю кровати.

— Ты вечно отбираешь внимание, даже валяясь на грани жизни. Даже в бреду.

— ...

— Тебе и правда было бы лучше просто умереть.

«Даже ничего не делая, отец вечно выделяет тебя. В обществе шепчутся о тебе. Ты действительно обсуждаема».

Шух-

Словно почуявши, Илисса нахмурилась и отвернула голову.

— .......

Ни ответа, ни звука. Только её слабое, еле слышное дыхание.

Он вдруг опустился на колени. Не потому что хотел помочь.

А потому что ему показалось, что после его слов она перестанет дышать.

Он никогда не молился, да и сейчас не собирался.

Но мысленно выкрикнул:

«Если ты умрёшь, я тебя ненавижу. Если выживешь, тоже. Но только попробуй умереть раньше, чем скажешь...»

Не закончив мысль, Джеральдин встал, вытер лицо ладонью, будто это могло прогнать слабость, и ушёл.

Словно не был здесь вовсе.

— Как он может...

Карина поджала ноги и обхватила себя руками.

Её лицо снова не выражало практически никах эмоций. Лишь голос слегка подрагивал.

— Это вина графа?

Цитея вытянулась, рассматривая блеск своих переливающихся туфель. Совсем легко бросила это, и Карина замерла. Но ненадолго.

— Как ты поняла?

Она была уверена, что новые горничные впервые работают у графа. И ни одна горничная, являвшаяся его работницей, не могла так ярко улыбаться, как Цитея. Поэтому у неё не было сомнений.

Но неужели это обычное смелое предположение?

— У людей всегда по лицу видно всё сразу. Особенно хорошо читать получается у тех, чьей работой является изо дня в день находить индивидуальный подход и следовать ему.

Болтушка Цитея словно совсем не предавала этому значения, но смысл её слов давал ясно понять, что эта девушка не так наивна, как кажется.

— ...

— Как только я увидела господина графа, сразу поняла, какой он человек. Алчный, жестокий, завистливый, злой, мстливый, садист, агрессивный, заносчивый...

Кажется, она могла беззаботно продолжать еще уйму времени, но Карина, как бы ей этого ни хотелось, заткнула ей рот.

— Тише, мы же прямо у особняка...

Напрягало и то, что к такому – априори недопустимому – поведению, как оскорбление аристократа прямо в его владениях, она относилась с простотой.

Цитея могла запросто определить личность человека, но не понимала, что за болтливость могут высечь или уволить?

Карина опасалась ее.

— Ну, фнаеф...

Пробормотала неразборчиво она, пока Карина затыкала ей рот.

— ...Кхм, мне кажется, не найдётся здесь такого человека, который, услышав мои речи, побежит жаловаться графу.

Её рот всё не закрывался, пока Карина продолжала смотреть под ноги, на траву с опавшими желтыми листьями.

Ветер развевал и путал волосы, позволяя войти осени в своё право. Ее сердце тоскливо билось в груди.

— ...

— ...Вот так вот, но на самом деле...

«Как он мог отправить меня от леди, когда она там одна? Лихорадит? Что за человек...»

— ...Так вот я и разбила всю посудину в свой первый рабочий день. Ха-ха, до чего же неловкой была!

Цитея продолжала жужжать, но, когда она заметила, что Карина погружается в свой мир всё больше, протянула руку к её плечу.

— Карина, я же, кажется, тебе говорила, что умею читать людей, как книжки?

Она ничего не ответила, слушая вполуха.

— Когда я глянула на леди Илиссу, я поняла, что она стойкий человек. Со всем справится!

Только тогда Карина медленно повернула голову к девушке.

— Да! Так что не переживай. Всё будет хорошо.

— .....

— Леди скоро оправится. Кстати, она любит мёд? Можно развести в горячем молоке. Это способствует выздоровлению, я знаю!

Тем не менее, хоть Карина и не привыкла к подобным энергичным разговорам, даже если односторонним, ей стало немного легче.

Болтушка-Цитея, порозовев щеками, улыбнулась.

— Хи-хик.

Блондинка встала, глянув в то самое окно на втором этаже, и двинулась в особняк. Но обернулась к горничной:

— ...Спасибо, Цитея.

— Пфм...

Мужчина опустился на стул, выдохнув.

Он поправил свои длинные золотые волосы, затянув их в небрежный хвост.

— ...

Отодвинув край рыцарского пиджака, достал из-за пазухи письмо с императорской печатью. На мгновение задержал взгляд. Зелёный, глубокий, как лес в разгаре дня.

А потом окинул взглядом комнату позади.

— ...

Никого.

Только тихий треск свечи и запах воска.

Лишь тогда мужчина вскрыл письмо, привычным незаинтересованным движением поддев ногтем печать Императорской династии.

Кавелю.

Не задерживаясь, прочёл он адресата.

Как обстоят дела?

Сегодня прибудет комиссия. Будь в курсе. Официально, их цель – собрать сведения о произошедшем нападении.

Но, полагаю, ты знаешь, что это лишь формальность.

Ты останешься в прежнем положении и продолжишь наблюдение. Помни, зачем ты там. Если граф или кто-либо из его окружения проявит беспокойство, – отметь.

В случае непредвиденных обстоятельств – следуй указаниям, данным тебя ранее.

Ожидаю твоего отчёта к концу месяца.

— А.

Кавель разочарованно откинулся на спинку стула, потерев уставшие глаза.

— Бессмысленно.

Бросил он с выдохом, смотря в потолок.

Эхо тихих слов быстро растворилось в пустоте комнаты.

Лучи солнца проглядывали через полупрозрачные шторы, рисуя незамысловатые узоры.

Рыцарь бросил письмо на стол, словно это было то, что задерживало его в совершенно ненужной точке.