Назад Том 11 · Глава 2

Бедствие в Хитати началось рано утром. Лина и Фумия, отправившиеся раскрыть замысел Дина, прибыли туда немного позже, всё ещё в утренние часы. Несмотря на время, потраченное на обезумевших подчинённых, когда Лина вернулась в Тёфу, было лишь немного за полдень.

Не приходившего в сознание Фумию немедленно доставили в медицинский центр «Аоба» в Тёфу. Именно в этой многопрофильной больнице три года назад лежала Минами, повредившая область вычисления магии, прежде чем стала Паразитом. Учреждение и раньше было тесно связано с Йоцуба, а с тех пор перешло под их покровительство.

По указанию Тацуи Лина привезла Фумию прямо туда. К их приезду Тацуя уже ждал в приёмной.

Едва передав Фумию персоналу, Лина бросилась к нему:

— Тацуя, что будем делать?!

— Лина, успокойся. Мы в больнице. Говори тише, — одёрнула её стоявшая рядом Миюки.

Но прежде чем Лина успела ответить, Тацуя косвенно ответил на её вопрос:

— Не волнуйся. Я уже объяснил Аяко, что нужно сделать.

Лина вопросительно посмотрела на него, затем во взгляде появилось понимание.

Если Фумия едва не погиб, его сестра-близнец никак не могла остаться в стороне. Это несколько запоздалое осознание вызвало естественный вопрос:

— Где она?

— Готовит его палату.

— Понятно…

Лина поникла и опустилась на сиденье.

— Фумия… С ним ведь всё будет хорошо?

— Будет.

Тацуя не пытался придать голосу особую убедительность. Но именно поэтому его слова подействовали на Лину ещё сильнее.

Она замолчала. На неё накатила оцепенелая усталость, словно из тела разом вытянули все силы. Называть это чувством выполненного долга было рано, но где-то в глубине сознания она смутно ощущала, что сделала всё, что могла.

— … Тацуя-сан.

Тишина длилась не слишком долго и не слишком мало, прежде чем в приёмной появилась Аяко.

— Я сделала, как вы велели.

— Понятно. Спасибо за работу.

Тацуя кивнул, поблагодарив девушку, на лице которой всё ещё читалась тревога.

— Не стоит. Это ведь моя семья… Вы не хотели бы проверить?

Обычный вопрос в её голосе прозвучал почти как мольба: «Пожалуйста, убедитесь, что всё сделано правильно».

— Хорошая мысль. Тогда пойдём навестим… вернее, проверим состояние Фумии, раз он ещё без сознания.

С этими словами Тацуя поднялся.

— Тацуя-сама, думаю, «навестим» тоже вполне подходит.

Миюки тихо рассмеялась, мягко поддразнив его за необычную даже сейчас педантичность.

Этот непреднамеренный обмен репликами немного разрядил тяжёлую атмосферу.


Фумию поместили в отдельную палату, а не в общую.

Войдя, они не смогли увидеть его лицо.

Он лежал не на больничной кровати. Кровати в комнате вообще не было.

На её месте находилась вытянутая капсула с округлыми краями. Жёсткий корпус из металла и синтетических материалов напоминал — пусть такое сравнение и звучало зловеще — футуристический гроб.

Внутри находился Фумия.

— … Постойте. Это SBC? Капсула сенсорной изоляции?

Лина определила верно. Перед ними действительно была Sensory-Blocking Capsule — SBC. Подобные устройства также называли камерами сенсорной депривации или изоляционными резервуарами. Их назначение — создать среду без внешних раздражителей, таких как свет, звук и вибрация. Изначально они появились как способ отдохнуть от усталости, вызванной характерной для современного общества перегрузкой органов чувств.

Однако человек не приспособлен жить в полном отсутствии раздражителей. Чтобы смягчить неблагоприятные последствия, капсулы имели ряд встроенных настроек, регулирующих вид и силу воздействий внутри.

— Но эта… не обычная SBC, верно? Я чувствую магию.

— Да. Можно сказать, особая.

Тацуя удовлетворённо кивнул, когда Лина заметила работу магии, словно подумал: «Разумеется, Лина это почувствует».

— В капсулу встроено хранилище магии, позволяющее блокировать псионные волны по поверхности корпуса, — объяснил он.

«Хранилище магии» — название искусственного реликта, устройства, способного сохранять магические последовательности. Такие же использовались в «Звёздных реакторах». В капсуле Фумии хранилась последовательность внесистемной магии, создававшей на поверхности поле, непроницаемое для псионных волн.

— Значит, кроме пяти чувств вы блокируете и магические раздражители… Можно узнать зачем?

Лина спросила — почти допросила — Тацую с подозрением в голосе.

— По-видимому, Фумия не приходит в сознание, потому что убеждён, будто «умер». Хотя, думаю, обстановка в том месте тоже сыграла свою роль.

Её тревога оказалась напрасной. Требовательный тон Тацую тоже, кажется, не задел.

— Обычно реальность, ощущение того, что ты жив, заглушает пережитое событие смерти, и оно начинает восприниматься как галлюцинация. По моей версии, внешние раздражители были слишком сильными и помешали ему правильно обработать информацию о собственном состоянии.

— … Не похоже на простое предположение. Это основано на том, что ты «увидел» «Элементальным зрением»?

— Да. Но не только на этом.

— Значит, благодаря этому Фумия проснётся?

— Условий должно хватить. Но на всякий случай я предусмотрел дополнительную меру.

— Понятно…

Возможно, решив, что расспрашивать дальше незачем, Лина не уточнила, что это за мера.

Миюки и Аяко тоже не спросили. Похоже, они понимали, о чём речь.

— Простите, что заставила ждать. Прошу извинить опоздание.

— Всё хорошо. Ничего страшного. Это мне следует поблагодарить вас, Юка-сан, и всех из семьи Цукуба за то, что приехали.

Когда осеннее солнце начало садиться, в больницу прибыла та, кого ждали. Та самая «дополнительная мера» — Юка.

Тацуя слегка склонил голову. Рядом с ним Аяко глубоко поклонилась:

— Я очень признательна за содействие.

Хотя и Куроба, и Цукуба происходили от семьи Йоцуба, кровное родство между близнецами и Юкой было довольно дальним: их бабушки приходились друг другу двоюродными сёстрами. По крайней мере Аяко не чувствовала, что вправе просто рассчитывать на семейную связь.

— Не нужно таких церемоний. Мы не так уж близки. [Примечание переводчика: последняя фраза передана по английскому PDF, хотя она противоречит следующему описанию дружелюбия Юки; возможно, это ошибка английского перевода.]

Юка, напротив, была очень дружелюбна. Ещё с давних пор она относилась к Аяко как к младшей сестре. Даже теперь, когда обе стали взрослыми, это не изменилось.

— Кстати, Тацуя-сан, что именно от нас требуется? По телефону мы услышали только, что нужен барьер против пушионных волн. К этому и подготовились.

Не желая терять время, Тацуя проводил Юку и волшебников Цукуба в отдельную палату Фумии.

После установки барьера, блокирующего пушионные волны, внутреннее пространство капсулы оказалось изолировано от внешних воздействий.

Оставалось ждать, пока Фумия проснётся сам.

Тацуя не был уверен на уровне «это непременно сработает», но почти не сомневался, что тот очнётся.

По его искреннему мнению, это произошло бы через день-два, даже если ничего не делать.

Теперь, когда все виды внешних раздражителей были учтены, оставаться не имело особого смысла. Тацуя, Миюки и Лина попрощались с Аяко и вернулись домой.

Примерно через пять минут после ухода Тацуи, Миюки и Лины в больницу прибыла ещё одна посетительница — из родительского дома близнецов в Тоёхаси.

— Матушка…

Аяко не смогла скрыть растерянность: в больницу без предупреждения приехала её мать Ая.

Для любой матери было бы естественно, даже ожидаемо, поспешить к сыну, узнав, что он едва не погиб. Но женщина, которую знала Аяко, была другой. Она всегда держалась от семьи отстранённо. И не только от детей: отношения с мужем Мицугу тоже оставались не теплее отношений простых знакомых.

То, что эта женщина приехала в больницу всего через полдня после госпитализации сына, резко расходилось с привычным образом матери. На мгновение Аяко поразилась самой себе: неужели она считает мать настолько бессердечной?

— Аяко-сан.

Женщина в старомодном платье обратилась к дочери почти так, как обращаются к знакомой.

В её манерах не было ничего наигранного. Аристократическая стать — точнее, старинный, подражавший Западу стиль высшего общества — была для Аи столь же естественна, как дыхание.

— Не проводишь меня в палату Фумии-сана?

Ясная и прямая просьба привела Аяко в чувство.

— Да, конечно. Прошу сюда.

Её собственный голос оказался не менее холодным. Возможно, ей самой не стоило критиковать поведение матери.

— Но заранее предупрежу: Фумия сейчас проходит лечение в капсуле сенсорной изоляции. Его лицо увидеть не получится…

— Ничего страшного. Проводи меня, пожалуйста.

Причин отказывать не осталось.

— Сюда.

Аяко повела мать к палате.

Около десяти секунд Ая пристально смотрела на капсулу, в которой находился Фумия.

— … Похоже, он вылупится, — тихо пробормотала она.

— Вылупится? Матушка, простите, что вы…

— Здесь кто-нибудь есть?

Не дав дочери договорить, Ая повернулась спиной к капсуле — к своему сыну — и обратилась к пустому, казалось бы, входу в палату.

— Вы звали, госпожа?

Словно из ниоткуда появился мужчина в костюме и поклонился. Костюм был обычным, тёмно-синим, но Аяко сразу узнала в нём одного из «людей в чёрном», служивших ей и брату.

— Проводите меня в мои комнаты.

— Сию минуту, госпожа.

Помимо высотного токийского здания Йоцуба, у Куроба имелась собственная городская база — дом средней этажности. В основном он служил жильём Аяко и Фумии, но там были и комнаты на случай приезда других членов семьи, в том числе Мицугу и Аи.

Мужчина в синем, разновидность «человека в чёрном», проводил Аю туда. Остаться в больнице она, по-видимому, не собиралась с самого начала.


Вернувшись в токийское здание Йоцуба, Лина поужинала у Тацуи с Миюки и лишь затем ушла в свою квартиру.

Она выполнила обычные вечерние дела, вплоть до ванны перед сном. Но на этот раз, забравшись в постель, вопреки обыкновению не смогла сразу уснуть.

Хотя тело было измотано. Да и разум наверняка устал после череды магических боёв.

И всё же сон не приходил.

Причина не была загадкой. Тревога за Фумию удерживала её сознание в мире бодрствования.

Не то чтобы она сомневалась в заверении Тацуи, что он поправится. Лина знала: тот не бросается пустыми, ничем не подкреплёнными словами.

Она просто волновалась. Вот и всё.

Потрясение того мгновения, когда Фумия закрыл её собой и получил пулю, до сих пор терзало её.

Теперь она понимала: тогда у неё даже не хватило душевных сил осознать этот шок.

Она с первого взгляда поняла, что рана смертельна.

Из-за неё погиб близкий друг.

В тот миг она не хотела верить тому, что видела собственными глазами. Поэтому, увидев, как магия Тацуи стирает смертельное ранение, ухватилась за невозможную надежду, даже опасаясь святотатства.

И, приняв её, испытала облегчение.

Но рана исчезла, словно дурной сон, а веки Фумии остались сомкнуты и тело неподвижно.

Сердце билось. Он дышал. И всё равно не просыпался.

А если никогда…

Лина крепко зажмурилась и заворочалась, снова и снова прижимаясь головой к подушке.

Она горячо молилась, цепляясь за слова Тацуи, что Фумия непременно очнётся.

«… Скорее просыпайся. Мы с Аяко ждём тебя!»

«Парни, которые заставляют девушек ждать, сейчас совсем не в моде, знаешь?!»

«Если будешь всё спать и спать, я не смогу тебя как следует поблагодарить. Когда проснёшься, подарю тебе особенный ******».

«Мой ******, слышишь? Это ведь особенный случай!»

«Так что… так что, пожалуйста, скорее просыпайся!»

Проворочавшись больше двух часов, Лина наконец начала засыпать. Но даже в наступившей дрёме продолжала объяснять Фумии из своих снов, насколько особенной и драгоценной будет её «благодарность».


Аяко понимала, что этим ничего не изменит. Медсёстры настойчиво советовали ей ехать домой. И всё же она осталась в больнице на ночь.

Квартира в здании Куроба была недалеко, до неё можно было дойти пешком. Но оставить брата и вернуться домой, где Фумии нет, она не могла. Это было невозможно. Не потому, что она сомневалась в уверенности Тацуи. Дело было в ней самой: она волновалась и тревожилась за брата. По правде говоря, Аяко, возможно, тоже в некоторой степени страдала «комплексом брата», пусть и не в такой мере, как Миюки.

По крайней мере медсёстры сумели убедить её — точнее, упросить — хотя бы поспать в кровати. Для этого ей предоставили место в комнате дежурного персонала.

Лишь далеко за полночь, в ту пору, когда спят даже деревья и травы, около двух часов ночи она наконец задремала.

Проснулась Аяко от собственного разговора во сне. Сев, она покачала ещё затуманенной головой.

Часы показывали немного больше четырёх. Неудивительно, что её клонило в сон: она не проспала и двух часов.

— Кажется, кто-то меня звал… Кажется… Фумия?

Кровь прилила к голове, и цвет её лица изменился.

Силой прогнав сонное оцепенение, Аяко не стала тратить время на переодевание. Накинула халат, сунула ноги в тапочки и выбежала из комнаты дежурного персонала.

По пути в палату Фумии она встретила дежурного врача.

В голове мелькнула мрачная мысль.

— Доктор, только не говорите…

— А, Куроба-сан, как раз вовремя. Похоже, капсула сенсорной изоляции только что открылась.

— Брат проснулся?

— Я как раз иду это проверить. Хотите со мной?

— Да, пожалуйста!

Спеша за врачом, Аяко запоздало застегнула халат: только сейчас заметила, что он распахнут.

В палате они увидели Фумию, сидевшего в открытой капсуле.

Он выглядел растерянным, но заговорил сам прежде, чем его окликнули:

— Нээ-сан… И доктор?… Я в больнице?

— Да. Фумия… Какое счастье…

Захлёстнутая чувствами, Аяко глубоко вздохнула с облегчением.

— Куроба Фумия-сан.

Поняв, что сестра сейчас слишком взволнована для разговора, врач обратился к нему сам:

— Вы были без сознания больше половины суток. Точнее, более шестнадцати часов. Как врач, я рекомендую неврологическое обследование. Надеюсь, вы согласны?

— Голова у меня не болит и вообще… Но хорошо. Проведите обследование, пожалуйста.

Немного подумав, Фумия принял предложение.

— Тогда я всё организую. Примерно через час будем готовы. А пока можете выйти из капсулы. Сейчас спущу воду.

Капсулы сенсорной изоляции бывали двух видов: с водяной кроватью внутри и заполненные плотным солевым раствором, в котором тело плавало. Второй вариант обеспечивал более эффективную тактильную изоляцию, но при долгом использовании возникали риск раздражения кожи и немалая опасность случайно утонуть.

Поскольку Тацуя не знал, когда Фумия проснётся, он выбрал первый вариант.

Когда воду из матраса слили и под ногами появилась твёрдая опора, Фумия выпрыгнул из капсулы.

Он уверенно стоял на ногах. Внешне ничто не напоминало о том, что он едва не умер, — и вообще не доказывало, что это действительно произошло.

Увидев его таким, Аяко испытала ещё большее облегчение.

— Думаю, вам можно ещё отдохнуть, Аяко-сан. Если что-нибудь случится, я вас разбужу.

Она послушалась врача и вернулась досыпать.


Пока после всестороннего обследования Фумия ждал результатов, в больницу снова приехала его мать Ая.

Встречать её в больничной одежде он не захотел и полностью привёл себя в порядок.

Как и у сестры, отношения с матерью у него были сложными. Плохими их не назовёшь, но и близкими — тоже.

Они не разлучались на годы. Проводили какое-то время вместе, например в канун Нового года и на сам праздник. Но даже тогда между ними в лучшем случае ощущалась отчуждённость.

— Простите, если заставил вас волноваться, мама.

Фумия первым начал разговор с извинения.

— Похоже, ты в порядке, как мне и сообщили.

Ая ответила спокойно — возможно, даже слишком спокойно.

— Думаю, да. Результатов пока нет, но ничего необычного я не чувствую.

Он говорил ровно, никак не отреагировав на кажущуюся бесчувственность матери.

— Правда?

— … Что-то не так?

Её многозначительный взгляд заставил плечи Фумии напрячься.

— По крайней мере с телом всё хорошо — это я могу понять, просто «посмотрев». Но твоё сердце, твой дух… Разве не чувствуешь перемен в своей магии? Пожалуй, в данном случае точнее было бы сказать: «развития».

Теперь напряглось всё его тело, даже лицо застыло.

— Мама… Что именно вы «видите»?…

— Я? Ничего особенного.

Ая ответила испуганному сыну с совершенно бесстрастным лицом, без тени улыбки.

— Я могу только определить, здоровы ли мои собственные дети.

— Но вы только что… Говорили о моей магии.

— Твою магию «увидел» Эисаку-сама.

Внезапно прозвучавшее имя лишь усилило потрясение Фумии.

— … Прежний глава главной семьи?

— Позволь спросить: как ты думаешь, почему тебя считали кандидатом в следующие главы Йоцуба?

Вместо подтверждения значимого имени Ая задала, казалось бы, совершенно посторонний вопрос.

— … Простите. Не совсем понимаю, как это связано…

— Твоя «Прямая боль», Фумия-сан, исключительно полезна для обязанностей Куроба. Но насколько она подходит главе главной семьи? Для защиты семьи и отражения врагов… Не казалось ли тебе, что ей недостаёт мощи по сравнению с магией Миюки-сан или Кацунари-сана?

— Я… Да, казалось.

«Прямая боль», как следовало из названия, навязывала противнику боль. Для разведывательной работы она, несомненно, подходила прекрасно: позволяла брать врагов живыми и была удобна для пыток.

Но ей явно недоставало силы, чтобы надёжно добить противника.

Поэтому сам Фумия действительно тревожился, что у заклинания нет решающей мощи, необходимой для отражения крупного наступления и победы над сильным врагом.

— Почему же тебя всё-таки рассматривали как наследника главы семьи? Благодаря предсказанию Эисаку-сама.

— Полагаю, оно касалось моей магии?… — осторожно спросил Фумия, тревожно глядя на мать.

— Эисаку-сама предвидел, что однажды ты пробудишь магию «смерти».

Если Ая и заметила его тревогу, то сочла её несущественной. Тон оставался таким же будничным.

— Магию… смерти…

— Мы надеялись, что ты унаследовал особую магию «Мрачный жнец» Гэндзо-сама, главы семьи два поколения назад.

Сказав это, Ая изучила выражение лица сына.

— Похоже, дело не в ней.

К такому выводу она пришла немедленно. Однако разочарования в голосе не прозвучало.

Вместо этого она спросила:

— Всё же интересно, какая именно магия пробудилась. Раз это касается тебя самого, ты ведь должен что-то понимать?

— … Кажется, я осознал эту новую магию, — нерешительно начал Фумия.

Нельзя было сказать, что он совсем не боялся разочаровать мать.

— Я отчётливо помню боль, с которой у меня отняли жизнь. Думаю, могу использовать этот опыт, чтобы навязать цели иллюзию того же ощущения — «я умер» — и заставить поверить в собственную смерть.

Он намеренно сказал «осознал», а не «освоил новую магию». По его мнению, способность в основе своей была лишь продолжением «Прямой боли».

— Понятно. Похоже, ты освоил «Синикагэ», Фумия-сан.

В голосе Аи прозвучало понимание, а не разочарование.

— «Синикагэ»?…

О таком заклинании он никогда не слышал.

— Да. «Синикагэ» — записывается как «Тень смерти». Это одна из магий, передаваемых в моём роду.

— … В вашем роду… В семье Синономэ?

— Да. Подумать только, ты освоил её самостоятельно. Очень впечатляет, Фумия-сан.

Впервые за сегодня на лице Аи появилась довольная улыбка.


Обследование не выявило отклонений, и Фумию тут же выписали.

Едва узнав о состоянии сына, Ая вернулась домой в Тоёхаси.

Сам Фумия сначала отправился не в собственную квартиру, а вместе с Аяко в токийское здание Йоцуба, чтобы лично сообщить Тацуе, что с ним всё хорошо.

— Фумия!

Едва увидев его, Лина бросилась обнимать.

Но этим не ограничилась. Обвила руками шею и прижалась губами к его губам.

Застигнутый совершенно врасплох, Фумия застыл.

Миюки удивлённо ахнула, прикрыв рот ладонью.

Аяко повторила этот жест, но вовсе лишилась дара речи.

Даже глаза Тацуи слегка расширились.

Не способный пошевелить и пальцем, Фумия полностью оказался во власти Лины.

После долгого, затяжного поцелуя она отстранилась, положила ладони ему на плечи и смущённо улыбнулась.

— Вот! Считай это моей благодарностью, Фумия! Не пойми неправильно! Просто спасибо за то, что принял удар вместо меня!

Она выпалила это с энергией, никак не сочетавшейся с пунцовым лицом.

— А… э… да. Н-не за что, наверное?… — неловко выдавил Фумия обычный ответ. Если это можно было так назвать.

Покрасневшая Лина отступила на шаг.

— Я… я принесу н-нам что-нибудь попить.

И поспешно скрылась на кухне.

Под тепло-насмешливыми взглядами Тацуи и Миюки Фумия слегка смущался, но рассказал, что произошло с момента пробуждения.

— … Понятно. Главное, что с тобой всё в порядке.

Когда он закончил, Тацуя прокомментировал только результаты обследования. О новой магии не сказал ни слова.

— Как же я рада, что всё хорошо!… Но слушай, Фумия. Может, ты столько спал именно из-за новой магии? Не думаешь?

Лина всё же подняла эту тему, вернувшись с напитками. Щёки ещё сохраняли лёгкий румянец.

Расспрашивать о чужих личных магических секретах, в том числе о способе освоения заклинаний, обычно считалось нарушением этикета. Возможно, резкие перепады от тревоги к облегчению заставили её забыть об осторожности.

— … Думаю, ты можешь быть права.

Фумия согласился с таким выражением, словно искал ответ внутри себя.

— Фумия-кун, можно спросить? Тебе снились какие-нибудь особенные сны? Не такие, как обычно?

Миюки вступила в разговор с лёгкой нерешительностью.

В прошлом она пережила нечто похожее. Тацуя тоже вернул её с порога смерти «Восстановлением», и в тот момент ей явилось видение, в корне изменившее взгляд на жизнь. Вспоминая об этом, она задумалась, не случилось ли подобное и сейчас.

— Не уверен, что назвал бы сон особенным…

Фумия снова погрузился в мысли. На этот раз он, кажется, не знал, как выразиться.

— Но да. Пока я был без сознания, мне казалось, что разговариваю с другим «собой».

— Думаешь, беседовал сам с собой?

— Скорее нет, — довольно неопределённо ответил он Миюки. — То есть я не знаю, можно ли вообще назвать того человека «мной».

— Что ты имеешь в виду? Фумия, объясни яснее, — потребовала Аяко от уклончиво отвечавшего брата.

Миюки и Лина тоже устремили на него взгляды, загоняя в угол.

Только Тацуя смотрел сочувственно. «Бедняга», — говорили его глаза. Но вмешиваться он не стал.

— Он был таким огромным!

Под напором трёх красавиц Фумия сдался. Точнее, наконец ответил с видом полного смирения.

— Огромным? В каком смысле? — искренне недоумевала Аяко.

— В смысле высоким.

Фумия кривился от каждого слова, которое из него вытягивали.

Девушки посмотрели с пустым выражением: «И только?» Да, для мужчины он был невысок, но их озадачило, что он так стесняется версии самого себя, увиденной во сне.

— Значит, твой двойник из видения прочитал тебе лекцию о магии?

Пожалев Фумию и решив, что давить дальше уже жестоко, Тацуя вмешался.

Он намеренно назвал пережитое «видением», а не сном: полагал, что это было нечто большее. Возможно, «высокий Фумия» являлся вторым «я», способным осознать собственную магию, а контакт с ним стал формой метапознания своих магических возможностей.

— Лекцию… Наверное, так можно сказать. Кажется, мы довольно долго говорили о применении «Прямой боли».

Поскольку раньше Фумия уже определил новую магию как иной способ использования «Прямой боли», вопросов это не вызвало.

Разговор о его здоровье и новом заклинании завершился как раз к тому моменту, когда всем пятерым за столом снова налили напитки. Но возможностью устроить передышку они не воспользовались.

Сразу перешли к следующей теме: продолжающемуся хаосу в Хитати и местонахождению Карасавы.

— Значит, действие «Гьяллархорна» всё ещё продолжается?

— Да. Признаков ослабления нет.

— Напротив, беспорядки только усилились, — тревожно дополнила ответ Тацуи Миюки.

— Но, Миюки, разве ты не тренировалась применять магию для их подавления?

В вопросе Аяко ясно слышалось невысказанное: «Почему же до сих пор её не использовала?»

— Разрешения ещё нет, — ответила за неё осведомлённая Лина.

— Главная семья сдерживает?

— По-видимому, его превосходительство Тодо, — на этот раз ответил Тацуя.

— Понятно…

Аяко изобразила смирение, но её недовольство было заметно без всякой особой проницательности.

— Открыто применять магию без разрешения мы не можем. Полагаю, решили, что лучше ничего не предпринимать, пока правительство не обратится с официальной просьбой.

— То есть ждём, когда оно само придёт умолять?

На этот раз Аяко приняла объяснение уже с меньшим недовольством.

— А что со следователем Карасавой?

Фумия перевёл разговор на человека, который вчера нанёс ему горькое поражение.

— Сейчас он скрывается где-то в горах Тага.

— В холмистом районе вдоль границы Хитати и Хитатиоты, верно?

Фумия знал названную местность. Он в общих чертах изучил географию района, когда направлял подчинённых следить за Рокки Дином и триадой.

— Прятаться в глухих горах и лесах не похоже на поведение человека под действием «Гьяллархорна». Оно ведь должно заставлять бесноваться под влиянием саморазрушительного порыва. Что привело к этому?

Он слегка склонил голову, и голос выражал такое же недоумение, как слова.

— Если по порядку, то всё сводится к следующему. Ускользнув от атак Лины, Карасава начал без разбора убивать агентов триады. Его заметили другие направленные туда полицейские. Когда они попытались его задержать, он оказал сопротивление. Но, должно быть, сохранил достаточно рассудка — или хотя бы сдержанности, — чтобы не убивать коллег. Из-за того, что старался их не убить, в конце концов оказался окружён множеством сотрудников. Тогда он отказался от дальнейшего боя, разорвал контакт и бежал в глубь суши, скрывшись в горах Тага.

— Значит, полицейских он всё-таки не убил?

— Проверить я не могу, но предполагаю: бой с вами, в котором Лина едва его не убила, помог выплеснуть часть разрушительного порыва. В результате у него могло появиться достаточно ясности и воли, чтобы выбирать, кого убивать.

— Тацуя-сан.

Выслушав предположение, Аяко посмотрела на него задумчиво и тяжело.

— Если вы правы, возможно ли взять Карасаву живым?

— Возможно. Фумия, вероятно, сумеет.

Тацуя назвал его без паузы. Может быть, сам уже обдумывал высказанную Аяко возможность.

— Я?…

Хотя сейчас он этого не сказал, Фумия уже решил добиться повторного поединка.

— Думаю, новая версия «Прямой боли» позволит тебе обезвредить даже волшебника, находящегося под сильным воздействием «Гьяллархорна».

Слова звучали как предположение, но сам Тацуя казался уверенным. Это почувствовали и Фумия, и Аяко.

— Понял. Тогда выдвигаюсь немедленно.

— Будь осторожен. Даже если к Карасаве частично вернулся рассудок, он до сих пор не появился и не сдался полиции. Значит, какое-то воздействие «Гьяллархорна», вероятно, сохраняется. Если почувствует твоё присутствие, собственная жажда разрушения с большой вероятностью выманит его.

— Верно… Буду иметь в виду.

— Аяко лучше скрываться, пока Карасава не появится. А потом её вид, возможно, поможет немного ослабить разрушительный порыв.

— Поняла. Спасибо за совет.

Аяко вежливо поклонилась, и Фумия последовал её примеру.

Они одновременно выпрямились, попрощались и вернулись домой готовиться к выезду.


В Хитати направили крупные силы полиции, прежде всего сотрудников общественной безопасности, чтобы справиться с массовыми беспорядками среди горожан.

Однако многочисленные ночные попытки утихомирить людей почти ничего не дали. Более того, нередко полицейские применяли силу для подавления толпы, сами заражались неистовством и присоединялись к беспорядкам.

Это явно не было обычным бунтом. Инспектор Мицуя Мотоаки, чья первоначальная антитеррористическая задача против триады уступила место попыткам подавить хаос, остро ощущал ненормальность происходящего.

Было достаточно очевидно, что в основе лежит буря психической энергии, разразившаяся вчера утром. Даже он, прямой потомок семьи Мицуя из Десяти Главных Кланов с соответствующим талантом, в тот миг оказался парализован. Именно тогда люди начали терять рассудок. Подходящим названием было «духовное бедствие».

Разумно было предположить воздействие какой-то формы психического вмешательства. По мнению Мотоаки, этим же объяснялось и безумие сержанта Карасавы.

Вскоре после «духовного бедствия» от ещё сохранившего рассудок гражданина поступило сообщение о «серийном убийце на свободе». Когда полиция прибыла, повсюду лежали тела жертв Карасавы.

На установление личностей ушла вся ночь. Выяснилось, что каждый погибший был связан с гонконгской триадой. Это принесло старшим сотрудникам на месте небольшое облегчение. Несмотря на явный срыв, Карасава, похоже, не дошёл до убийства или ранения невиновных граждан и коллег.

Но это было лишь утешением, а не решением. На требование сдаться он ответил бегством, ранил пытавшихся его задержать сотрудников — к счастью, нетяжело — и оставался на свободе.

Никто не знал, сколько продержится его сдержанность.

В любой момент он мог сорваться и начать убивать мирных жителей. Если обезумевший полицейский устроит массовое убийство невинных, доверие к полиции рухнет окончательно. Да и само по себе убийство или ранение любого человека, даже преступника или подозреваемого, без надлежащей правовой процедуры было недопустимо.

Мотоаки лично с Карасавой не сражался и не был уверен, что сможет его одолеть. Вчерашняя группа сообщила о яростном сопротивлении и ожесточённом бое.

Карасава убил множество агентов триады, пусть среди них и были рядовые головорезы, а заметных ран не получил. Его боевую силу недооценивать было нельзя. Возможно, он уже сравнялся с волшебником Десяти Главных Кланов.

И именно поэтому оставлять его без внимания Мотоаки не мог. Считал своим долгом лично отправиться на поиски. Но положение не позволяло: беспорядки в центре со вчерашнего дня лишь усилились.

Ещё полдня назад главной задачей была защита тех, кто сохранял рассудок. Значит, такие горожане всё ещё оставались.

Но к утру в толпу влились даже женщины, дети и старики. Словно их охватила «лемминговая лихорадка», названная по суеверному представлению о «марше леммингов к смерти». Теперь происходящее вышло за пределы Хитати и распространилось на соседние районы.

На поимку Карасавы попросту не хватало людей. А просить посторонних помочь арестовать полицейского, тем более совершившего преступления, было для полиции несмываемым позором, которому трудно найти оправдание.

И всё же, пока основные силы с трудом сдерживали толпы, Мотоаки серьёзно размышлял: могут ли они позволить себе такую принципиальность?


Сначала Карасава бежал глубоко в горы Тага. Но затем вернулся и теперь стоял в месте, откуда открывался вид на город.

Со вчерашнего дня он не сомкнул глаз. Не съел ни рисинки и не выпил ни капли воды.

И всё же не чувствовал ни усталости, ни голода, ни жажды.

К городской окраине он приблизился не ради пищи или отдыха. Он определённо искал завершения незаконченного дела.

Карасава прекрасно понимал, что его поглотило злобное проклятие. Какая бы сила им ни двигала, он укрепился в решении похоронить его вместе с собой.

Вчера он сопротивлялся коллегам, потому что не мог позволить взять себя живым. Его несомненно заперли бы в каком-нибудь учреждении как психически больного.

Это не годилось. Удерживать проклятие бесконечно он не сможет. Вскоре из сосуда-печати превратится в «источник заражения», распространяющий его прямо из больничной палаты.

Поэтому он сбежал.

Поэтому вернулся сюда — искать противника, который принесёт желанное уничтожение.

Карасава предчувствовал: те двое, с которыми он сражался вчера, придут его убить.

Тогда проклятие полностью завладело им. Его желание распространяться оказалось сильнее собственного стремления Карасавы к саморазрушению.

Поэтому перед настоящей угрозой смерти он отступил.

Убежал.

После новых убийств порывы немного утихли, и теперь он смог пересилить голос проклятия.

Сегодня он не отступит. Не побежит. Подавит его желание и утащит вместе с собой в ад.

Так Карасава решил в своём сердце.


После позднего завтрака дома Фумия и Аяко добрались до Хитати немного за полдень.

Оба ожидали, что поиски займут несколько дней. С начала бедствия прошли целые сутки, но район всё ещё окутывала плотная психическая энергия. Настолько плотная, что даже «Элементальное зрение» Тацуи не могло определить местонахождение человека со столь слабым информационным очертанием. И, несмотря на острое восприятие, ни Фумия, ни Аяко не были уверены, что найдут в таких условиях мастера ниндзюцу, скрывшегося глубоко в горах.

Но опасения оказались напрасными.

— … Он там.

— Да… Похоже.

Фумия пробормотал, и Аяко отозвалась тем же тоном.

Они стояли у начала пешеходной тропы на Кадзэнокамияму — невысокую, около двухсот пятидесяти метров, гору на окраине массива Тага, вдоль границы Хитати и Хитатиоты.

Следуя совету Тацуи, Фумия с помощью внесистемной магии направил вперёд псионные волны, несущие намерение убить, — туда, где, по их предположению, скрывался Карасава. В ответ возле вершины Кадзэнокамиямы отозвалось присутствие, словно кричавшее: «Принимаю вызов!»

— Будто он нас ждал, — тихо сказала Аяко, до предела скрывавшая себя.

Она, кажется, не вполне могла в это поверить.

— Ничего удивительного, если вспомнить, что рассказывали Тацуя-сан и остальные о «Гьяллархорне», — ответил брат. — Магия заставляет без разбора уничтожать и себя, и других. Разве не говорили, что она может превратить любого в смертника? По-моему, позиция «убей или будь убит» вполне с этим согласуется. Не думаешь?

— … Ты ведь не собираешься сам прямо вступить в этот танец смерти? У тебя голова на месте, Фумия? Карасава — серьёзный противник.

— Знаю. Вчера убедился на собственной шкуре.

— …

Аяко тревожно посмотрела на него, когда он напомнил, что Карасава вчера едва не убил его — фактически уже убил.

— Всё хорошо. Сегодня я не проиграю. Возьму следователя Карасаву, не убивая.

Фумия ответил уверенным взглядом.

— Правда?… Тогда доверюсь тебе.

Аяко поверила, что брат вернётся победителем? Или обещанию взять Карасаву живым?

Фумия не мог сказать наверняка.

Карасава ждал его на открытой площадке у вершины.

По склону поднималось лишь одно ощутимое присутствие. И всё же Карасава сомневался, что Фумия пришёл один. Предполагал, что у него, как вчера, есть напарник.

Возможно, он даже действует совместно с полицией. Карасава был не единственным сотрудником, владевшим ниндзюцу. И наверняка хватало людей, способных скрывать присутствие иными способами. Учитывая это, он приготовился.

Но сам прятаться не намеревался. Стоял на открытом месте с хорошим обзором.

Тропа была обсажена деревьями, дававшими немало укрытий. Карасава же находился на площадке, хорошо видимый со стороны тропы.

Он понимал, что может попасть под снайперский выстрел. Впрочем, его это мало волновало. Единственное желание — унести в могилу гноившееся внутри проклятие. Мгновенную смерть он даже приветствовал бы. Она исключала и риск того, что боевые повреждения ослабят силу, удерживающую проклятие взаперти.

Ещё несколько логических шагов — и он сам позволил бы кому угодно убить себя без сопротивления. Но логика и разум сейчас были ему ненадёжными спутниками.

Наконец из тени деревьев вышел Фумия.

Рядом стояла Аяко.

Карасаву захлестнула сильная эмоция.

Разрушительный порыв внутри него дрогнул.

Его собственные человеческие чувства бросили вызов тяжести доисторической магии, превращавшей людей в самоубийственное оружие.

Карасава стоял именно там, где они ожидали: на открытой площадке у конца тропы на вершине.

Первой реакцией на их появление стало заметное смятение.

Хотя, скорее всего, причиной была именно Аяко.

Ещё у начала тропы Фумия почувствовал, что вчерашнее лихорадочное возбуждение исчезло.

Зато намерение убивать стало острее.

Но сейчас при виде Аяко на этом острие появилась щербина.

Возможно, как слишком жёстко выкованный клинок, сердце, выкованное и отточенное для разрушения, стало настолько хрупким, что сильный удар мог расколоть его.

Фумия имел доступ лишь к каналам сознания, передающим физиологическую информацию. Оценивать душевное здоровье он не умел. Это было впечатление, основанное на доступных ему ощущениях, но Карасава выглядел так, словно мог сломаться в любой миг.

«Тацуя-сан оказался совершенно прав».

Он говорил, что вид Аяко может ослабить разрушительные порывы Карасавы.

Фумия и сам допускал подобное, но результат превзошёл ожидания.

Если он не ошибался, это давало преимущество.

— Следователь Карасава. Вы, похоже, устроили немалый переполох. Многочисленные убийства, а затем ещё и нападение на коллег?

Вместо приветствия Фумия начал с обвинения.

Карасава перевёл на него глаза. Прежде взгляд метался между близнецами, теперь остановился только на Фумии.

— …

Он молчал, не отвечая.

И не сверлил злобным взглядом. Просто смотрел напряжённо и неотступно.

Ни ненависти, ни обиды. Возможно, одержимость.

Но если так, то её предметом, по ощущениям Фумии, был не сам человек по имени Куроба Фумия.

Скорее — схватка с Куробой Фумией не на жизнь, а на смерть.

Так он подумал.

— Поскольку вы знакомы с моей сестрой, предлагаю возможность сдаться без сопротивления.

Карасава сдаваться не собирался. Это было ясно и без ответа.

Он действительно не отозвался на предложение. А может, магия вообще лишила его способности говорить?

Впрочем, ничего это не меняло. Фумия с самого начала пришёл готовым к бою.

Даже оставив в стороне обиду за вчерашнюю смертельную рану, он хотел ясно установить соотношение сил и показать, кто сильнее. Иначе впоследствии с большой вероятностью возникнут проблемы.

— Следователь Карасава, прекратите сопротивление.

Придав голосу чуть больше силы, Фумия шагнул к нему.

В следующий миг — буквально за одно моргание — Карасава преодолел больше десяти метров и оказался прямо перед ним.

Техника «Сюкути» — «сокращение земли». Классический физический приём, разработанный японскими мастерами боевых искусств, не только пользователями ниндзюцу, в попытке воспроизвести предания о техниках сяней.

По сути это был горизонтальный прыжок. Отталкиваясь от земли, мастер наклонялся вперёд быстрее естественного падения, широко разводил ноги вперёд и назад и смещал вес, сосредоточивая силу прыжка в горизонтальном направлении без подъёма центра тяжести.

Сокращение времени, когда стопы не касались земли, позволяло преодолеть несколько, а иногда и десяток шагов за один обычный цикл подъёма и опускания ноги.

Вместо высокого прыжка передняя стопа перемещалась на несколько шагов, поднимаясь и опускаясь лишь на высоту одного.

Словно расстояние в несколько шагов покрывалось единственным шагом.

Именно это Карасава сейчас и сделал.

Как его организм мог действовать, удерживая магию, стремившуюся бесконечно расширяться наружу? Карасава сумел направить «Гьяллархорн» исключительно на себя и при этом приобрёл физическое усиление, сравнимое со сверхспособностью укрепления тела.

Впрочем, усилить его могла и психическая энергия ритуала запечатывания звёздного бога, которую он поглотил, чтобы удержать «Гьяллархорн».

Карасава стоял на расстоянии вытянутой руки. Ствол его пистолета был направлен точно в солнечное сплетение Фумии.

Центр туловища оказался на линии огня. Уклониться в таком положении было трудно: движения головы или конечностей почти ничего не меняли. Близость оружия, внезапность и давление угрозы мешали Фумии применять защитную магию.

Стрельба с близкого расстояния считалась одним из наиболее действенных способов одолеть волшебника. После нажатия на спуск уйти невредимым было бы чрезвычайно трудно даже с его способностями.

Но Карасава не успел нажать на спуск.

Фумия уже испытал его чудовищную скорость вчера.

Он не мог прийти, не подготовив ответной меры.

В тот миг, когда сам сделал первый шаг, Фумия развернул «Синикагэ».

Карасава застыл с направленным на него пистолетом.

Затем рухнул на землю, словно внезапно вспомнив, что уже мёртв.

«Синикагэ» — развитая форма «Прямой боли». Вместо того чтобы лишать противника способности действовать мучительным страданием, она навязывала ощущение боли от смертельной раны и заставляла поверить, что он умер.

Поскольку требовался процесс ошибочного осознания собственной смерти, действие наступало позднее, чем у исходного заклинания. Задержка была чуть дольше мгновения. Изначально «Синикагэ» предназначалась для завершающего удара: окончательно обезвредить уже не способного сопротивляться противника, не убивая его на самом деле.

— На волосок.

— … Да.

На спокойное замечание Аяко Фумия нахмурился и неохотно согласился.

Хотя задержка по сравнению с «Прямой болью» была больше, в обычных обстоятельствах она всё равно укладывалась в допустимую погрешность. По сути, большинство противников переставало бы действовать уже в тот момент, когда разум регистрировал боль смертельной раны.

Вчерашняя схватка показала, что Карасава способен двигаться вопреки боли. Но то, что сразу после воздействия «Синикагэ» он сумеет сократить расстояние и занять позицию для выстрела, оказалось совершенно неожиданным.

— Ещё вчера я задумался: одного «Гьяллархорна» недостаточно, чтобы объяснить, почему с ним так трудно справиться. Нужно разобраться подробнее.

Аяко кивнула.

— Верно. Возможно, нужен более специализированный подход. Попросим Юку-сан о помощи.

Фумия достал рацию военного образца, сохранявшую связь даже при плохом сигнале.

Не прошло и пяти минут после вызова, как на стоянку у вершины приехал минивэн — тот самый, на котором близнецы прибыли в город.

Из него вышли люди в чёрном и поспешили к ним с носилками.

Карасаву уложили и погрузили в машину.

Фумия и Аяко последовали за ними.