Резиденция рода Фань располагалась в восточном районе столицы Цзинду — поодаль от оживленной улицы Небесной реки, откуда даже краешка крыш императорского дворца было не разглядеть. В этих тихих кварталах селилась исключительно родовитая знать да сановники высших рангов; простому люду здесь не находилось места, оттого над мостовыми и царило величавое безмолвие. Вдоль широкой и пустынной улицы через каждые тридцать-сорок метров высились ворота знатных усадеб, и перед каждым входом несла караул пара каменных львов. Десятки изваяний с немой скукой таращили гранитные глаза на редкие проезжавшие мимо экипажи.

Черная повозка неспешно катила по каменным плитам, не встречая на пути досужих зевак. Поравнявшись с высокой оградой резиденции рода Фань, возница с трудом повернул в узкий боковой переулок и осадил лошадей в густой тени деревьев, прямо у неприметных угловых ворот.

Фань Сянь откинул занавесь экипажа и, опершись на руку Тэн Цзыцзина, легко ступил на землю. Лицо юноши оставалось бесстрастным; он окинул цепким, спокойным взором окрестности и едва заметно кивнул собственным мыслям.

С протяжным скрипом отворилась тяжелая деревянная створка. Навстречу торопливо высыпали слуги. Украдкой, с затаенным любопытством они покосились на Фань Сяня, но тотчас замялись в нерешительности: никто из них попросту не знал, как подобает величать нежданного гостя и какой поклон отвесить ему по чину.

Фань Сянь лишь мягко улыбнулся и смолчал, вслед за Тэн Цзыцзином шагнув за порог. Слуги с облегчением перевели дух и принялись торопливо разгружать повозку, набитую дорожными сундуками и тюками.

За воротами путников уже поджидал служка. Подобострастно согнувшись в полупоклоне, он повел их в глубь обширного поместья. Дворы сменялись дворами, уводя все дальше: взору открывалось строгое, изысканное убранство — причудливые искусственные горки, ухоженные изумрудные лужайки, нежные соцветия над зеркальной гладью мелких прудов. Навстречу то и дело попадались пожилые служанки; завидя идущих, женщины тотчас замирали у обочин тропы, потупив взор и затаив дыхание, — ни единого лишнего шороха, ни тени бестолковой суеты.

Они шли все дальше, а внутренние покои все не показывались. Фань Сянь невольно подивился размаху столичного родового гнезда: здешние владения превосходили загородный дом в гавани Даньчжоу в десятки раз. Раскинуться столь широко на драгоценной земле столицы Цзинду, где каждый клочок стоил целое состояние, мог лишь человек поистине огромного могущества. Похоже, власть достопочтенного батюшки простиралась куда дальше, чем казалось со стороны.

Окажись на его месте обычный человек, переступив порог столь надменного и знатного дома, он непременно оробел бы и стушевался. Вспомнить хотя бы сестрицу Линь из книги «Сон в красном тереме»: впервые войдя в чертоги резиденции Жунго, та боялась лишнее слово молвить или ступить не по уставу, страшась осрамиться и уронить достоинство семьи.

Но Фань Сянь был слеплен совсем из другого теста. Пережив смерть и сохранив память о прошлой жизни, он познал круговорот перерождений и обрел внутреннюю свободу, чуждую суетных условностей. К тому же к доле бастарда он давно привык, а судя по меркам прежнего мира, стыдиться тут следовало вовсе не ему, а его непутевому родителю. Размышляя подобным образом, юноша и подавно не собирался трястись над мнимой честью рода Фань.

Потому он шел неспешно, разглядывая сад с легкой полуулыбкой и не ведая ни малейшей неловкости. Пусть в этой улыбке и сквозила тень застенчивости — то была лишь тонкая маска, защитная окраска. Фань Сянь с искренним любопытством дивился открывавшимся картинам: проходя мимо плакучей ивы, небрежно касался свисающих ветвей, а ступая на горбатый мостик над мелким водоемом, останавливался полюбоваться игрой золотых карпов в прозрачной воде. Непринужденность и безмятежность сквозили в каждом его движении.

Прислуга жадно ловила каждый его шаг. Вся усадьба полнилась немым изумлением: этот молодой господин, о котором по углам судачили добрых полтора десятка лет, оказался совершенно не таким, каким его рисовала молва. Нельзя было с уверенностью сказать, дурен он или безупречно хорош, но от юноши веяло необъяснимой породой и неуловимой внутренней силой, которую никто из простых слуг не сумел бы облечь в слова.

Перед входом во внутренний двор Тэн Цзыцзин почтительно понизил голос:

— Молодой господин, дальше мне ходу нет, ступайте один...

Он поколебался мгновение, борясь с собой, но все же не выдержал:

— Молодой господин, в речах будьте... осторожнее.

За время долгого пути Тэн Цзыцзин проникся глубоким уважением к невозмутимому, не по годам зрелому спутнику. Зная, какие тайные распри и опасные подводные течения кипят за стенами столичного поместья, он искренне желал предостеречь Фань Сяня, но вовремя осекся, сообразив, что переступает черту слуги, да и подходящих слов подобрать не мог.

Фань Сянь прекрасно понял, о чем тот тревожится. В груди шевельнулась теплая признательность. Он улыбнулся и чуть заметно сложил руки в уважительном жесте:

— Будь спокоен, старший Тэн, не тревожься.

Затем он напомнил слуге, чтобы тот не забыл разобрать и приготовить дорожные вещи, которые могут понадобиться к ночи, и отдал еще пару мелких распоряжений по уходу за поклажей.

Поразительно: в столь важный и щекотливый час этот пригожий юноша умудрялся с абсолютным хладнокровием заботиться о ночлеге! Тэн Цзыцзин вновь убедился, что рассудительностью и выдержкой его юный спутник неизмеримо превосходит любых сверстников. Успокоившись, слуга слабо улыбнулся и вместе с проводником отправился в боковой флигель на отдых.

Место служки заняла служанка — совсем юная, хорошенькая девчушка. Фань Сянь неторопливо проследовал за ней во внутренний двор.

Навстречу торопливо вышла женщина средних лет с начищенным медным тазом в руках. Присев в полупоклоне, она услужливо подала воду, чтобы гость мог смыть дорожную пыль. Вода оказалась не горячей и не холодной — ровно такой, какая требовалась усталому путнику.

Фань Сянь молча отер лицо и руки, вернул полотенце и негромко произнес:

— Благодарю вас.

Услышав простое учтивое слово, женщина замерла, испуганно округлила глаза и в крайнем смущении поспешила отступить.

Фань Сянь усмехнулся про себя. Он и забыл, что надменная столица Цзинду — вовсе не вольный Даньчжоу; его привычная мягкость и обходительность со служанками здесь выглядели неуместными и вызывали у прислуги лишь сумятицу и подозрительный страх.

Даже миновав внутренние ворота, он не попал в парадный зал — служанка провела его к боковой двери. Стена здесь была побелена до безупречной чистоты, а над дверным проемом нависал узкий черный козырек из черепицы, защищавший от дождя.

Минуты текли одна за другой, но к нему никто не выходил. Уж не решили ли в старом поместье задать незаконнорожденному сыну острастку с порога? В груди Фань Сяня шевельнулось легкое раздражение, но он глубоко вдохнул, без труда остужая горячность, и поднял взгляд на нависавший карниз. При внимательном рассмотрении эта постройка в старинном стиле действительно выглядела изящной.

Впрочем, Фань Сянь заподозрил прислугу напрасно. Служанки и няньки жались поодаль вовсе не из желания уязвить его пренебрежением. Прекрасно зная о щекотливом происхождении гостя, дворовые попросту робели. С одной стороны, они не ведали, как величать сына, рожденного не от законной супруги; с другой — пока не объявился сам глава рода, челядь не дерзала проявлять самочиние. Разумеется, вестового к хозяину дома отправили без малейшего промедления.

Подождав еще немного, Фань Сянь с усмешкой покачал головой и поманил пальцем провожавшую его девчушку.

Служанка обладала чистым лицом и нежной кожей; по малолетству она совсем оробела, подошла на цыпочках и едва слышно пролепетала:

— Мол... мол... чего изволите?

Она явно порывалась вымолвить «молодой господин», но вовремя вспомнила о запретах, проглотила обращение и залилась краской до самых кончиков ушей.

Глядя на ее искреннее смущение, Фань Сянь весело хмыкнул:

— Принеси-ка мне кресло.

Девочка послушно метнулась в залу и вскоре вытащила тяжелое деревянное кресло, от непосильной ноши сбив дыхание.

Фань Сянь шагнул навстречу, перехватил тяжелую ношу, опустил кресло на каменные плиты и с безмятежной улыбкой развалился в нем по-хозяйски небрежно, широко расставив ноги; запрокинув голову к старинному козырьку, он и в грош не ставил ошеломленные взгляды челяди.

Служанки так и обомлели. Чтобы юнец развалился в кресле до прихода старших?! Младшему надлежало благоговейно ждать у ступеней, опустив руки по швам, — где это видано, чтобы держались столь бесцеремонно?

В крытой галерее послышались дробные, легкие шаги. Ветерок донес тончайший, пьянящий аромат благовоний, приятно бодрящий чувства. Фань Сянь повернул голову.

К нему, озаряя пространство мягкой улыбкой, шествовала знатная дама. Лицо ее дышало зрелой красотой, а глаза сияли глубокой чернью полированного лака. Подол платья плавно колыхался при каждом шаге, а золотые подвески в прическе едва слышно позвякивали. Однако затаенное достоинство и врожденная стать госпожи были столь естественны, что пышность убора не казалась кичливой — напротив, выглядела единственно должной.

Фань Сянь перевел дух и неторопливо поднялся с кресла.

Брови госпожи напоминали очертания далеких весенних гор, а от приветливой улыбки весь двор словно озарился ясным светом. Еще издали глядя на Фань Сяня, она ласково молвила:

— Сянь-эр, ты истомился в дальней дороге. Сиди, сиди, не вставай.

Фань Сянь ответил столь же сладко и лучезарно:

— Здравствуйте, тётушка.