— А где пули? — вполголоса, не скрывая досады, выдавил Фань Сянь. В этот миг он походил на грезившую дивным сном девушку, которая, открыв глаза, обнаружила себя на груде дров в холодной закопченной кухне.

Слепец отозвался с неподдельным простодушием, отчего его слова прозвучали еще чуднее:

— А что такое пули?

У Фань Сяня перехватило дыхание от бессильного возмущения. Пришлось на пальцах терпеливо растолковывать дяде У Чжу их форму, толщину, длину и назначение, а закончив объяснения, с затаенной надеждой спросить:

— Дядя, ты ведь видел когда-то, как матушка управлялась с этой штуковиной?

У Чжу медленно качнул головой:

— Я уже говорил: часть моих воспоминаний стерта.

Фань Сянь уже готов был пасть духом и утонуть в черном разочаровании, как вдруг слепец невозмутимо добавил:

— Впрочем, вещицы, о которых ты толкуешь, я смутно припоминаю. В те далекие дни мне показалось, будто от них нет никакого проку. И когда я уносил тебя младенцем на руках, то просто сбросил все это добро в погреб загородной резиденции Великого Спокойствия.

Характер Фань Сяня за долгие годы сделался исключительно сдержанным и непоколебимым, но сейчас он едва подавил порыв броситься на шею этому невозмутимому слепцу и расцеловать его в обе щеки.

Во втором отделении ящика лежал запечатанный конверт. Стыки и замки оружейного кофра были подогнаны с поразительным мастерством, так что, когда Фань Сянь легонько щелкнул ногтем по тонкой бумаге, с нее не сорвалось ни единой соринки.

На лицевой стороне чернела короткая надпись:

«Вскрыть У Чжу».

На сердце у Фань Сяня сделалось смутно и солоно. Выходит, послание предназначалось вовсе не ему, а стоящему рядом человеку. Вымучив подобие улыбки, юноша протянул конверт спутнику, на мгновение позабыв, что тот ничего не видит перед собой.

У Чжу даже руки не поднял, холодно и безучастно отрезав:

— Барышня велела прочесть мне лишь затем, чтобы я пересказал все тебе. Вскрывай и читай сам.

Фань Сянь усмехнулся, надломил край конверта и углубился в чтение. Не прошло и нескольких мгновений, как уголки его губ дрогнули — сдерживать смех становилось решительно невозможно. Поначалу он ожидал обнаружить внутри божественное оружие и патетические заветы предков — вещь до зевоты заурядную, отчего даже успел мысленно упрекнуть мать в отсутствии фантазии. Но стоило вчитаться в строчки, как стало ясно: женщина по имени Е Цинмэй и впрямь говорила так, словно ни во что не ставила всех мужчин Поднебесной.

Почерк был бесконечно далек от каллиграфического изящества сестрицы Жожо. Размашистые, угловатые и нарочито небрежные линии складывались в послание, написанное на редкость причудливым слогом. Мысли прыгали с одного на другое, словно строки набрасывались урывками, в разное время и под совершенно разное настроение:

«Милый мой Чжу-чжу, дай я тебя расцелую... Старшая сестренка правда тебя обожает! Сколько раз я пыталась сосватать тебе пригожую женушку, а ты вечно ходишь с ледяной миной. Твоя мамочка... кхм, ладно, надо быть нежнее: твоя старшая сестрица просто в бешенстве! Ты ведь снова отправился драться в тот храм? Зуб даю, опять не сдюжишь, огребешь и приплетешься обратно, поджав хвост, как побитый пес. Вот я и решила черкнуть пару строк, чтоб над тобой посмеяться».

Фань Сянь, дойдя до этого места, невольно покосился на стоявшего рядом слепца. Непостижимый мастер, чье искусство возносилось на недосягаемую вершину мира, безупречный и статный — где в нем можно было разглядеть хоть тень побитой собаки?!

А письмо продолжалось:

«А что до меня? Пока тебя не было, я подсыпала кое-кому возбуждающее снадобье и преуспела — зачала дитя от чужого семени! Вот только ума не приложу, кто появится на свет: ненаглядная дочурка или непутевый оболтус-сынок. Пожалуй, этот ящик — единственное, что останется после меня в этом бренном мире. Как говаривал старик Мао, за всю жизнь ему удалось изменить разве что крошечный пятачок земли вокруг Пекина. Так вот заруби себе на носу: твоя матушка тоже заявляет — явилась я в этот мир, а оставлю после себя всего лишь один-единственный ящик».

При словах о зачатии от стороннего семени и «непутевом оболтусе-сынке» Фань Сянь едва не грянулся со скамьи на пол. Мало того что тайна его рождения оказалась причудливой сверх всякой меры, так она еще и отдавала третьесортной любовной драмой! Досадно лишь, что в письме не упоминалось имя избранника — и этот вопрос сильнее всего не давал покоя Фань Сяню.

Следом шли подлинные строки Е Цинмэй — женщины, некогда потрясшей сами устои этого мира:

«Грустно, правда ведь? Во всем подлунном мире, пожалуй, никто, кроме тебя, не сумел бы открыть этот ящик. А кто тебя так заботливо и нежно обучил методу ввода Уби, от которого в здешней глуши нет ни малейшего прока? Ах ты, милый Чжу-чжу, моя фарфоровая куколка, как бы мне хотелось прижать тебя к груди и уснуть в обнимку... Возвращайся скорее!

Я вернула ящик на старое место. Ты ведь знаешь, где оно? Впрочем, раз уж ты вскрыл замок и читаешь это письмо, значит, прекрасно знаешь, где. Похоже, твоя матушка опять сморозила глупость.

Мне вот ужасно любопытно: родится девочка или мальчик? Дочурка — это славно, дочке я бы обрадовалась. А если сын, пускай у его папаши голова раскалывается. Да и у мужиков амбиции вечно через край хлещут, черт их разберет, каких бед они могут наворотить.

Ладно-ладно, признаю: у меня и самой амбиций невпроворот. Но ведь я просто хотела сделать этот мир чуточку светлее и лучше! Разве прекрасную мечту слабой девушки пристало клеймить грубым словом «амбиции»?

И почему мне кажется, будто я строчу предсмертную записку? Да пошло оно все к чертовой матери, тьфу-тьфу, дурная примета!

Впрочем... кто знает? Пусть сойдет и за завещание, раз уж слова сами ложатся на бумагу. Заруби себе на носу: эту ружбайку больше не трогай! Палить из нее — все равно что рубить муравьев тяжелым палашом, тоска смертная. Дочитаешь письмо — уничтожь этот ящик. Нечего всякому праздному сброду знать, какой ослепительной и дерзкой была жизнь твоей матушки. Они этого не заслужили.

Матушка пришла, увидела, наигралась вволю! Была богатейшей из богатых в Поднебесной, отправляла на тот свет удельных князей, дергала старого императора за бороду, купалась в лучах славы этого солнца и сияла ярче звезд. Разве что империю под пятой не объединила — да просто побрезговала! Каково, а? Моя драгоценная доченька или паршивый сынок... уверена, вам за мной вовек не угнаться. Так что просто живите себе в мире и покое, большего и не надо.

Эх... Когда я состарюсь и придет мой смертный час, сумею ли я вернуться в тот, родной мир?

Папа, мама... я так по вам скучаю.

Чжу-чжу... На самом деле ты ведь совсем не понимаешь моих речей. Ты даже не представляешь, откуда я явилась. Мне так одиноко... Вокруг кипит жизнь, мелькают лица, шумят толпы, а мне все равно невыносимо одиноко.

Мне так одиноко.

Мне безумно одиноко».

Дочитав до конца, Фань Сянь долго хранил молчание. Наконец он поднял взгляд и тихо, с едва заметной печальной улыбкой спросил:

— Матушка ведь была не из этого мира... Ты помнишь об этом?

У Чжу отозвался с некоторой заминкой:

— Кажется... немного помню.

— Матушка написала, что ты тогда ушел сражаться с теми, кто обитает в Божественном храме. Не в той ли битве ты потерял память? — Пальцы Фань Сяня медленно скользнули по гладкой кромке ящика.

— Должно быть, так.

— А если бы воспоминания не развеялись, ты бы сам открыл этот ящик? И открыв... рассказал бы мне обо всем?

— Скорее всего, нет.

— М-да, — юноша понимающе кивнул. — Я так и думал. Наверное, ты укрылся бы в какой-нибудь глухой деревеньке, неведомой миру, и тихо растил бы меня там день за днем. — На его губах проступила мягкая улыбка: — Пожалуй, в такой жизни тоже было бы свое счастье.

Он тяжело вздохнул и с беспомощной усмешкой покачал головой:

— Жаль только, былое назад не воротишь.

Затем Фань Сянь с лукавым прищуром посмотрел на слепца, тщетно надеясь увидеть хоть каплю изумления на его каменном лице, когда тот сообразит, что перед ним сидит душа из того же далекого мира:

— И тебе совсем не любопытно, как мне удалось отпереть этот ящик?

— А с чего мне любопытствовать? — столь же бесстрастно отрезал У Чжу. В эту секунду ему лишь подумалось, что молодой господин точь-в-точь повторяет повадки покойной барышни: оба они казались ему утомительно болтливыми и бестолковыми созданиями из всей человеческой породы.

Фань Сянь почувствовал себя круглым глупцом и поспешил сменить тему:

— Ее гибель... связана с Божественным храмом?

— Не знаю.

Фань Сянь замолчал, а затем вновь опустил взгляд на оружейный тайник. На самом нижнем отделении виднелась наклеенная полоска бумаги. Прикинув пальцами разницу между наружной и внутренней глубиной стенок, он понял, что скрытый в донце отсек совсем неглубок. Осторожно поддев и сняв ярлычок, он вгляделся в написанное — и остолбенел.

На листе чернели резкие строки:

«Эй! Будь ты У Чжу, то, прочитав письмо, немедленно уничтожил бы этот ящик. Но раз ты лезешь дальше — а ну признавайся начистоту: кто ты такой и как сумел открыть этот замок?!»

«Матушка и впрямь видела людей насквозь», — ошеломленно подумал Фань Сянь и растерянно пробормотал в пустоту:

— Я твой сын.

Разумеется, она уже не могла услышать его запоздалого ответа.

Записка была краткой, и завершало ее лишь строгое напутствие:

«Полагаю, передо мной либо моя дочурка, либо мой сынок. То, что лежит на самом дне, вскроешь лишь тогда, когда на кону будет стоять человеческая жизнь! Помни об этом крепко-накрепко!»

Глядя на этот вызывающе крупный восклицательный знак и пустой кружок под ним — грозный наказ матери, ее последнее предупреждение, — Фань Сянь не посмел ослушаться и послушно приклеил полоску бумаги на прежнее место.

— Пойду пройдусь, — бросил он спутнику и перешагнул через порог.

Опустив голову, юноша шагнул в промозглую морось ранней осенней ночи. Ящик остался под защитой У Чжу, а более надежного стража в Поднебесной нельзя было и сыскать, так что тревожиться не имело смысла.

Лишь когда поникший силуэт юноши растворился во тьме под мерный шелест капель, У Чжу медленно выступил из темного угла и с механической неторопливостью опустился на табурет возле стола. Его пальцы бережно скользнули по стенкам ящика, коснулись лежащей рядом снайперской винтовки и наконец опустились на письмо. Он тихо водил пальцами взад и вперед по конверту, погруженный в неведомые мысли.

Едва слышный шорох бумаги под пальцами вторил тихому шуму дождя, сеющегося в пожухлой траве во дворе.

В кромешной тьме комнаты У Чжу один сидел возле ящика. Черная ткань повязки на его лице словно утратила былую суровость, а на бесстрастных чертах застыла редкая, бесконечно нежная грусть.

Фань Сянь брел в полном одиночестве по мокрым ночным улицам, не пряча лица от холодных струй и позволяя дождю пропитывать одежды насквозь. На его губах то вспыхивала шалая улыбка, то сменялась горькой скорбью, а мгновение спустя лицо застывало в безмятежном, ледяном покое. Несчетное множество противоречивых чувств бродило сейчас в его груди, сталкиваясь, пенясь и сплетаясь в единый клубок.

Е Цинмэй. Это сияющее, ослепительное имя лишь сегодня по-настоящему вошло в его плоть и кровь, выжгло неизгладимый след в его разуме. Теперь он понял невероятно много: откуда пришла его мать и что она сотворила на этой земле.

Бабушка в Даньчжоу когда-то рассказывала, что до восшествия на престол отца нынешнего государя первейшими претендентами на трон государства Цин считались двое удельных князей. Однако оба они пали жертвами до странности нелепых и необъяснимых покушений.

Прочитав письмо, Фань Сянь осознал со всей очевидностью: те двое удельных князей, непрестанно остерегавшихся покушений, были сражены пулями из материнской снайперской винтовки.

А значит, нынешний императорский род государства Цин целиком и полностью обязан матери тем, что заполучил эту Поднебесную. Именно она воздвигла торговый дом Цинъюй, учредила Контрольную палату и заложила несокрушимый фундамент нынешнего величия этой державы.

И если говорить начистоту: не будь на свете женщины по имени Е Цинмэй, не существовало бы и сегодняшнего государства Цин.