Оба паланкина опустились на землю одновременно. Носильщики с выверенной осторожностью уложили передние жерди и, словно безмолвные тени — точь-в-точь как во время тайной встречи Фань Цзяня и Чэнь Пинпина, — без единого звука растворились во мраке. Закрытые кузова подались вперед, заставив сидящих внутри накрениться; оставаться в таком положении было едва ли удобно, однако ни канцлер Линь Жофу, ни его таинственная собеседница не спешили показаться.

Их передки склонились друг к другу — будто старые друзья сошлись в церемонном поклоне или новобрачные склонили головы перед Небом и Землей у порога брачных покоев.

— Жофу… не терзай так сердце, — наконец донесся из встречного паланкина нежный, надломленный женский голос.

Сама старшая принцесса покинула дворец, чтобы встретиться с мужчиной, делившим с ней постель много лет назад!

Услышав знакомые до боли интонации, сидевший в полумраке канцлер едва заметно поморщился. Память укололи призраки давно минувших дней, но голос его прозвучал сухо и отчужденно:

— Старшая принцесса соизволила проявить заботу о семейных делах своего подданного… Покорный слуга глубоко тронут.

Холодная учтивость, выстроившая между ними неодолимую стену, отозвалась в голосе женщины неподдельной скорбью:

— К чему эти речи о государях и слугах?.. Разве пристало им звучать между нами? Отчего ты говоришь со мной так чуждо?

Из паланкина канцлера донесся ледяной смешок:

— Ваше высочество, Линь Жофу, быть может, ничтожен и слаб, однако не желает более оставаться куском податливого теста в ваших изящных руках.

В ответ воцарилась тишина. Госпожа из дворца явно не ожидала столь жестокого удара. Лишь спустя долгое мгновение она отозвалась с горьким, щемящим укором:

— Что ты такое говоришь, Жофу?.. Пусть Гун-эр рожден не мной, но разве я забывала о нем? На каждый праздник в твою усадьбу летели дары, я пеклась о нем ничуть не меньше твоего!.. А ты… Неужто я, особа царской крови, гожусь тебе лишь для того, чтобы срывать на мне злость? Впрочем, довольно… Сегодня ты убит горем, говорить сейчас бессмысленно.

Линь Жофу глухо оборвал ее:

— Я согласился на эту встречу лишь затем, чтобы объявить лично: свадьбе Чэнь-эр в десятом месяце — быть. Я дал согласие.

Под глухими стенами Императорского города сгустился мрак. Лишь одинокий фонарь у подножия царского паланкина ронял на камни неверный, дрожащий круг света. Мертвое молчание, повисшее в ночи, выдавало бурю потрясения и ярости, захлестнувшую эту внешне хрупкую женщину.

Когда ее голос вновь прорезал тишину, в нем не осталось и следа прежней мягкости — он хлестнул леденящей стужей в самый разгар зимы:

— Она — моя дочь! Я ни за что не отдам ее этому щенку из клана Фань!

При дворе и за его пределами старшая принцесса неизменно казалась слабой, беззащитной былинкой. Кто бы мог подумать, что сквозь щель занавеси ее слова способны сочиться столь неприкрытой жаждой крови?

— А разве вам… под силу переломить волю государя? — в голосе Линь Жофу проскользнула застарелая, щемящая горечь бессильного раскаяния. — К тому же… его величество открыл всей Поднебесной, что Чэнь-эр — моя плоть и кровь. Ей с самого рождения суждено нести на себе печать столь двусмысленного положения.

Интонации принцессы мгновенно переменились, вновь обратившись в сладостную, пронзительную мольбу:

— Неужели у тебя и впрямь достанет духу?..

Слышать этот жалобный тон Линь Жофу было невыносимо тошно. Он с нескрываемым омерзением бросил:

— Если ваше высочество так печется о внутренней казне, знайте: ныне это вне моих забот.

— Ты не станешь печься — так кто же станет?! — задрожал ее голос. — Я, одинокая женщина, запертая в четырех стенах дворца… Неужто ты думаешь, мне легко дались все эти годы?!

Лицо Линь Жофу исказила гримаса неприкрытой ненависти:

— У меня есть дочь, но я лишен права видеть ее! Лишь изредка, на пышных дворцовых пирах, мне удается украдкой взглянуть на нее издали! Каково мне быть таким отцом?! Думаешь, мне было легко?!

— Но иного выхода не было! — горько причитала принцесса. — Когда я понесла от тебя под сердцем, я не пожелала разрушить твое будущее и втайне растила ее одна! Все эти годы я вела твои дела при дворе, тайком черпала серебро из внутренней казны, расчищая тебе путь… И ты не помнишь обо мне ни крупицы добра?!

В паланкине канцлера повеяло могильным холодом. Линь Жофу глухо зарычал, едва сдерживая клокочущую ярость:

— Мое будущее?! Да разве с тех далеких пор я хоть однажды молил о таком будущем?! Был нищим книгочеем, стал канцлером… Блеск и величие, скажешь? Но дочери я лишен, а сын мой… — голос старика дрогнул, сорвавшись на стон: — …мой мальчик принял лютую смерть! Это ли мое будущее?! Разве этого я желал?! Нет! Этой власти жаждала ты! Это ты не пожелала выйти замуж за бесправного императорского зятя и провести остаток дней в безвестном довольстве! И за это я, по-твоему, должен благодарить тебя?!

Оскорбленная до глубины души, принцесса сорвалась на истеричный, визгливый крик:

— Линь Жофу! Все зашло слишком далеко, а ты смеешь бросать мне в лицо подобные мерзости! Если ты так не желал этой доли, отчего молчал, когда тебя назначили секретарем-цензором в Надзорную палату?! Отчего не скорбел, когда открылись двери Академии Ханьлинь?! Отчего не мучился виной, когда я вымолила для тебя кресло заместителя министра палаты Чинов?! Пока ты шаг за шагом восходил к вершине, ты не вспоминал о моем добре! А стоило случиться беде — весь яд изливаешь на меня?!

— Прекрасно, Жуй-эр.

Чем громче она кричала, тем глуше и спокойнее становился голос Линь Жофу. Но в этом ледяном спокойствии сквозила беспощадная отрава:

— Мне куда милее видеть тебя базарной бабой, чем вечно терпеть эту приторную маску скорби и кротости. Знала бы ты, как меня от нее воротит.

Принцесса задохнулась от ярости, не в силах вымолвить ни слова.

— Что до свадьбы Чэнь-эр — я все решил, — отрезал Линь Жофу. — Я пригляделся к Фань Сяню. Каков бы он ни был, одно ясно: такие люди умирают неохотно. А я не хочу, чтобы моя дочь ходила в молодых вдовах.

— Ты совсем лишился рассудка?! — взвилась она. — Гун-эра только что лишили жизни, а ты уже спешишь переманить на свою сторону клан Фань! Неужто ты поверил басням этого старого пса Чэнь Пинпина?! Кто такой Сыгуцзянь, мастер подобного полета, чтобы лично являться в столицу Цзинду ради такой расправы?! Да за всем этим наверняка стоит сам Фань Цзянь!

— Погиб мой сын, — чеканя каждое слово, произнес Линь Жофу. — Думаешь, я не взглянул на него в последний раз? Эти раны ни с чем не спутать. Намерение меча в фехтовании четырех сторон столь же свирепо, сколь и своенравно. И даже если ошибся я, человек в моей резиденции ошибиться не мог.

Поняв, что доводами его не пронять, старшая принцесса смягчила тон и взмолилась:

— Дай мне время во всем разобраться… Если тебе нет дела до меня, хотя бы не толкай Чэнь-эр в лапы клана Фань!..

Некоторое время стояла тяжелая тишина. Наконец Линь Жофу глухо обронил:

— У Боань предлагал мне план убийства Фань Сяня. Я ответил отказом. Но не думал, что этот мерзавец сумеет подбить на безумие моего глупого Гун-эра.

В кузове напротив воцарилось мертвое молчание. Принцесса поняла: убедить его в своей непричастности уже невозможно.

— У Боань был твоим человеком, — слова Линь Жофу звучали столь холодно, что, казалось, ночной ветер оледенел вокруг колышущихся занавесей. — Я всегда знал это. Ты приставила его ко мне шпионом, следить за каждым моим вздохом. Но я и помыслить не мог, что из-за твоих козней погибнет мой сын. На этом довольно. Все кончено.

Ночной ветер закружил вдоль серых зубчатых стен Императорского города. Простой зеленый паланкин тронулся с места и плавно скрылся во мраке. Одинокий фонарь сиротливо повалился на мостовую подле оставшегося экипажа, из недр которого доносились сдавленные женские рыдания.

Дрожа от ужаса, евнухи поспешили принять жерди. Служанки подняли фонари, и процессия неторопливо двинулась через угловые ворота Императорского города во дворец.

Путь был неблизким. Лишь глубокой ночью носильщики доставили госпожу во дворец Великого доверия, где временно обитала старшая принцесса. Полог откинулся, и хозяйка покоев сошла на плиты двора — лицо ее блестело от слез. Прислуга и евнухи испуганно склонили головы, не смея поднять глаз.

Хрупкая, покачивающаяся на ветру, она медленно поднялась по каменным ступеням, наконец отерла с лица слезы и вдруг лучезарно улыбнулась — являя всю свежесть молодой ивы, умытой утренней росой.

— Убейте всех, — робко, с едва слышной лаской прошелестела она.

В ночи сверкнули лезвия! Прежде чем евнухи успели взмолиться о пощаде, наперсницы принцессы короткими кинжалами, скрытыми в широких рукавах, перерезали им глотки. Несколько тел с глухим стуком повалились на каменные плиты ночного дворца.

Резиденция канцлера не славилась необъятными просторами, однако по скрытому богатству превосходила любые чертоги в столице Цзинду. Ни владения князя Цзина, ни поместья старинного рода владетеля Тяньлина не могли с ней сравниться. Главные ворота и внешняя отделка выглядели скромно, почти аскетично, но наметанный глаз сразу определил бы истинную цену внутреннего убранства: вещи здесь не кричали о роскоши, но хранили в себе сдержанное благородство древности. Нескольких здешних стульев навскидку хватило бы, чтобы выменять их на тот огромный питомник князя Цзина.

Разумеется, в расчет не брались чертоги самого сына Неба — жилище государя звалось императорским дворцом, и состязаться с ним не дерзнул бы ни один смертный.

То, как Линь Жофу сумел скопить такие несметные сокровища всего за два с лишним десятка лет, для всей Поднебесной оставалось загадкой. О его алчности и коварстве знали все, но государь упорно закрывал на это глаза, словно не замечая очевидного, что сбивало с толку решительно каждого.

Миновав передний зал и сдержанно кивнув чиновникам, пришедшим выразить соболезнования, Линь Жофу с печатью глубокого изнеможения на лице направился во внутренние покои. Понимая, что канцлер раздавлен горем, сановники поспешили откланяться. Лишь несколько человек с неотложными докладами в нерешительности переминались с ноги на ногу. Вспомнив о них, Линь Жофу остановился, расспросил о сути прошений и, собрав остатки сил, разрешил все вопросы, после чего бессильно махнул рукой, отпуская просителей. Покидая резиденцию канцлера, чиновники преисполнились безмерного благоговения: потеряв сына, он все равно поставил государственные заботы превыше личной скорби — воистину несокрушимый столп державы!

Оказавшись в тишине кабинета внутренних покоев, Линь Жофу сел прямо на стол и надолго замолк.

— Господин, ссориться с Восточным дворцом в такой час — не самый мудрый шаг, — произнес Юань Хундао, его ближайший наперсник и тайный советник. Облаченный в простые траурные одежды, он подал хозяину чашу с горячим чаем. Глядя на то, как угасают силы канцлера, советник помрачнел: — Впрочем, оставим это. Вам необходимо отдохнуть.

Линь Жофу лишь медленно покачал головой. В глубоких морщинах его лица залегла вековая скорбь:

— Все зашло слишком далеко. Ради детей, что остались в этой усадьбе, ради всего клана Линь… я обязан наметить план действий.