Ни дети, ни родители, ни даже великие мудрецы не знают верного пути. Остаётся лишь сделать верным тот путь, который выбрал сам.

В то утро, когда закончился сезон дождей, в воздухе ещё сохранялось дыхание раннего лета.
— Брат Юта, подойдёшь на минутку?
Услышав Саки, я выключил пылесос. Сейчас дома были только мы двое, так что она вполне могла бы обратиться ко мне просто по имени, но Саки, как всегда, добросовестно разделяла обращения для дома и внешнего мира.
Я пошёл на голос. Он доносился из спальни родителей. Заглянув внутрь, я увидел только что установленную детскую кроватку. Саки как раз крепила к углу ограждения подвесную игрушку и поправляла её. Такие часто встречаются в отделах товаров для младенцев: от кольца свисают разные фигурки из фетра, которые медленно кружатся от ветра и движения воздуха. Кажется, это называется мобиль для кроватки. Саму игрушку я видел много раз, а вот названия прежде не знал.
Теперь и в нашем доме появился один из самых привычных младенческих атрибутов. Наверняка, когда я сам был младенцем, родители тоже подготовили для меня что-нибудь подобное, но я, разумеется, ничего не помнил. Честно говоря, раньше я не слишком интересовался такими простыми игрушками и не понимал, зачем они вообще нужны. До беременности Акико…
У нас с Саки будет младшая сестра. Узнав об этом, я начал читать всё подряд и выяснил, что зрение у новорождённых на самом деле очень слабое: окружающий мир они видят лишь размытыми пятнами. Примерно с двух месяцев глаза постепенно учатся фокусироваться. Медленно покачивающийся мобиль привлекает внимание ребёнка, а попытки сфокусировать взгляд на движущемся предмете должны способствовать развитию зрения… по крайней мере, так пишут.
В чистых современных квартирах, в отличие от домов прошлого, не бывает ни множества снующих туда-сюда родственников, ни ветряных колокольчиков, ни летающих мух, ни воробьёв за окном. Возможно, поэтому такие игрушки и нужны. Во всяком случае, мне пришла в голову подобная мысль.
Безопасные для детских рук фетровые фигурки пестрели яркими чистыми цветами, так что должны были заодно развивать цветовосприятие. Более того, купленная отцом модель умела даже проигрывать музыку. С пульта можно было выбирать мелодию и регулировать громкость — в общем, предусмотрено всё.
— Как тебе?
Мобиль оказался примерно над серединой кроватки. Не то чтобы Саки не доверяла прочности игрушки, но подвешивать её прямо над лицом ребёнка, наверное, было всё-таки страшновато.
— По-моему, хорошо.
Саки включила пульт и принялась проверять, играет ли музыка и меняется ли громкость. Поглядывая на неё, я посмотрел на часы в спальне.
Отец, уехавший за ними в больницу, должен был уже скоро вернуться.
— Брат Юта, ты закончил?
— Пылесосом вроде везде прошёл. А здесь всё?
— Угу. Теперь к встрече всё готово!
Да. Именно к встрече. После родов Акико прошла уже неделя. Сегодня наша младшая сестра наконец появится здесь, в этом доме, в этой спальне.
Оглядев комнату родителей, я снова поразился тому, как сильно она изменилась. И дело было не только в детской кроватке. Всюду стояли всевозможные принадлежности для младенца, причём каждый раз, когда я возвращался домой, их словно становилось ещё больше. Всего один ребёнок — и в доме уже полная перестройка. Коробки с банками сухой смеси и одноразовыми подгузниками громоздились стопками, а распашонок и прочей одежды с учётом постоянных переодеваний и стирки тоже требовалось немало.
К слову о подгузниках, бабушка из Нагано рассказывала мне, как тяжело было во времена, когда тканевые подгузники приходилось стирать и использовать снова. Это, конечно, история про деревню эпохи Сёва, но она вспоминала, как две бельевые верёвки во дворе каждый день от края до края заполнялись сохнущими подгузниками.
По сравнению с тем временем современные принадлежности для ухода за ребёнком стали гораздо компактнее. Наверное, это и есть технический прогресс. Хотя у нынешних родителей наверняка хватает своих трудностей.
— Интересно, Акари понравится?
Саки то включала, то выключала мобиль.
— Думаю, да.
Акари — так назвали нашу сестру. Отец и Акико выбрали это имя вместе, вложив в него желание, чтобы она выросла светлой и доброй девочкой, способной стать для кого-то огоньком, а для кого-то — родным домом.
Пока я предавался этим мыслям, в прихожей раздался звонок. Мы с Саки опрометью бросились к двери. Я увидел отца, придерживающего открытую дверь, а за ним — Акико с младенцем на руках. Не выпуская ребёнка, она, наступая на задники кроссовок, сняла их и поднялась с порога в коридор.
— Саки, Юта, мы дома.
— С возвращением…
Мы с Саки невольно ответили шёпотом: младенец у неё на руках мирно спал. Я не мог отвести от него глаз.
Первой была мысль: какая маленькая. Гораздо меньше, чем я представлял. Хотя я уже видел её несколько раз, при виде этого беззащитного, хрупкого существа по-прежнему перехватывало дыхание: неужели она и правда сможет вот так жить?
Мы перешли в спальню. Акико оглядела комнату и тихо выдохнула.
— Так нормально? Мы пока только украсили и немного прибрались. Ничего не забыли? — Саки спрашивала с явной тревогой.
— Всё хорошо. Спасибо, что навели порядок, Саки, Юта.
С этими словами Акико посмотрела на Акари у себя на руках.
— Акари. Твои брат и сестра так старались.
Но от тихих слов Акари и не подумала просыпаться. Улыбнувшись, Акико протянула Акари Саки.
— Ну же, подержи её.
Хотя в больнице Саки уже давали подержать сестру, её лицо в тот же миг стало напряжённым. Она робко вытянула руки.
— Я помню. Нужно поддерживать голову и шею, да?
Саки приняла девочку, придерживая ещё не окрепшую шею.
…Она точно справится? Кажется, даже дышать перестала. Я уже начал волноваться и за саму Саки. Её страх уронить ребёнка передавался и мне, так что ещё немного — и я тоже задержал бы дыхание. Наверняка она боялась и того, что Акари вдруг заплачет. Страшно: кажется, будто младенец может сломаться от одного неловкого движения. А какие у неё крошечные пальчики — даже не верится, что ими можно что-то схватить. Хотя в камень, ножницы, бумагу она пока точно играть не умеет. Младенцам, наверное, доступны только камень и бумага.
На руках у Саки Акари зашевелила губами, словно что-то жевала. На лице Саки появилась дрожащая улыбка.
— Юта, теперь и ты подержи.
После слов Акико Саки протянула Акари мне, и, если честно, внутри я невольно отшатнулся: ой… теперь ко мне.
Мне было страшно её принимать. Тревога появилась раньше умиления. Это маленькое живое существо почти ничего не могло сделать само. Было бы куда проще, умей оно хотя бы понимать слова, но от ребёнка, которому всего неделя, ждать такого не приходится. Чужой человек, который совершенно не считается с моими обстоятельствами, но которого я не могу игнорировать. С подобным существом я столкнулся впервые.
— Держи.
— А… ага. Хорошо.
— Юта, когда принимаешь её, поддерживай всё тело левой рукой, чтобы голова Акари оказалась со стороны твоего сердца. Правой рукой только слегка придерживай.
Держа совет Акико в голове, я осторожно принял ребёнка. Акари устроилась у меня на руках.
Лёгкая. И всё же тяжёлая. Она была совсем крошечной, но я ясно ощущал вес целой жизни, которую держал на руках. Левая рука Акари выбралась из пелёнки. Маленькая ладонь потянулась в воздух и задвигалась, будто что-то искала. Саки коснулась её кончиком указательного пальца, и крохотная кисть сразу сжалась, обхватив его. Саки чуть пошевелила пойманным пальцем.
— А она неожиданно сильная.
— Это называется хватательным рефлексом.
— Хватательным рефлексом?.. — повторила за мной Саки, склонив голову.
— Один из рефлексов, которые бывают только у младенцев. Даже новорождённый крепко хватается за всё, что касается его ладони или ступни.
С тех пор как Акико забеременела, в истории моих поисковых запросов заметно прибавилось тем, связанных с младенцами. Есть разные теории, но считается, что хватательный рефлекс остался у людей со времён, когда наши предки были обезьянами — вернее, покрытыми шерстью человекообразными существами. Эта способность была нужна, чтобы цепляться за шерсть матери. В те времена умение протянуть руку и ухватиться за то, чего коснулся, было необходимо для выживания.

А если вытянутая рука не встречала ничего, значит, матери рядом не было. Не было ни того, кто накормит, ни того, кто защитит. Тогда младенец, наверное, начинал плакать — ведь больше он ничего не мог. Он требовал помощи и принимал дарованную защиту как нечто само собой разумеющееся. Здесь не работал никакой обмен услугами. Младенец — существо, способное лишь без конца требовать. Ребёнок тянется к миру, ожидая, что мир окажется добрым.
Словно получив желаемое, Акари выпустила палец Саки. Интересно, что ей снилось? Не знаю, но дышала она тихо и спокойно.
Когда я вернул Акари, Акико бережно уложила её в кроватку.
— Эй! Ты ведь устала? Может, пойдёшь сюда и немного отдохнёшь? — позвал отец из столовой.
Из-за громкости его голоса я невольно посмотрел на Акари, но та спала так крепко, что не подала и признака пробуждения. Акико тихо рассмеялась.
— Всё хорошо. Она не проснётся так просто.
Значит, отец уже понимал, с какой громкостью можно говорить. С опытом не поспоришь, так что я решил ему довериться.
— Мам, приготовить смесь заранее?
— Нет, не нужно. По возможности я хочу кормить грудью.
— Правда? Ты просила купить смесь, вот я и решила, что будешь кормить ею.
— Это на всякий случай. Молока может оказаться недостаточно или начнут болеть соски.
— Понятно… Хорошо.
Слушая разговор матери и дочери за спиной, я уже собрался выйти в столовую. Но на пороге почему-то обернулся.
Акико нежно гладила Акари по волосам, а Саки, не отрываясь, смотрела на них обеих. В её взгляде, обращённом к матери и ребёнку у кроватки, были спокойствие и облегчение — и ещё совсем немного чего-то противоположного.
После обеда и мне, и Саки нужно было в университет. Собственно, Акари и выписали именно сегодня потому, что на утро ни у меня, ни у Саки не было лекций.
Мы вышли из квартиры, оба то и дело оглядываясь назад. Стоило двери закрыться, как мы одновременно вздохнули и посмотрели друг на друга. Даже в лифте ехали молча. По дороге к станции наши взгляды снова встретились сами собой.
С каждым днём присутствие Акари всё сильнее заставляло меня чувствовать, как неправильно и дальше хранить тайну от семьи.
— Когда у отца и Акико родился ребёнок и я увидел, как они счастливы…
— Угу.
— Я подумал, что хочу, чтобы они так же порадовались и за нас.
И дело было не только в этом. Мне было стыдно лгать существу, которое само ещё не успело солгать ни разу. Однако, чтобы родители могли за нас порадоваться, для начала мы должны были рассказать им о наших отношениях.
— И главной проблемой тогда станем, наверное, мы сами. Вернее, вот этот внутренний конфликт.
— Противоречие между «нужно рассказать» и «не хочется рассказывать».
Проблема была не в доводах, а в чувствах. Мы были братом и сестрой — и одновременно возлюбленными. Если разобраться, создаст ли огласка какие-то настоящие проблемы, то, честно говоря, никаких. По крайней мере, по действующему японскому гражданскому праву люди без кровного родства могут вступить в брак, даже если по семейному реестру считаются братом и сестрой.
Я выяснил это, когда осознал, что влюблён в Саки. Но отсутствие юридических препятствий ещё не решало наших внутренних проблем. Вот так взять и признаться отцу и Акико, что мы с Саки встречаемся, было трудно. По-настоящему трудно.
Для июня ветер был неожиданно сухим. Он подхватил волосы Саки, и та, придерживая разлетевшиеся пряди рукой, какое-то время молча размышляла.
«До того как мы с Ютой начали встречаться, я пыталась подавить свои чувства. Тогда мне не хотелось разрушать то спокойствие, которое наконец появилось в семье Асамура.»
Она выбрала оставаться младшей сестрой. Наверное, Саки говорила о времени, когда сменила обращение «Асамура» на «брат Юта».
— Чем сильнее начинаешь воспринимать себя братом и сестрой, тем естественнее сознание переключается на мысль, что между братом и сестрой любви быть не может. Такие отношения начинают казаться чем-то безнравственным. И неважно, что разумом мы понимали: между нами нет кровной связи, никаких генетических препятствий тоже нет, а значит, наша любовь ничем не отличается от любви двух посторонних людей. К тому же сначала мне казалось, что такие чувства есть только у меня. Даже если я любила Юту, это ещё не значило, что Юта чувствует то же самое, правда? Я думала: если окажется, что наши чувства не совпадают, то я просто не смогу дальше жить в этом доме.
— У меня было так же.
— Но потом я поняла, что люблю Юту и что остановить это чувство уже не могу. Поэтому я очень обрадовалась, когда ты сказал, что тоже меня любишь. Только тогда появилась другая мысль. Что будет, если мы расскажем маме и Таити-сану, а потом расстанемся?
От этого признания сердце у меня болезненно сжалось. Первой мыслью после начала отношений у Саки оказалась мысль о возможном расставании. В этом я увидел тень, которую развод родителей отбросил на её взгляд на мир.
Я тоже пережил развод родителей, но думал ли я настолько далеко вперёд, когда осознал, что влюблён в Саки? Кажется, нет. Я вовсе не собирался настаивать, что всё дело в гендерных различиях. И всё же в подобных вопросах Саки казалась мне немного взрослее. Когда-то Акико сказала, что хотела бы дать ей ещё немного времени побыть эгоистичным ребёнком.
— Хотя да. Я где-то читал, что даже по щедрым оценкам меньше десяти процентов школьных романов заканчиваются браком.
Если мы признаемся им, а потом объявим, что расстались, то можем разрушить спокойную семью, к которой отец и Акико наконец пришли. Неудивительно, что возникало желание промолчать хотя бы до тех пор, пока наши с Саки отношения окончательно не определятся.
— Но с тех пор, как мы стали не только братом и сестрой, но и возлюбленными, я ни разу не думала, что наших отношений нужно стыдиться, — Саки произнесла это, не отводя глаз от дороги и шагая прямо навстречу ветру. — Если бы это были отношения, которыми я не могу гордиться, я бы давно их прекратила.
Да. Я тоже так думал. Такой уж женщиной была Аясэ Саки: приняв решение, она действовала без колебаний и держалась уверенно. Хотя намеренно выставлять себя напоказ всё же не любила.
С дороги вдоль парка нам открывался вид на его зелень. Деревья, зимой стоявшие одними бурыми ветвями, теперь покрылись пышной молодой листвой. Листья ещё не успели набрать густой летний цвет. На этот мягкий зелёный оттенок было приятно смотреть, и от него становилось спокойнее.
— Значит, ты тоже не против того, чтобы рассказать?
Саки кивнула.
— Но мне всё время приходят в голову только причины, по которым я не могу об этом заговорить… Вот он какой, внутренний конфликт.
— Именно. И я чувствую то же самое — вместе со всем этим противоречием. Я понимаю, что лучше признаться как можно скорее, но что-то внутри меня останавливает. Не получается начать. Трудно произнести вслух.
Проблема была не в логике. Слишком высоким оказался психологический барьер. Хотя ни я, ни Саки не хотели ничего скрывать от семьи, мы всё равно не могли рассказать родителям о наших отношениях…
— Теперь мне кажется, что мы с Ютой сможем быть вместе и дальше. Но всё-таки…
— Если мы признаемся семье, вернуться к прежнему уже не получится.
Возможно, именно потому, что нынешняя семейная жизнь была такой уютной, мысль о том, что она может разрушиться, и заставляла нас медлить.
— Но когда я думаю об Акари…
— Странно, правда? Перед ней мне кажется, будто мы поступаем хуже, чем когда молчим перед мамой и Таити-саном.
Я кивнул. Даже лжец робеет перед тем, кто ещё ни разу не солгал миру. Именно поэтому мы оба чувствовали: нужно рассказать родителям о наших отношениях, чтобы и перед Акари между нами не было лжи.
— Кажется, мы уже оба согласны, что рассказать нужно. Верно?
— Верно. Я и сама не уверена, что смогу молчать вечно.
Оставалось решить, когда и как это сделать.
— Прямо сейчас не получится. После того, что мы увидели.
Мы оба вспомнили сцену перед самым выходом. Тогда Акико одна осталась в спальне. Причина быстро стала ясна: почти сразу мы, отдыхавшие в столовой, услышали плач Акари.
Отец тут же поднялся и заглянул в спальню. Он перекинулся парой фраз с Акико, которая держала Акари и, вероятно, кормила её грудью: хватает ли молока, не приготовить ли смесь. Мы с Саки тоже следили за ними, пытаясь понять, чем можно помочь, но родители лишь улыбались: «Всё хорошо, всё хорошо».
Нам оставалось только метаться между столовой и плачущей от голода Акари.
— И это каждые три часа, да?
— Похоже на то. Если точнее, каждые два-три часа.
Новорождённые ещё не различают день и ночь. Желудок у них маленький, поэтому даже после еды они очень быстро снова хотят есть. Каждые два-три часа ребёнок начинает плакать и требовать молока. И так постоянно, неважно, день сейчас или ночь. Различать день и ночь младенцы учатся только через три-четыре месяца после рождения.
— Значит, четыре месяца придётся кормить её каждые три часа.
— Так… долго.
Только теперь я по-настоящему понял, почему детский плач так подгоняет и заставляет нервничать. Разумом всё ясно: если окружающие не будут на него реагировать, ребёнок погибнет. С точки зрения выживания вида вполне естественно, что этот звук заставляет нас чувствовать: нужно немедленно что-то делать.
Хотя мы с Саки ничем не помогли и только суетились, от непрерывного плача Акари совсем рядом с нами мы всё равно вымотались.
— Кажется, только сегодня я наконец понял, зачем вообще нужен отпуск по уходу за ребёнком.
Так будет продолжаться… ещё четыре месяца. И ведь самый трудный этап воспитания на этом даже не закончится. Ребёнок всего лишь начнёт различать день и ночь. Период, когда с него нельзя спускать глаз, продлится ещё очень долго.
— Прямо сейчас точно не получится.
Саки рядом энергично закивала. Если мы объявим, что встречаемся и серьёзно думаем о будущем, то лишь прибавим забот отцу и Акико, которые и без того крутятся как белки в колесе. Это было очевидно. Только масла в огонь подольём. Нет уж, вытаскивать такие каштаны из огня мне не хотелось. Скорее всего, сейчас действительно было не время. Но и откладывать бесконечно тоже нельзя.
— Давай назначим срок.
— Нам нужна какая-то чёткая точка, да?
— Именно. А у тебя как дела? Ты ведь сейчас занята?
Кажется, в дизайн-студии, где Саки проходила стажировку, начался новый проект.
— «Выставка ужаса» откроется в начале августа. До этого у меня будет много дел. Наверное, самый аврал начнётся в конце июля.
— А после открытия станет спокойнее?
— Если к тому времени мы всё ещё будем так заняты, дело плохо. Так что самым загруженным, думаю, окажется июль. К тому же у нас экзамены.
— А-а. Итоговые экзамены.
— В Итиносэ они в середине июля.
— У нас немного позже.
Значит, в Женском университете Цукиномия итоговые экзамены придутся на вторую половину июля. Тогда пик загруженности Саки действительно должен был прийтись на этот месяц. У меня во второй половине июля экзамены уже закончатся и станет легче.
— Тогда как насчёт начала августа?
— Думаю, к тому времени я уже смогу немного выдохнуть.
Пока мы разговаривали, впереди показалась станция Сибуя. Пройдя через турникеты, мы разошлись и направились каждый в свой университет.
Так мы установили срок, к которому должны рассказать родителям о своих отношениях.
Над крышей, закрывавшей платформу, раскинулось чистое голубое небо. Не успел воздух пропитаться запахом сезона дождей, как в нём уже повеяло летом.