Спустя три дня над дворцом грянула торжественная ритуальная музыка. В ночную высь взметнулись огромные алые фонари, а под ними нескончаемой сверкающей рекой текли знатные гости — предвестие истинного, ослепительного величия цветущей империи. Посольская миссия Северной Ци и посланцы города Дунъи под радушные приветствия цинских сановников с чинными улыбками шествовали по бесконечной галерее, ведущей в самый величественный императорский дворец государства Цин. Глядя на безмятежные лица представителей всех трех сторон, внешний наблюдатель мог бы поклясться, будто в Поднебесной воцарился нерушимый вечный покой, а недавней войны и покушений словно вовсе не бывало.

Пиршество устроили во Внешнем городе, под высокими сводами чертога Моления об урожае.

Дворцовые служанки, сновавшие меж низких столиков с горячими яствами и кувшинами хмельного вина, отличались редкой прелестью. Фань Сянь, чуть вскинув бровь, с затаенной усмешкой наблюдал за их хлопотами в грандиозном зале. Замечая, какими взглядами одаривает их статный молодой господин Фань, девушки смущались: нежный румянец на щеках разгорался все ярче, и они то и дело украдкой бросали на него трепетные ответные взоры.

Перед помостом собрался весь цвет сановного сословия, однако под сводами стояла строгая, почти благоговейная тишина. Со стороны государства Цин присутствовало немало знатных вельмож и глав ведомств, которых Фань Сянь прежде никогда не видывал; лишь глава палаты Чэнь да господин канцлер не почтили торжество присутствием, одновременно сказавшись больными. Напротив чинными рядами сидели посольские делегации Северной Ци и Дунъи.

Фань Сянь, хоть и обладал невысоким чином, занимал должность заместителя главы посольства, а потому ему отвели место за столиком в самом центре чертога. Сидеть бок о бок с умудренными сединами сановниками было непривычно и несколько неловко. В этот миг соседний старец негромко с улыбкой произнес:

— На высочайших пирах церемоний не счесть, однако его величество обыкновенно милостив и снисходителен. Не тревожьтесь, господин Фань.

Этим старцем был заместитель министра палаты ритуалов Чжан Цзыцянь. Поскольку Фань Сянь находился в непримиримой, кровной вражде с кланом министра Го из той же палаты, юноша поначалу держался настороже. Однако в голосе соседа не слышалось ни тени неприязни. Фань Сянь смущенно усмехнулся:

— Недостойный вырос в глуши и отродясь не видывал столь пышного великолепия. Если ненароком нарушу дворцовые приличия — уповаю на наставление уважаемого старца.

Чжан Цзыцянь погладил длинную седую бороду и мягко молвил:

— Младший министр Жэнь на сегодняшнем утреннем совете без умолку превозносил твои заслуги в переговорах. В столь урочный час никто при дворе не посмеет строить тебе козни. Остерегаться же следует тех, кто сидит напротив.

Оба перевели взоры на противоположную сторону. Владетель Чаннин из посольской миссии Северной Ци с неприкрытой скукой томился в ожидании, а самый первый столик в их ряду и вовсе пустовал — по всей видимости, он предназначался для неуловимого наставника Чжуан Моханя. Во главе же посольской миссии Дунъи восседал дюжий муж средних лет, у пояса которого покоился длинный меч. Фань Сянь нахмурился:

— Почему ему дозволено войти во дворец с клинком?

— Высочайшее соизволение государя. Ученики Сыгуцзяня никогда не расстаются с оружием, и для них сделано исключение, — степенно пояснил Чжан Цзыцянь, точно наставляя младшего родича.

— Так это Юнь Чжилань, старший ученик Сыгуцзяня? — Фань Сянь перевел дух и слегка прищурился. От восседавшего напротив мечника исходила отчетливая, леденящая кровь жажда убийства.

Все эти дни цинский двор нарочито холодно держал посольскую миссию Дунъи в отдалении. Похоже, этот мастер меча девятого ранга Юнь Чжилань пребывал в скверном расположении духа: даже в роскошном дворце государства Цин он сидел с лицом застывшим и отрешенным, точно вековой лед.

Фань Сянь вглядывался в его брови, прямые и острые, словно лезвия кинжалов, когда мечник внезапно вскинул голову.

В воздухе просторного зала их взгляды сшиблись, будто две молнии; мгновение спустя Фань Сянь отвел глаза и глухо кашлянул — исходившее от противника намерение меча оказалось невыносимо густым и сокрушительным.

Это безмолвное противоборство не укрылось от присутствующих. Всем было ведомо: на улице Бычьих Загонов Фань Сянь сразил двух учениц Сыгуцзяня, и посольская миссия Дунъи прибыла с данью лишь затем, чтобы замять то кровавое дело. Однако никто не сомневался: подвернись удобный случай, мастер клинка Юнь Чжилань без колебаний рассек бы юношу надвое прямо здесь.

К счастью, наследный принц из Восточного дворца недавно явил к Фань Сяню расположение при назначении на переговоры, так что теперь ни одна придворная клика не решалась злорадствовать над опасным положением юноши. Перед лицом чужаков цинские сановники и военные сплотились: отовсюду на первого клинка города Дунъи устремились тяжелые, недобрые взоры. Воздух в чертоге вмиг натянулся, словно тетива.

Фань Сянь сохранял бесстрастие. Опустив ресницы, он выравнивал ток истинной ци в меридианах, ежесекундно готовый к любому удару.

В этот миг из бокового крыла полились звуки лютен и цитр. Под аккорды величественной дворцовой музыки евнух звонко и протяжно возгласил:

— Государь шествует!

Самый могущественный человек в Поднебесной, единоличный владыка государства Цин, ступал неспешно, ведя под руку императрицу. С мягкой улыбкой на устах повелитель приблизился к золоченому драконьему престолу.

— Десять тысяч лет государю! Долгие и бесконечные лета!

Цинские сановники благоговейно пали ниц, иноземные послы склонились в глубоком поклоне. Напряжение, витавшее под сводами, вмиг рассеялось, уступив место необоримому священному трепету.

Государь возвышался на троне, подле него чинно сидела императрица, а двумя ступенями ниже располагалось особое место для наследного принца. Прочим принцам на подобные государственные приемы вход был закрыт. Скользнув взглядом по распростертым подданным, владыка мягко молвил:

— Поднимитесь.

Все выпрямились с положенными поклонами, и высочайший пир начался. Сперва вперед выступили вельможи посольской миссии Северной Ци: вознесли высокопарные славословия царственным добродетелям, помянули вечную дружбу двух держав и отступили назад. Следом без малейшего выражения на лице вышел Юнь Чжилань из города Дунъи, бросил несколько скупых, отрывистых слов и тоже вернулся на место.

Императрица с едва заметной улыбкой шепнула супругу:

— А этот посланец города Дунъи весьма спесив.

Владыка Поднебесной и матерь государства находились столь высоко, что постороннее ухо внизу не могло разобрать ни слова, посему говорили они открыто.

Государь ответил с негромкой усмешкой:

— Старший ученик Сыгуцзяня. Не будь в нем этой спеси, он не посмел бы даже переступить порог моих покоев с мечом в руке.

Служанки уже спешили сменить остывшие блюда на горячие яства и свежие кувшины. Сановники ели молча, не смея нарушать тишину в зале: пока государь не подавал знака к праздной беседе, под сводами царило чинное безмолвие.

Фань Сянь, чувствуя себя не в своей тарелке, сидел потупившись, однако украдкой бросал взгляды напротив. За главным столом посольской миссии Северной Ци, что прежде пустовал, теперь сидел человек. Лик его бороздили глубокие старческие морщины, но глаза сияли необычайной ясностью и чистотой, словно в складках чела покоилась вековая мудрость. Белоснежное одеяние ученого мужа легким облаком окутывало сухопарый, невысокий стан. Сомнений не оставалось: перед ними сидел сам наставник Чжуан Мохань из Северной Ци.

Фань Сянь даже не уловил мига, когда старец занял свое место — должно быть, вошел одновременно с государем. Слухи не лгали: вдовствующая императрица питала к великому книжнику глубочайшее почтение, и, вероятно, все эти дни он провел во внутренних покоях дворца.

Пока Фань Сянь украдкой разглядывал мудреца, венценосная чета на возвышении наблюдала за ним самим. Императрица пригубила вино и, едва заметным движением глаз указав на юношу, вполголоса произнесла:

— Тот молодой человек и есть Фань Сянь? Суженый уездной княжны Чэнь?

Государь с легкой улыбкой отозвался:

— С лица весьма статен, да и в столице Цзинду прослыл искусным стихотворцем. Сегодня на утреннем совете оба младших министра, Синь Циу и Жэнь Шаоань, в один голос превозносили его дарования. Мне даже любопытно: с чего бы приближенный наследника и питомец канцлера столь единодушно к нему благоволят?

Улыбка императрицы стала чуть натянутой:

— Быть может, наследный принц постиг важность согласия среди сановников? К тому же... Фань Сянь вот-вот станет зятем господина канцлера.

— Вот как? Согласия? — государь усмехнулся и взглянул не на супругу, а на сына, сидевшего ступенью ниже. — Стало быть, и мой сын уразумел, сколь важна людская приязнь.

Хоть в голосе государя и проскользнула нотка глухого недовольства, императрица почувствовала: сегодня повелитель благодушен и не осыпает наследника упреками, как обычно. Обрадованная столь редким одобрением, она поспешила добавить:

— Чэнцянь взрослеет. С годами к нему приходит рассудительность.

Государь лишь усмехнулся и промолчал.

Тем временем пир набирал ход. То ли от смущения, то ли по иной причине, Фань Сянь опрокидывал чашу за чашей. Подаваемое вино походило на желтое: крепости в нем было немного, на вкус оно казалось кисло-сладким. Самому юноше хмель казался сущим пустяком, но сидевшие рядом чиновники смотрели на него с оторопью — молодой сановник поглощал напиток с поистине дикой, неукротимой жаждой. Даже Чжан Цзыцянь не выдержал и предостерег:

— Сановник Фань, поумерь пыл. Потерять пристойность пред очами государя — тяжкая вина.

Услышав обращение «сановник Фань», юноша понял намек: здесь не увеселительные лодки на реке Люцзин, а священный чертог дворца, и он сидит тут не праздным гулякой, а государственным мужем.

Обратив вспять ток истинной ци, Фань Сянь намеренно вогнал хмельной жар в лицо: во взгляде появилась поволока, и он вполголоса произнес:

— Не скрою от почтенного старца, недостойный просто вне себя от робости. Лучше уж захмелеть, чтобы хоть немного сбросить оцепенение.

Чжан Цзыцянь, глядя на его затуманенный взор и решив, что тот уже едва разбирает слова, лишь сокрушенно покачал головой:

— Канцлер слег с недугом, батюшка твой вовсе не явился, сбыв тебя мне на руки... Если напьешься до беспамятства, как я перед ними ответ держать буду?

Посланцы Северной Ци, натерпевшиеся за дни переговоров немало унижений от чиновников палаты по приему иноземных гостей, переглянулись. Замысел созрел мгновенно. Хотя заместитель главы посольства Фань большей частью хранил молчание, северян до белого каления доводило скрытое ехидство, сквозившее в его красивом лице. Лазутчики Северной Ци в столице Цзинду не дремали: они доносили, что непреклонность чиновников цинской палаты по приему иноземных гостей направлялась коварными замыслами именно этого юнца, хоть никто и не знал, какими именно.

Ныне условия были согласованы, царственные дома скрепили грамоты печатями, и обратного пути не было, но на душе у циских послов остался горький осадок. Заметив хмельную шаткость Фань Сяня, владетель Чаннин коварно усмехнулся, поднялся с места и почтительно поклонился трону:

— Ваше величество! В минувшие дни обе стороны усердно трудились над соглашением, и чиновники палаты по приему иноземных гостей претерпели немало тягот. Дозволит ли государь чужеземному слуге поднести чашу сим достойным мужам во свидетельство дружбы меж нашими державами?

Сидевшие подле них посланцы Дунъи тоже заметили хмельные ухватки юноши. Поняв намерения северян, они лишь холодно наблюдали со стороны, не вмешиваясь.

Драконий трон стоял слишком высоко. Государь и императрица не различили тайных течений внизу, посему повелитель благодушно кивнул. Наследный принц поспешил вставить слово:

— Владетель Чаннин непременно должен испить до дна! На переговорах — соперники, а вне них — друзья... Впрочем, за винным столом соперничество вспыхивает вновь!

Наследник всего лишь желал блеснуть светским остроумием, но вышло нескладно. Не понимая, к чему клонится дело, он поверг в уныние сидевших внизу чиновников палаты по приему иноземных гостей. За дни переговоров они признали молодого заместителя главы посольства за своего; как могли они допустить, чтобы коварные северяне споили его до беспамятства? Но сидели они поодаль и ничем не могли помочь.

Фань Сянь с любезной улыбкой принимал чаши от послов Северной Ци, хотя на душе у него скребли кошки. В последние дни торговые палаты под началом старшей принцессы принялись душить книжную лавку «Даньпо»: взвинтили цены на бумагу, сбили расценки на книги. Простые ходы, а Фань Сычжэ и приказчик Цие ходили чернее тучи. Фань Сянь знал: главный удар еще впереди. И его собственный сегодняшний замысел как раз требовал винных паров.

Трудно не захмелеть, но притворяться пьяным — стократ труднее; вот что Фань Сянь уяснил на своем первом высочайшем пиру. Однако северяне не выдержали бешеного темпа: из восьми послов шестеро уже валились под столы, а под конец даже владетель Чаннин забыл о сане и достоинстве, пал жертвой собственного коварства и теперь полувисел на плече Фань Сяня.

Лишь тогда государь, дотоле негромко беседовавший с императрицей и Чжуан Моханем, с улыбкой обронил:

— Давно в чертогах дворца не бывало столь весело.

Чжуан Мохань все это время хранил благородное безмолвие, лишь изредка отвечая на августейшие вопросы, как и подобало великому книжнику эпохи. Проследив за взглядом императора, он будто лишь сейчас приметил суматоху внизу. Глядя на пригожего юношу, который обнимал владетеля Чаннина и силой вливал в того вино, ученый муж с любопытством осведомился:

— Этот юный сановник... неужто знаменитый стихотворец господин Фань?

Стяжавший славу по всей Поднебесной знаток словесности с трудом верил своим глазам: прославленный гений, завоевавший признание всего тремя строфами, оказался разгульным бражником?

Государь, почувствовав легкую досаду, повысил голос:

— Фань Сянь!

Присутствующие ловили каждое слово владыки. Стоило раздаться высочайшему оклику, как огромный чертог погрузился в мертвую тишину. Лишь молодой сановник Фань продолжал зычно горланить:

— До дна! Пей до дна!

То был привычный южный тост; молодой сановник Фань определенно хватил лишку.

— Фань Сянь! — видя, что тот бесчинствует, наследный принц не сдержал гневного окрика. Назначение юноши исходило от Восточного дворца, и благодаря этому тот попал на пир. Позор Фань Сяня ложился тенью и на самого принца.

Словно почувствовав странную, давящую тишину, Фань Сянь замер на месте, обвел зал мутным взором, но на его красивом лице играла хмельная, безудержная дерзость:

— Кто это меня кличет?

Сановники, близкие к клану Фань и канцлеру, в ужасе похолодели: им хотелось сию же секунду зажать наглецу рот, запихать в повозку и без оглядки отправить в резиденцию рода Фань.

Однако, вопреки всеобщим опасениям, владыка Поднебесной, услышав возглас, приличествующий разве что кабаку, ничуть не разгневался. Напротив, он рассмеялся:

— Я тебя кличу!

При этом царственном слове любой человек, будь он пьян в стельку или трезв, мгновенно пришел бы в чувство. Фань Сянь разжал руки и поспешно склонился в поклоне:

— Подданный... подданный повинен в десяти тысячах смертей... Подданный... перебрал лишку!

Стоило ему разжать хватку, как владетель Чаннин бесформенным мешком с глухим стуком шлепнулся на каменный пол. Цинские сановники довольно заулыбались, видя столь позорное падение вражеского вельможи. Двое уцелевших послов Северной Ци торопливо подхватили своего господина и доволокли до места, а служанки тотчас поднесли отрезвляющий отвар.

Государь пожурил:

— Знаю, что пьян, иначе не миновать бы тебе кары за бесчинство пред очами государя.

Фань Сянь, изо всех сил стараясь удержать равновесие в поклоне, с виноватой улыбкой молвил:

— Подданный не смеет оправдываться... Однако разве не радостно встречать гостей, пришедших издалека? Не ублажи подданный посланцев Северной Ци, счел бы, что плохо исполнил долг заместителя главы посольства!

— Поглядите-ка на него, — повернулся государь к императрице. — Твердит, что не смеет оправдываться, а сам вот-вот заявит, будто пил по моему велению и вины на нем нет ни на волос!

Императрица знала, как государь балует уездную княжну Чэнь; желая держаться в стороне, она лишь кротко улыбнулась, не став ни хвалить юношу, ни хулить.

— Фань Сянь, — в третий раз прозвучало его имя из уст владыки. Чиновники навострили уши, уловив в этом тоне нечто особенное: связь клана Фань с правящим домом и впрямь была глубже, чем казалось со стороны.

Государь неторопливо произнес:

— Наш дом и клан Фань связывают давние узы, и в Моих глазах ты не более чем неразумный юнец. Оставим чины: когда я говорю, тебе надлежит придержать острый язык! Не думай, будто мне неведомы твои праздные кабацкие речи. В столь юные лета возомнил, что если язык остер, так и весь свет тебе нипочем?

Внешне то был укор, но под ним таилась неприкрытая отеческая защита — искушенные придворные и послы мгновенно уразумели скрытый смысл.

И верно, вслед за тем государь негромко добавил:

— Ныне, в эту светлую ночь на исходе лета, когда правитель и подданные едины в согласии, а узы меж государствами нерушимы, ты, Фань Сянь, стяжавший славу поэта, сложи стихотворение, чтобы запечатлеть сей миг.

Сановники дружно поддакнули. Все поняли: государь дарует клану Фань великую милость. Его величество решил воспользоваться ночным пиром, чтобы явить двору, что за человек этот отпрыск клана Фань, этот смотритель созвучий восьмого ранга. То был блестящий случай возвыситься, но полупьяный юноша мог легко упустить столь редкую удачу.

Хмель шумел в голове Фань Сяня, однако смысл августейших слов дошел до него с предельной ясностью. С кривой усмешкой юноша поклонился трону:

— Ваше величество, вашему недостойному слуге ведомы лишь пресные, кислые вирши. Как смею я срамиться перед великим наставником Чжуан Моханем?

При этих словах все взоры устремились на Чжуан Моханя. Лишь теперь вельможи поняли: государь жаждал не просто возвысить любимца, но доказать всей Поднебесной, что государство Цин непревзойденно не только в ратном деле, но и на поприще изящной словесности способно выставить мужа, равного Чжуан Моханю!

Слава Фань Сяня со строкой «В бескрайней осенней тоске я вечный скиталец» гремела в столице уже несколько месяцев, пусть и поутихла, когда он наотрез отказался писать новые стихи. Чиновники решили, будто юноша нарочно втянул северного наставника в спор по тайному сговору с государем, чтобы сбить спесь с прославленного книжника.

На деле же Фань Сянь просто догадался. Опыта прошлой жизни не хватало, чтобы читать в сердцах владык, но, глядя на недавний расцвет цинской словесности, нетрудно было понять: государь не желал мириться с тем, что на полях сражений цинцам нет равных, а в изящных искусствах северяне величают их дикарями с Южных диких земель.

Прибытие Чжуан Моханя и его свободный вход в покои — пусть то и было данью почтения вдовствующей императрицы и наложниц — наверняка уязвляло гордость государя. А поскольку великих корифеев слова в государстве Цин не водилось, Фань Сяня — невольного похитителя чужих виршей — безжалостно вытолкнули на помост.

Фань Сянь понял, что угадал безошибочно: даже издали его острое зрение различило, как государь чуть прищурился, и во взгляде его блеснуло одобрение. Владыка оценил догадливость юноши, но взгляд этот таил и грозное предупреждение: сложи достойный стих и не посрами государство Цин перед Чжуан Моханем!

— Сложи строку, пусть господин Чжуан Мохань рассудит ее достоинства, — с улыбкой вмешалась императрица, поняв мысль супруга и заранее расставляя сети. — А коли выйдет дурно, накажем штрафной чашей.

Делать было нечего. Фань Сянь вернулся к столику и, невзирая на хмель, налил еще чашу. Сделав глоток кисловатого вина, он нахмурил брови.

Зная о мгновенном вдохновении юноши, сановники про себя вели счет. Едва отсчитали до пятнадцати, как в глазах Фань Сяня блеснул ясный свет. На губах его заиграла улыбка, и он негромко, размеренно продекламировал:

— Пируя с чашей, дóлжно петь!

Сколь краток путь людской?

Подобно утренней росе,

Дням прошлым счета нет.

О вы, в лазурных одеяниях,

К вам сердце льнет в тоске!

Лишь ради вас, о мудрецы,

Я думу днесь слагал.

Ко мне пожаловали гости —

Цитры гремят, свирели поют!

Луна сияет в вышине —

Когда ж достать ее?

В беседах искренних на пире

Мы вспомним давний долг.

Луна ясна, редеет ночь,

Сороки мчат на юг.

Кружат над кронами дерев —

Где ветвь найти для гнезд?

Горе не в тягость высота,

Морским глубинам края нет!

Чжоу-гун ронял кусок из уст —

И вся Поднебесная сердцем к нему влеклась!

Когда стих отзвучал, в грандиозных покоях повисла затаенная, благоговейная тишина: поэтическое слово ударило наотмашь, попав прямо в потаенные думы государя о единении Поднебесной.

То были бессмертные строки господина Цао, из которых Фань Сянь выбросил лишнее. Здесь, под сводами великого чертога, строка «И вся Поднебесная сердцем к нему влеклась» пришлась как нельзя более по нраву монарху. Самое примечательное, что предание о Чжоу-гуне существовало и в этом мире, только здешний Чжоу-гун не регентом был при малолетнем владыке, а сам воссел на престол, оттого Фань Сянь без опаски бросил это имя в лицо собранию.

Долгие мгновения спустя величавый чертог взорвался единодушным возгласом сановников:

— Великолепно! Истинно дивный стих!

На лице государя отразилось глубокое удовлетворение. Повернувшись к Чжуан Моханю, он негромко спросил:

— Что скажет наставник Чжуан о сих строках?

Лик Чжуан Моханя остался невозмутим. За долгую жизнь он повидал бесчисленное множество подобных ристалищ и вынес суждение о тысячах стихов. Уважение ученых мужей Поднебесной — и даже этих цинских чиновников, многие из которых постигали премудрости грамоты по его свиткам, — держалось на его безупречной добродетели, взоре и колоссальных познаниях.

— Прекрасный стих, — тихо молвил Чжуан Мохань и палочками подцепил арахис. — Воистину прекрасный. Пусть в мысли и чувствуется излом, но стать его превосходна. В поэзии главное — мысль, а основа — суть. В творении господина Фаня и мысли вдоволь, и суть крепка, стих воистину дивный. Не чаял я, что в Южной Цин взрастут ныне столь яркие таланты.

Фань Сянь чуть усмехнулся. К старцу он не питал ни вражды, ни благоговения, однако высокомерные повадки мэтра были ему не по душе. Слегка поклонившись, юноша двинулся к своему месту, чуть покачиваясь на неверных ногах.

Сановники вполголоса смаковали услышанное. В обычное время на сем литературная забава и подошла бы к концу, однако атмосфера в чертоге вдруг надломилась. Раздался чей-то ледяной голос:

— Господин Чжуан, поминая «Южную Цин», изволил выразиться неподобающе. Все знают, что вы мастер прозы. Однако в сложении стихов едва ли превосходите господина Фаня, к чему же столь снисходительные суждения? В нашей державе книжников не счесть, и господин Фань — первый среди них. Оставим даже стих, сложенный на счет пятнадцать, но вспомним строки: «В бескрайней осенней тоске я вечный скиталец»! Недостойный слуга воистину не ведает, найдется ли во всей Северной Ци хоть один муж, способный сложить нечто подобное?

Слова прозвучали вопиюще дерзко — тем паче на торжественном пире двух держав. Государь не ожидал подобного оборота. Брови его сошлись на переносице: выходка неизвестного сановника преступала границы приличий, но тот радел за честь державы, и покарать его было не за что.

Фань Сянь замер, не дойдя до стола, и с извиняющимся поклоном повернулся к Чжуан Моханю, выказывая, что не имеет отношения к этой выходке. Чжуан Мохань дважды кашлянул и с заметным усилием поднялся, опираясь на руку приставленного к нему евнуха. Он спокойно посмотрел на юношу:

— Слава о поэтическом даре господина Фаня давно достигла столицы Шанцзин в Великой Ци. Строку о вечном скитальце в осенней тоске старик и сам нередко повторяет вслух.

В глазах великого книжника Фань Сянь внезапно прочел мимолетную скорбную жалость — и вместе с ней беспощадную решимость старца, отсекшего себе всякий путь к отступлению.

Сердце юноши тревожно екнуло. Неведомая, скрытая доселе опасность внезапно надвинулась вплотную. Невзирая на хмель, он резко обернулся и выцепил взглядом за рядами столов лицо того, кто раздул это пламя.

Го Баокунь.

Тот самый Го Баокунь, которому он однажды врезал кулаком; подручный наследника, придворный составитель хроник Го Баокунь, сегодня также удостоился чести присутствовать на пиру. Судя по растерянности на лице наследного принца, тот ничего не ведал о выходке своего приближенного: и принц, и Фань Сянь одинаково прищурились, глядя на торжествующую физиономию Го Баокуня и не зная, что именно он задумал.

Фань Сянь почуял близкую бурю — и лишь тонко усмехнулся.

В этот миг Чжуан Мохань вновь глухо кашлянул. Отвесив поклон императору, он негромко произнес:

— Старик рожден в Великой Ци, но сердце мое отдано словесности всей Поднебесной. Мне не хотелось бы омрачать дружбу двух держав, однако есть речи, умолчать о коих я не вправе.

Лик государя вновь обрел спокойствие. Он невозмутимо молвил:

— Наставник Чжуан волен говорить без опаски.

В то же мгновение императрица подняла чашу, приоткрыла уста, желая вмешаться, но тут же смолкла.

Чжуан Мохань повернулся к залу и размеренно задекламировал:

— Бушует ветер, высь бездонна, стенают скорбно обезьяны,

Над чистой отмелью и белым плесом кружится птичья стая.

Бескрайний лес роняет наземь лист за листом с печальным шумом,

И бесконечной гладью катит седые волны река Дацзян.

В бескрайней осенней тоске я вечный скиталец,

Сто лет недугами измучен, один взошел я на помост.

Невзгоды, горечь и печали посеребрили мне виски,

В разлуке тягостной прервал я питье вина из мутной чаши...

В чертоге повисла гулкая, зловещая тишина: никто не понимал, какое потрясение готовит этот прославленный мудрец.

— Первые четыре строки сей поэмы... воистину бесподобны, — тихо обронил Чжуан Мохань.