Фань Сянь продолжал путь по бесконечным переходам императорского дворца. Он уже засвидетельствовал почтение нескольким венценосным наложницам, обменялся с ними приличествующими случаю пустыми любезностями, принял груду положенных пожалований и втайне начал тяготиться этой церемонной суетой. Впрочем, на лице его не отразилось ни тени досады: здесь, в императорском дворце, стены имели уши, а тени — глаза. Кто ведает, чьим соглядатаем служил семенящий рядом юный евнух? Кому была предана вон та служанка, обрывающая ивовые ветви? Стоило выдать хоть крупицу раздражения, как шепотки тотчас полетели бы к их венценосным госпожам, а те непременно нашептали бы государю на подушке сладких речей с ядовитым осадком. И каково тогда придется Фань Сяню? Пусть он пил с его величеством чай и вел задушевные беседы, в жерновах дворцовых наветов даже безвинный получит глухой удар в спину без права на оправдание.

Но при мысли о тех, с кем еще предстояло сойтись лицом к лицу, сердце Фань Сяня вновь обрело ледяное спокойствие, подернувшись даже толикой сумрачной, расчетливой жестокости. Во взгляде же, обращенном на дворцовые фасады, светилась лишь кроткая, безупречная улыбка — будто он искренне предвкушал эти встречи.

Дворец Яшмового Цветения превосходил размахом иные покои, всем своим величием подчеркивая стать хозяйки: здесь обитала императрица государства Цин, являвшаяся образцом добродетели для всей Поднебесной.

Фань Сянь никак не ожидал, что аудиенция у государыни окажется столь мимолетной и будничной.

Императрица ласково улыбалась, и речи ее текли мягко, точно весенний ветерок. Созерцая это сияющее благородной красотой лицо и безмятежные, подобные застывшей озерной глади глаза, Фань Сянь смиренно внимал, борясь с накатившим чувством абсурда: неужели эта пленительная, исполненная царственного достоинства женщина, каждое движение которой дышало покоем, четыре года назад хладнокровно приказала лишить его жизни?

Отвесив положенные два земных поклона, Фань Сянь покинул дворец Яшмового Цветения в смутных чувствах. Встреча началась без лишних слов и оборвалась в одно мгновение. То, с каким совершенством государыня владела собой — или, вернее, полное отсутствие в ней даже признака тревоги, — свидетельствовало лишь об одном: вид Фань Сяня не всколыхнул в ее душе ни тени вины или страха. Юноша шел дальше с мягкой полуулыбкой на губах, но внутри все оледенело. Для сильных мира сего приказ оборвать его жизнь четыре года назад был сущим пустяком — не более чем небрежным взмахом рукава, о котором никто не утруждал себя воспоминаниями.

Когда они подошли к вратам дворца Великого Доверия, следовавший за ними евнух боязливо отступил и замер, не смея даже громко дышать. Дворцовая дева Синъэр оказалась куда сметливее и негромко произнесла:

— Молодой господин Фань, входите, прошу.

Фань Сянь приподнял бровь: войти в женские покои без предварительного доклада казалось верхом дерзости. Если старшая принцесса — его будущая теща — попросту зарубит его мечом, кому потом жаловаться? Не в подобную ли западню некогда угодил простодушный Линь Чун, очутившись без спроса в запретных чертогах? Впрочем, юноша понимал, что сегодня до крови не дойдет: слуги просто до дрожи в коленях боялись хозяйки этого дворца.

Старшая принцесса Ли Юньжуй носила имя с привкусом мужской крепости, однако слыла созданием хрупким и беззащитным. Разумеется, то была лишь искусная личина. В ее руках сходились невидимые нити колоссальной власти: полновластная хозяйка внутренней казны, прежняя возлюбленная канцлера, надежнейшая опора государя в делах престола, непререкаемая сила во внутреннем дворце и любимейшая дочь вдовствующей императрицы.

Но для Фань Сяня она оставалась всего в двух обличьях: заклятый враг, жаждавший его погибели, и будущая теща.

Во дворце Великого Доверия веяло тонким, знобящим холодом. Снаружи виднелись диковинные растения: объятые зимним сном сливы, страшащиеся полуденного зноя лесные орхидеи, вечнозеленый бамбук и еще не распустившиеся маргаритки. В полумраке залов тихо колыхались бесчисленные полотнища белого шелкового газа, создавая впечатление мира из детских сказок — неестественно чистого, призрачного и невинного. По лицу Фань Сяня скользнула холодная тень, словно само дыхание этого места оледенило его черты.

Навстречу вышла служанка лет двадцати с небольшим и отвесила сдержанный поклон. У нее были необычайно тонкие, длинные брови и безучастный взор, однако движения и речи оставались безукоризненно вежливыми. Она провела гостя внутрь.

Газ, бесконечные завесы белого шелкового газа... Фань Сянь в легком недоумении отстранял струящиеся навстречу пологи: здесь их висело куда больше, чем в саду резиденции князя Цзина. Обстановка казалась странной, лишенной монументального дворцового чина; скорее покои походили на жилище юной девы, еще не познавшей замужества.

За чередой колышущихся занавесей открывалось низкое ложе. На нем полулежала женщина в нежно-розовом платье. Подперев щеку точеной рукой, она замерла в позе естественной, дразнящей истомы. Черты лица казались сошедшими со старинного свитка, а в застенчивом выражении сквозила беззащитность, невольно пробуждавшая жалость и сострадание.

Фань Сянь впервые видел старшую принцессу Ли Юньжуй. Подобно всякому, кто созерцал ее прежде, он застыл в оцепенении, не в силах постичь: явь ли перед ним или морок, красавица с картины или речная фея, ступившая на сушу?

Ей минуло тридцать лет, но обликом и повадками она походила на шестнадцатилетнюю девушку. Эти очертания бровей, эти прямые смоляные пряди, вольно рассыпанные по подлокотнику, заставили бы трепетать сердце любого мужчины в Поднебесной. Фань Сянь онемел от изумления, однако диковинный жизненный опыт и шестнадцать лет духовной закалки в Даньчжоу сохранили его рассудок чистым и холодным. И все же ему пришлось признать: пусть в чертах ее и проглядывало сходство с Ваньэр, красотой мать превосходила дочь.

Сохраняя невозмутимость, Фань Сянь даже в мыслях не желал называть ее тещей — столь приземленное слово казалось вопиюще чуждым ее неземному естеству.

Старшая принцесса окинула гостя взглядом — взглядом, вместившим в себя бездну невысказанного чувства, робким и томящим, — и, приоткрыв бледные губы, проронила:

— Возьми стул да садись где-нибудь. Что-то голова раскалывается.

Фань Сянь в замешательстве огляделся и понял, что слова ее были пустым звуком: в необъятных залах дворца Великого Доверия не нашлось ни единого стула.

Пока он пребывал в растерянности, старшая принцесса вновь заговорила тихим, вкрадчивым голосом:

— Сановник Фань, я слышала, ты сведущ во врачевании. Ваньэр в эти дни много лучше, и все благодаря тебе.

Фань Сянь поспешно склонил голову:

— Ваше высочество старшая принцесса чрезмерно щедра на похвалу. Все благодаря неусыпным заботам императорских лекарей, я лишь предложил пару скромных снадобий.

— Вот как? — Она вытянула тонкий палец и принялась неторопливо массировать висок; от нажима белая кожа слегка зарумянилась. — А найдется ли у тебя верное средство от мигрени? В последнее время эта боль изводит меня нестерпимо.

О давнем недуге старшей принцессы Фань Сянь знал со слов Ваньэр, да и наследный принц как-то вскользь упомянул об этом у загородного поместья. Но куда больше внимания юноша обратил на то, как она держалась: в ее речах звучало непринужденное «ты», словно между давними родичами.

Фань Сянь сдержанно улыбнулся:

— Головная боль бывает разного свойства. Когда мой почтенный учитель разбирал эту главу, у него самого голова шла кругом.

Ответ прозвучал легко, а игра со словами позабавила принцессу — на ее губах мелькнула томная, дразнящая улыбка. Фань Сянь прекрасно понимал, что его связь с Фэй Цзе для столицы Цзинду давно не тайна, а уж от старшей принцессы ее и подавно не скрыть, поэтому упомянул наставника без обиняков.

— И неужто нет спасения? — принцесса не заговаривала ни о чем ином, кружа лишь вокруг своей хвори; лицо ее выражало такую беспомощную тоску, словно силы окончательно оставили ее. — Эти дни были для меня сущей пыткой.

Фань Сянь опустил ресницы, усмиряя мысли:

— Покорный слуга обучен одному приему растирания и точечного нажима. Корень недуга он не искоренит, но облегчить страдания способен.

В глазах принцессы вспыхнул живой огонек:

— Так отчего же медлишь? Попробуй скорее!

Фань Сянь смущенно усмехнулся:

— Боюсь... это будет не совсем прилично.

Принцесса прикрыла губы ладонью и звонко, по-девичьи рассмеялась:

— Подумать только, прославленный на всю столицу Цзинду великий талант Фань оказался таким чопорным педантом! Оставим в стороне то, что ради исцеления закон уступает нужде. Через несколько дней ты и вовсе станешь моим сыном — к чему теперь эти церемонии?

Глядя на ее девичье кокетство и помня об истинных годах, следовало бы испытать гадливость, но при виде безупречной глади ее щек и бровей, чистых, как молодые весенние побеги, неприязнь упорно не шла на ум. И все же от слова «сын» в душе Фань Сяня шевельнулась злая усмешка. Вслух же он безукоризненно произнес:

— Повеление старших — закон. Смею ли ослушаться?

Евнух поднес медный таз с чистой водой. Тщательно омыв руки, Фань Сянь неспешно подошел к ложу. Сделав несколько глубоких вдохов, он усмирил трепет сердца и заставил себя отвести взор от белоснежной полоски шеи, приоткрывшейся под смоляной волной волос. Затем уверенно протянул руки и коснулся ее головы.

Пальцы погрузились в шелковистую тьму волос. Кончики прядей ласково коснулись кожи, отозвавшись мягкой, щекочущей истомой.

Фань Сянь зажмурился, вообразив, будто уподобился дяде У Чжу — надел на глаза глухую черную повязку. Кончиками пальцев он нащупал границу роста волос, плавно поднялся выше.

Подушечки больших пальцев мягко легли на виски, а указательные синхронно очертили изгибы бровей, безошибочно нащупав точку между ними. Точечный нажим. Старшая принцесса тихо выдохнула — невозможно было разобрать, от боли ли это или оттого, что нажим пришелся точно в нужную точку.

Фань Сянь дышал ровно, доверившись доскональному знанию жизненных точек и меридианов тела: размеренно, твердо он растирал и массировал ее голову. Каждое прикосновение его чутких пальцев к коже Ли Юньжуй было выверено с точностью до волоска.

— М-м... — Принцесса слабо нахмурилась, подумав, не сплоховала ли она, подпустив его так близко. Ей и в голову не приходило, что руки мальчишки окажутся столь искусны: с кончиков его пальцев словно струились невидимые, тончайшие потоки ци, мягко рассеивающие корень боли. Каждый нажим, каждое круговое движение приносили долгожданное облегчение; напряжение таяло, уступая место тягучей, сладкой дремоте.

— Этому искусству тебя тоже Фэй Цзе обучил? — приоткрыв алые губы, лениво уронила она, не размыкая глаз.

— Находить жизненные точки учил господин Фэй. — Пальцы Фань Сяня все так же ровно скользили по гладкой коже, а голос звучал мерно, без единой дрожи. — А науку растирания перенял сам.

Как говорится, долгая болезнь делает лекарем. В прошлой жизни, прикованный к постели, он поначалу тешил себя призрачной надеждой вновь встать на ноги, и милая медсестра часто массировала ему мышцы всего тела. Надежда угасла, но память пальцев сохранила каждое движение навечно.

— Весьма недурно, — обронила старшая принцесса и вновь смежила веки, отдаваясь теплу и покою, что дарили чуткие руки юноши.

Во дворце Великого Доверия воцарилась тишина. Старшая принцесса лежала неподвижно; длинные ресницы, бросавшие тень на белизну щек, едва заметно подрагивали. Вдруг она негромко произнесла:

— Если хочешь взять Ваньэр в жены, тебе придется забыть все, что произошло четыре года назад.

Пальцы Фань Сяня замерли. Они застыли ровно под мочкой ее уха — в том самом неприметном месте, один точный нажим на которое несет мгновенную смерть.