Фань Шэнь с великим трудом разлепил непослушные, налитые свинцом веки и попытался сосчитать на пальцах, совершил ли он за свою недолгую жизнь хоть что-нибудь стоящее. Однако не успел он перебрать и пяти иссохших, тонких, словно сухие бамбуковые палочки, пальцев правой руки, как тяжело вздохнул и с горькой усмешкой бросил это занятие.

В больничной палате удушливо смердело едкими лекарствами. Старик с соседней койки пару дней назад уже отправился держать ответ перед владыкой преисподней Дицзаном, и Фань Шэнь знал: со дня на день настанет и его черед. Ему достался редкий, беспощадный недуг — тяжелая миастения, болезнь, словно нарочно выдуманная для злосчастных героев слезливых любовных романов. Лекарства от нее не существовало. Сказывали, в тот час, когда больной испускает дух, тело его намертво сковывает паралич, и лишь слезы еще способны катиться по щекам.

— Но я ведь вовсе не герой любовной драмы... — попытался пробормотать Фань Шэнь.

Однако одеревеневшие челюсти давно отказали, и наружу вырвалось лишь бессвязное глухое мычание. Он с тоскливой жалостью посмотрел на средний палец:

«И ведь помру девственником».

Фань Шэнь был хрестоматийным, до нелепости бесполезным добряком: переводил старушек через улицу, уступал места в автобусах, ладил с соседями да давал однокашникам списывать на экзаменах... Родители умерли давным-давно, оставив его в полном одиночестве угасать на казенной койке в ожидании неизбежного конца.

Доброта в этом подлунном мире редко вознаграждается сполна.

Глухой, беспросветной ночью Фань Шэнь отчетливо ощутил, как мышцы гортани окончательно обмякли, утратив способность сжиматься, а легкие, точно растянутая до предела бечева, потеряли упругость — дыхание угасало, бессильное и плоское. Чистенькая молоденькая сиделка куда-то запропастилась; у изголовья осталась лишь пожилая санитарка, которая с искренним состраданием во взгляде бормотала что-то неразборчивое.

«Неужели вот так все и кончится?..»

Ледяной ужас небытия и неутоленная жажда жизни смешались в душе в небывалый, мучительный узел. А то, что в последний путь его провожала не прелестная юная дева, о которой он втайне грезил, а сердобольная старуха, лишь добавляло происходящему нелепой тоски. Одиноко, жалко и пусто. Опустив остекленевшие глаза, он уставился на кусок грубой черной ткани, занавешивавший больничное окно от дневного зноя. Жизнь показалась ему беспросветной и тоскливой, точно собачье дерьмо под забором.

Одиноко, жалко и пусто.

Тяжелая капля сорвалась с ресниц и поползла к уголку рта.

Фань Шэнь с горечью высунул язык, чтобы слизать эту влагу, но внезапно опешил: капля оказалась не просто соленой — во рту явственно разлился тяжелый, сырой привкус. Неужто оттого, что его неделями не мыли, даже слезы успели протухнуть? Он мысленно огрызнулся: «Ну давай, залейся слезами, сопливый дурак! Возомнил себя трагическим героем?!»

Но в то же мгновение его прошиб холодный пот: почему его язык вообще двигается? Врачи ведь твердили, что он давно утратил подвижность и в любую минуту может запасть в гортань, задушив его во сне, отчего он станет редчайшим в мире гением, покончившим с собой путем проглатывания языка! И веки... поднять их вдруг оказалось невероятно легко. Взор очистился, краски вспыхнули с невиданной отчетливостью, а прямо перед лицом нависла плетенная из бамбуковых прутьев преграда.

Опешивший Фань Шэнь сквозь щели короба увидел картину, от которой кровь застыла в жилах: больше десятка рослых фигур в черных одеяниях, источавших леденящую жажду убийства, с обнаженными клинками неслись прямо на него!

Он не успел разобрать, морок ли это угасающего разума или предсмертный бред, и инстинктивно, словно испуганный страус, втянул голову в плечи и заслонился обеими ладонями.

Свист! Свист! Свист!..

Ночную тьму вспорол пронзительный гул рассекаемого воздуха. Следом раздались глухие, захлебывающиеся стоны, и все вокруг разом стихло. Выждав немного, Фань Шэнь заподозрил неладное. Он осторожно раздвинул пальцы и украдкой выглянул наружу. Плетеный бамбук дробил мир на узкие полосы, но сквозь просветы было отчетливо видно: на земле неподвижно лежали полтора десятка трупов. Почву густо заливала дымящаяся багровая жижа, а воздух душил тяжелым железистым духом свежей крови.

Фань Шэня охватила паника. Все вокруг было пугающе осязаемым, слишком настоящим. И тут его обожгла мысль: ладони! Он прижимал ладони к лицу! Руки двигались?! Неужели болезнь отступила? Или это лишь предсмертный сон, и стоит наваждению рассеяться, как он вновь окажется недвижным куском плоти на больничной койке?

Если так, пусть этот сон длится вечно! Пусть, лишь бы пальцы повиновались, а глаза могли видеть!

Дрожа от потрясения, он провел рукой по мокрой щеке. Взглянув на пальцы, Фань Шэнь замер: вся ладонь была вымазана в темной запекшейся крови. Та капля у губ была вовсе не слезой — чужая кровь брызнула ему на лицо в пылу сечи! Но страшнее всего было другое. Он остолбенел и беззвучно закричал в пустоту: это были не его руки!

Перед его взором белели крошечные, пухлые ручонки младенца, обагренные кровью, — жуткие бутоны белого лотоса, проросшие посреди поля жестокой бойни. Рассудок Фань Шэня затрещал под натиском первобытного ужаса: эти ручонки никак не могли принадлежать взрослому человеку!

Шел пятьдесят седьмой год эпохи государства Цин. Война, в которой государь-император во главе великого войска покорял западные земли кочевников, еще не завершилась; владетель Синань безотлучно находился при войске, а делами столицы Цзинду заправляли вдовствующая императрица и совет старейшин. В тот день в загородной резиденции Великого Спокойствия, что раскинулась у вод реки Люцзин близ столичных стен, заполыхал огонь. Под покровом пламени и дыма внутрь ворвалась шайка отборных ночных головорезов. Они разили без разбора слуг и господ, учинив чудовищную резню.

Юный слуга резиденции сумел вынести из огня и кольца врагов крошечного господина. По пятам за ними мчались убийцы в ночных одеяниях; ожесточенная погоня растянулась до самого южного тракта за чертой города. Однако нападавшие не ведали, что увечный юноша таит в себе непостижимую, сокрушительную мощь, а за придорожными холмами беглеца поджидало подкрепление, один вид которого внушал леденящий страх.

— Войско Черных всадников!.. — захлебываясь кровью под слитным градом арбалетных болтов, хрипели умирающие наемники.

Вороненая броня конников поглощала лунный свет, отливая замогильным холодом. Каждый воин сжимал тяжелый арбалет армейского образца, стрелять из которого позволялось лишь по прямому приказу верховного командования; нескольких залпов в упор хватило, чтобы смести большую часть нападавших.

В кольце всадников высилась повозка. Внутри сидел бледный мужчина средних лет с редкой, едва заметной бородкой. Он окинул взглядом юного слугу с бамбуковым коробом за плечами, едва заметно кивнул и негромко ударил в ладоши.

Этот хлопок послужил приказом к зачистке.

Отряд конников, подобно черной серповидной косе, безжалостно врезался в ряды уцелевших наемников. Внезапно среди убийц вскинул посох заклинатель — полились слова гортанного заклятия, и воздух над холмами задрожал от грозной, неведомой силы. Бледный господин в повозке лишь чуть нахмурился, даже не шелохнувшись, но из тени за его спиной метнулась фигура — словно охотничий сокол, рассекающий ночную гладь.

Сухой хруст — и шепот заклинателя оборвался. Голова взлетела высоко в небо, расплескивая вокруг багровый дождь.

Мужчина в повозке с сожалением покачал головой:

— Эти заклинатели с Запада никак не уразумеют: перед лицом истинного мастера их чары столь же бесполезны, как и кисть господина канцлера.

Несколько десятков суровых всадников удостоверились, что вокруг чисто, и, прижав правые кулаки к груди, доложили: засада уничтожена. Строй разомкнулся. Повозка подъехала ближе, и слуги помогли мужчине перебраться в кресло на колесах. Ноги его были бессильны. Вращая колеса, калека неторопливо приблизился к юноше, который застыл посреди залитой кровью дороги, прямой и непоколебимый, словно врытое в землю копье. Взглянув на бамбуковый короб за спиной слуги, бледный господин облегченно вздохнул, и на щеках его проступил слабый румянец:

— Хвала небесам, обошлось...

Лицо юноши пересекала широкая полоса черной ткани. В руке он сжимал странное оружие — не то меч, не то граненый боевой железный штырь, с острия которого мерно капала кровь. Вокруг него лежали тела отборных столичных мастеров; у каждого на шее виднелась лишь одна крошечная алая точка. Смерть наступала от единственного удара.

— Вы обязаны дать мне ответ за то, что произошло, — холодно произнес незрячий юноша. Голос его звучал ровно, мертво, без единой дрожи и тени чувства.

Мужчина в кресле на миг смягчился взглядом, но тут же спрятал теплоту:

— Я непременно отвечу перед тобой. И обязан буду ответить перед господином.

Слепец коротко кивнул и повернулся, намереваясь уйти.

— Куда ты понесешь младенца? — ледяным тоном бросил сидящий в кресле. — Ты слеп. Неужто обречешь молодого господина на скитания по рекам и озерам цзянху?

— Это плоть и кровь госпожи.

— И плоть и кровь господина! — со скрытой яростью отрезал калека. — В столице Цзинду я найду для наследника самое надежное укрытие.

Юноша покачал головой и лишь поправил черную ткань на лице.

Сидящий в кресле прекрасно знал: этот слуга повинуется одной лишь покойной госпоже, и даже воля хозяина для него пустой звук. Сдержав досаду, он с тяжелым вздохом увещевал:

— Как только господин вернется, смута в Цзинду будет подавлена железной рукой. Зачем уводить дитя?

— Я не верю твоему господину.

Брови мужчины дрогнули — эти слова задели его за живое. Выждав мгновение, он процедил:

— Напоить младенца молоком, обучить грамоте... ты смыслишь хоть что-то в этом?

Он ядовито усмехнулся:

— Слепец, что ты умеешь, кроме как отнимать жизни?

Юноша с черной повязкой на глазах не шелохнулся, лишь бережно придержал плетеный короб:

— Хромец, ты, помнится, тоже годен лишь на то, чтобы убивать.

Мужчина мрачно осклабился:

— На сей раз руку подняли столичные вельможи и родичи государя. Вернется господин — и я лично вырву эту заразу с корнем.

Слепой юноша вновь покачал головой.

Пальцы калеки нервно оглаживали подлокотники кресла; он пытался разгадать, чего же страшится этот нелюдимый воин, и наконец нахмурился:

— Я понимаю твою тревогу. Но скажи на милость: в этом бренном подлунном мире кто, кроме родного отца, способен защитить его от беды, чье имя даже страшно произносить вслух?

Слепой юноша ответил тем же бесстрастным, лишенным жизни голосом:

— Новое имя. Жизнь, которую никто не потревожит.

Человек в кресле задумался на мгновение и с улыбкой кивнул.

— Куда?

— В гавань Даньчжоу. Там сейчас живет матушка господина.

После недолгого молчания слепец принял этот уговор.

Человек в кресле подъехал к нему со спины, с затаенной нежностью протянул руки и бережно принял младенца из плетеного короба. Взглянув на точеное, словно вырезанное из белого нефрита личико, он тихо молвил:

— Как две капли воды похож на матушку... До чего же пригож.

И вдруг он запрокинул голову и раскатисто, искренне захохотал:

— Вырастет этот малец — великие свершения его ждут!

Окружавшие их всадники застыли в гробовом молчании. Услышав столь открытый смех своего господина, они и бровью не повели, но в глубине души содрогнулись: кем же было это дитя, раз заставило смеяться столь беспощадного владыку?

— М? — Юноша склонил голову и тотчас забрал ребенка обратно. Хоть по натуре он и был куда чище обычных смертных, подпускать дитя к рукам этой ядовитой змеи дольше положенного он не собирался. Короткий звук был лишь данью вежливости.

Калека продолжал улыбаться, глядя на младенца, но в глазах его сквозило нечто жуткое, леденящее кровь:

— Всего два месяца от роду... а уже сумел сам стереть кровь со щеки. Пережить этот кошмар и спать столь безмятежно... Поистине, порода сказывается...

Он понизил голос почти до шепота, так что даже верные стражи не смогли разобрать последних слов:

— ...дитя истинного преемника небесной крови.

Этот человек держал в кулаке тайные нити власти в столице Цзинду. Его методы внушали ужас: любой вельможа, попав в его застенки, за пару дней выворачивал душу наизнанку. Взор его был остер, как лезвие клинка. Но даже этот искушенный муж не сумел разглядеть простую истину: младенец вовсе не спал безмятежным сном, а попросту лишился чувств от дикого, нечеловеческого ужаса.

Преемник небесной крови... Небо означало высшие сферы, а кровь — первородное наследие.

Преемником небесной крови звали тех, в чьих жилах текла частица небесного величия, ниспосланная в бренный мир. Древние предания гласили: раз в несколько сотен лет на земле пробуждается подобное создание.

Иногда это семя оборачивалось сокрушительной боевой мощью, не знавшей преград, — подобно тому полководцу из древнего царства Наси, что в час гибели державы в одиночку перебил большую часть предводителей, коими славился Совет первобытных племен. Порой же небесная кровь проявлялась в непостижимой мудрости и великом искусстве — как у почившего три века назад на Западе великого заклинателя Боэра и его супруги, сочинительницы драм Фубо. Разумеется, никто не мог подтвердить божественное происхождение этих избранников, но они неизменно несли миру покой, процветание и великие перемены, а затем бесследно растворялись во тьме веков — ни один правитель, ни одно могучее государство не могли отыскать их следов. Они являлись из ниоткуда и уходили в никуда, оставив лишь смутные строки в древних хрониках.

Человек в кресле на колесах принадлежал к тому ничтожно малому числу посвященных, кто доподлинно знал: преемники небесной крови существовали на самом деле.

Фань Шэнь умер — и непостижимой волей судьбы душа его очутилась в этом мире, воплотившись в теле младенца, чьи отец или мать были теми самыми загадочными преемниками небесной крови, известными на всем континенте.

На рассвете кровавые следы побоища смыли и заровняли. Повозка неспешно выкатилась на вымощенный каменными плитами тракт, ведущий на восток. Следом стройными рядами двигалось войско Черных всадников, охраняя коляску бледного калеки, что дополняло жуткую и призрачную картину утреннего разъезда.

Колесо повозки наехало на выбоину. Толчок разбудил младенца, лежавшего на мягких шелковых подушках.

Очнувшись, он безучастно отвел взгляд от лиц спасших его людей и посмотрел вперед. В этих зрачках не было детской блуждающей рассеянности — глаза смотрели осмысленно, глубоко и с затаенной печалью. Ни единая живая душа вокруг не ведала, что в крошечной детской плоти бьется сознание пришельца из иного мира.

Встречный утренний ветер всколыхнул занавесь повозки, открыв взгляду зеленеющие за окном холмы и стремительно бегущую назад ленту тракта — словно свиток с картинами, закручивающийся в обратную сторону.

А впереди размеренно шагал слепой юноша, сжимая боевой железный штырь; черная ткань закрывала его незрячие глаза — и застилала собой само это небо.