— Вы вторглись.

Слова унеслись вдаль. Они обладали воздействием, выходящим за рамки звука и языка.

Казалось, сам лес отреагировал, смыкаясь плотнее. Сатир неуютно переступил с ноги на ногу. На нас навалилось почти физическое давление и снег под нашим весом уплотнился. Он просел всего на дюйм — но это стало неожиданностью и застало всех нас врасплох.

Я почти не сомневался: у каждого, кто обладал сердцем, оно сейчас бешено колотилось; все гадали — насколько же опасен этот клочок леса?

Поглотит ли нас земля?

Сможем ли мы что-нибудь сделать, если это случится?

Мы пришли сюда не просто так, стоило бы на этом сосредоточиться. Драконы и великаны — это одно, но главной нашей заботой было то, что происходит с городом.

Так что можно сразу к делу.

— Якобс-Белл затягивает в Бездну.

— Я знаю. И это хорошо, — сообщила нам юная старуха.

— Откуда ты знаешь? — спросила Тиффани.

— Маленький отряд воителей на моем пороге, со свежей кровью на руках и когтях, от их дыхания несет кровью, с тьмой в глазах. Они требуют от меня ответов? Какая самонадеянность.

Я расправил крылья и руку, слегка поклонившись.

— Мара Агнакак.

— Не кланяйся мне, Атаватецим. Я сочту это насмешкой.

— Эм... — начала Тифф.

Старуха не дала ей закончить.

— Вы нарушаете обычай. Следовало предупредить перед вторжением. Законы на моей стороне. Законы на моей стороне в любом и всяческом возмездии, которое я совершу.

Ее слова приобрели более тяжелый акцент и значительную силу, когда она заговорила про "возмездие".

— Как мы должны были предупредить? — спросила Тифф. — В книгах ничего нет, и за последние несколько недель, что я здесь...

— Я не у вас на побегушках, — сказала старуха. — Я бы не стала называть свое имя или делиться способом меня найти.

Она изъяснялась четко, хоть и с акцентом, и чертовски хорошо умела расставлять ударения в словах. Она походила на некоторых членов моей семьи в этом. Я взглянул на Роксану и Питера. Но в ее случае у нее было много практики. Она прожила немало жизней, даже если за это время не особо много разговаривала.

Сейчас я жалел, что у меня так и не сложилось хорошего представления о том, как она действует. Я был в полном неведении относительно ее особых талантов и способностей, и как им противостоять. С таким же успехом я мог бы вернуться в самый первый день. В холодный, леденящий лес, первая встреча со специализированными зомби Шиповницы.

Однако сейчас были и различия. Роуз здесь не было — и это было хорошо, а не наоборот; у меня были союзники, и я был... другим.

Совсем, совсем другим.

— Нам следовало связаться с послом? — спросил я.

— С этим глупым маленьким дитятей? Я бы не ответила.

— То есть, нам следовало позвонить, прежде чем прийти, но вы... и не собирались отвечать на звонок? — спросила Тифф.

— Да, — подтвердила юная старуха.

— Это кажется довольно большим изъяном в этих ваших правилах, — пробормотал Эван себе под нос.

— Тш-ш, — сказал я.

— Вы не можете жаловаться, если у нас не было другого пути, — вставила Тифф.

Она пыталась говорить твердо, что было для нее нетипично, и ей это почти удавалось. Я был немного удивлен, что она на это способна. Она прошла долгий путь от той девушки, которую я встретил впервые — той, что прилипла к Алексис как банный лист, не разжимая рта.

— У вас были пути, — старуха перевела взгляд на Тиффани. — Не приходить — один из них.

— Мара, — сказал я. — Я не хочу здесь ничего начинать. Мы пришли без враждебных намерений. Я не хочу быть врагом.

— Да, не хочешь, — ответила Мара. — Но вражда — это в такой же степени мой выбор, как и твой. Я выбираю быть врагами.

Я вытащил Гиену.

Я увидел, как изменилось выражение лица старухи. Не улыбка. Столького она мне не подарит. Но веселье. Почти расслабленное, ей было комфортнее с этим, чем с моим клинком в ножнах.

— Блэйк, — прошептала Тифф. — Роуз рассказывала мне о Маре. Она может быть опаснее Дракона.

— Знаю, — ответил я.

— Тогда... давай не будем затевать драку?

— Мы и не затеваем, — сказал я. — Я говорю на ее языке.

— На индейском? — спросил Эван.

— На алгонкинском, — мягко поправила Тифф. — И я не думаю, что Блэйк это имеет в виду.

Мои глаза были прикованы к глазам старухи. Снег вокруг нее застыл, но ее дыхание клубилось перед лицом, при расширении оно касалось снежинок, приводя их в движение.

— Если я ударю тебя, — Мара не отводила взгляд, — за мной будут законы.

— Если я отвечу ударом, за мной тоже, — ответил я.

— Я здесь очень давно, — сказала она. — Это место мое, и оно было моим больше лет, чем я могу сосчитать. Оно будет служить мне.

— Я технически существую всего несколько месяцев, — ответил я. — Не думаю, что я надолго в этом мире. Похоже, у тебя на кону гораздо больше, чем у меня. Не могу представить, что ты действительно хочешь ввязываться в драку с тем, кому так мало терять.

Она не ответила.

Я воспринял это как сигнал к тому, чтобы развить мысль:

— Это не вяжется с тем, что мы о тебе знаем. Не становятся такими старыми, как ты, ввязываясь в драки или проявляя безрассудство. Предположим, мы убьем друг друга. Я прерву что-то вроде... ну, нескольких сотен лет истории? Что ты получишь, уничтожив меня?

— Ты так мало понимаешь, — сказала юная старуха.

Это было немного странно — когда с тобой снисходительно разговаривает кто-то, кто выглядит чуть ли не вдвое моложе.

Она добавила:

— Приобретение, утеря, любовь, справедливость, право, права...

Мара подчеркнула последнее слово, протянув его.

Я немного развел руками.

— ... Бессмысленные понятия, — продолжила старуха. — Город падет, так же, как он возник двести пятнадцать лет назад. До этого я уже была здесь. Я наблюдала, как люди приходят и уходят. Поселения возникали и исчезали. Немногочисленные, небольшие, но были. Я была и до этого.

— Давненько ты здесь, — сказал я.

Ее глаза сузились.

— Мужчина и женщина, что привели меня в этот мир, прибыли сюда на плоту из тростника, и я была так мала, что меня несли на руках. Мы путешествовали с запада сюда всю мою жизнь, следуя за оленями и охотой. Когда мои родители ушли, я осталась. Я была одной из первых, кто заявил права на это место, и я никогда от них не отказывалась.

— Через воду на западе? — пробормотал Питер. — Озеро?

— Океан, — почти шепотом произнесла Тиффани.

— Я опекала тех, кто шел за мной или проходил мимо, предлагала им свою руку и накопленные знания, чтобы они могли стать общинами, народом. Многие из них — мои. Сотни лет труда. Я видела, как нечто появлялось вслед за нами, нечто, пробужденное к жизни самим нашим существованием. Ваши Иные, вторящие нашему разуму, вторящие нашей гордости, страху и боли, чтобы присоединиться к тем Иным, что были здесь до первых людей. Я знакома со всеми ними. Я знаю, что такое человек, и я знаю, что ваша любовь, закон и справедливость — выдумка. Выдумка, что моложе меня.

В этих словах была сила, выходящая за рамки простого объяснения. Это была декларация, и через нее она обретала некую силу. Я это чувствовал.

Я видел, как напряжены были сатир и менада. Зеленоглазка съежилась.

— Что же у вас останется, если все это отнять? — спросил я. — Это не человечность.

— Это все, чем являются люди, в чистом виде. Ваша культура, ваши идеи — они загрязняют это. Ослабляют вас.

— Похоже, нам придется остаться при своих мнениях, — сказал я.

— Нет, — произнесла она, и произнесла это с убеждением. — Вы знаете силу вашего повторения. Трижды вы что-то делаете. Трижды вы скрепляете это, чтобы так оно и стало. Согласны?

— В этом суть.

— Выдумка. Но в основе лежит истина. Я не считала, но могу с полной уверенностью сказать, что я просыпалась в одном и том же месте более девяти миллионов ваших дней. В эти же дни я собирала, охотилась, готовила и ела одну и ту же пищу. Я рождалась, впервые истекала кровью и возрождалась более тысячи раз. Колесо жизни и смерти вращается, и я — его неотъемлемая часть, особенно здесь. Это узор повторения, это мой ритуал. Теперь скажите мне, какова истина всего этого. Кем это меня делает?

— Карга, — пробормотала Тиффани. — Кровавая карга.

— Самый скучный человек на свете? — пробормотал Питер.

— Могущественной, — сказал я, прежде чем она успела ему ответить. — Чертовски страшнее дракона.

— Надо же, вы, должно быть, очень рады гостям, — пробурчал Эван.

Глаза Мары сузились, лицо посуровело.

— Вы не понимаете.

— Видимо, нет, — ответил он.

— Скука — это более позднее изобретение, — продолжила она. — Одиночество — роскошь. Большую часть времени существования человечества на этой земле единственным желанием было существовать. Еда, кров, вода, здоровье. Когда наши жизни подходили к концу, мы продолжали свое существование через наших потомков.

— Мара, — сказал я. — Мы здесь не для того, чтобы спорить об определении человечности.

— Вы здесь, чтобы спросить, имею ли я какое-либо отношение к погружению вашего города во тьму, хаос и разруху.

— Да.

— Вы действительно ожидали, что я дам вам ответ?

— Вы уже заметили, что мы пришли своего рода военным отрядом. Разве это не достаточный намек?

Снова то самое почти расслабленное, легкое принятие открытой угрозы.

— Ладно, Блэйк, — сказала Тиффани. — Это одна из причин, почему Роуз хотела, чтобы я была здесь. Ты немного склонен лезть на рожон в твоем нынешнем состоянии. Прекрати.

— Мара, — я не моргая смотрел старухе в глаза. — Скажите, был ли хоть какой-то способ сделать это по-честному? Получить от вас прямой ответ?

— Нет, — ответила Мара.

— То есть, мы никак не выберемся отсюда без какой-нибудь стычки?

— Нет. Никак.

Я медленно кивнул.

— Дерьмо, — выругалась Тиффани себе под нос.

— У меня с самого начала было такое предчувствие, — сказал я. — Что и привело нас сюда. К этому разговору.

"Тяну время," — подумал я, хотя и не осмелился сказать это вслух.

Мара обладала, как минимум, бесконечным терпением.

Если бы я сказал, что пользуюсь этим терпением — она могла бы лишить меня его.

Мне оставалось только молиться, чтобы мои союзники поняли намек, и чтобы намек не был слишком очевидным. Если кто-то из них дрогнет или сделает неверный шаг — все могло пойти прахом.

— Мара, — сказал я. — Вы говорили о том, что лежит в основе человечности.

— Да. — Она потерла руки, согревая их.

— Торговля, обмен — это в основе человечности. Вы этим тоже занимались.

— Думаю, я достаточно много раз видела, как это плохо заканчивалось, и не испытываю к этому особого интереса.

— Конечно, — кивнул я. — Односторонние сделки. Это ведь тоже в основе человечества, не так ли? Но если это в вашу пользу...

— Вы предполагаете, что мне нужно что-то из того, что у вас есть. — Она покачала головой.

— Вы сами это сказали. У меня руки в крови. Подозреваю, вам это нужно, если это подходящая кровь. Жизни, которые я уже отнял сегодня ночью, должны что-то значить, учитывая ваши цели.

— Убийство — это услуга, а смерти — не товар, — проговорила Мара.

— Ладно, — прошептала Тиффани тихо. Так, чтобы Мара не услышала. — Разговорчик становится жутковатым.

— Значит, ты хочешь смертей? — спросил я. — В обмен на жизни тех, кто здесь, я мог бы пообещать...

Мара уже качала головой.

— Нет? — спросил я ее.

— Нет, — ответила она. Она указала пальцем на группу, вытянув его так, что он указывал прямо мне через плечо. — Мне нужны *их* жизни. Один сможет покинуть мой лес за каждого, кого ты убьешь. За то, что ты сделаешь это и запачкаешь кровью свой сломанный клинок, я дарую тебе жизнь безвозмездно и дам ответ, который ты хочешь.

Я оглянулся через плечо.

Я увидел Эвана, Зеленоглазку, Тиффани, Питера, Роксану, сатира, менаду.

Менада напряглась, когда я встретился с ней взглядом.

Неужели она подумала, что я считаю ее расходным материалом?

Нас было восемь. Четверо должны были умереть, чтобы удовлетворить старуху.

— Решай, — произнесла Мара.

В ее голосе не было радости. В ее голосе не было удовлетворения.

В ее голосе не было искренности.

С оружием в руке я повернулся к группе.

— Простите за это.

— Эм, — сказал Эван. — Эм, нет, Блэйк. Нет.

Роксана быстро отступила с моего пути, наткнувшись на Питера.

Я видел, как она положила одну руку ему на пальто, спереди, вцепившись в него, словно в бессознательном страхе.

Я понял, что не вижу ее вторую руку. Я остановился как вкопанный.

— Убери это, — потребовал я.

— Убрать что? — спросила она.

— Отойди от Питера.

— Значит, я первая?

— Роксана, — твердо сказал я. — Что ты делаешь?

На каждое утверждение — вопрос. Уклоняется, изворачивается.

Тянет время.

— Я не собираюсь причинять тебе вреда, — сказал я ей.

— Тогда почему ты уделяешь мне столько внимания?

— Потому что я знаю, что ты вооружена, и не хочу, чтобы ты напала на меня со спины. Покажи руки.

— С какой стати?

Я прикоснулся Гиеной к ее горлу.

Медленно, постепенно она подняла руки.

Я просунул руку мимо нее в ее карман и извлек маленькую бутылочку с торчащим из горлышка клочком марли, неплотно закупоренную.

— Питер тоже.

Он не двигался.

— Питер.

Я дернул рукой, держа клинок неподвижно у горла Роксаны, давая понять, что нападу на нее.

Он поднял руки. Пустые.

Ну почему они все так усложняют?

Я осторожно оттолкнул Роксану в сторону и стянул ему рукава. Слегка похлопал по каждому карману куртки, затем осмотрел землю.

Он уронил его так, чтобы не было видно. Коробок водонепроницаемых спичек.

Бутылочка у Роксаны, чтобы он поджег.

Забрав и спички, и бутылку, я воткнул их в снег.

— Оставьте их. Поверьте мне. Я не причиню вреда семье.

Оба молчали, пока я поворачивался к трем менее знакомым Иным в нашей свите. Зеленоглазку я к ним не причислял. Она была знакомой.

Сатир и менада рвались в бой, жаждали драки.

Я отгородился от сатира одним крылом, обернув его вокруг половины тела, и выставил Гиену, направив ее на менаду, готовый к ее выпаду. Я знал, насколько быстрыми они могут быть.

Я слегка покачал ей головой.

Она отступила, держась от меня на некотором расстоянии, и я прошел между двумя последователями Пьяницы.

Я добрался до Корвида, стоявшего в арьергарде группы. Корвида, который спрятался, укрывшись за толпой.

— Ты не подумал, что я сочту оскорблением, если твоей первой целью станет Иной, так похожий на мой народ? — крикнула Мара.

Я-то как раз кое-что подумал. И обдумал. Желание увидеть реакцию Мары было одним из обдуманного.

Утонченность не была ее сильной стороной.

Что навело на схожую мысль. Я направил меч на Корвида. Он попятился, подняв руку, два пальца плашмя коснулись лезвия, словно он мог удержать его лишь этим жестом.

— Разве оскорбления — это не выдумка? — спросил я. — С чего бы тебе оскорбляться...

Находясь поодаль, позади меня, она не отреагировала.

— Привет, Ворон, — сказал Эван.

— Здравствуй, Воробей, — ответил Корвид. — Ты просто будешь на это смотреть?

— Ага!

— Мы летали вместе, — напомнил Корвид.

— Мы летали вместе, а потом ты улетел, а потом ты приманил сову, чтобы она напала на меня.

— Проказничать у меня в крови. Я не позволил ей причинить тебе вред.

— До усрачки напугала, — сказал Эван. — Думаю, у тебя в крови подлость. Роуз так говорила, ну, типа того, в некотором роде.

— Она не ошибается, — тихо ответил Корвид.

Громче он добавил:

— Почему я? Почему ты прошел мимо остальных и пришел за мной?

Упрекает меня в том, что я разоблачаю его блеф?

Тон и ритм ответа напомнили мне, как я набросился на Падрика всего час или два назад. Я не чувствовал, что это совпадение.

Был ли он там? Дразнил ли он меня, одновременно требуя оправданий?

— Ты Бугимэн, ты возвращаешься после устранения.

— Нет, — сказал он. — Если убьешь меня *этим*. Наверное.

— Блэйк, — Тиффани повысила голос. — Что ты творишь? Ты думаешь, мы будем просто стоять тут, пока ты выбираешь четырех из нашей группы, чтобы просто убить?

— Да, Блэйк, — произнес Корвид. — Думаешь?

— Я бы хотел, чтобы вы просто держались подальше, — сказал я.

— Если ты оправдываешь нападение на него тем, что он может вернуться после смерти, — крикнула старуха, ее голос разнесся по поляне. — Убей ту, что на земле.

Я посмотрел на Зеленоглазку.

— Или обеих? — спросил я.

— Сначала ее, чтобы не оскорблять меня, — ответила Мара.

А потом, когда она будет устранена, ты откажешься от сделки?

Или будешь придерживаться условий лишь формально?

Я снова нацелил Гиену так, чтобы держать Корвида на расстоянии.

— Нет? — спросила Мара.

— Нет, — ответил я.

Мара не шелохнулась. Ничего не сделала, даже не выдохнула, но эффект хрономагии развеялся. Время возобновило свой ход.

Снова пошел снег. Сначала возле Мары, потом — насколько хватало глаз.

Поднялся ветер, и его шум тревожил: ветви терлись друг о друга, покрытые льдом сосновые иглы звенели, словно мириады ветряных колокольчиков, дерево скрипело.

Самая тихая обстановка за всю ночь внезапно оглушила нас обычным уровнем шума.

Целый лес ожил вокруг, и кукловод Мара дергала за ниточки.

Утонченность не была ее сильной стороной, она не могла сохранить даже такую простую тайну, как Корвид — но ей это и не требовалось.

Она существовала как статичная сущность. Замкнутый круг, чем-то похожий на Дракона.

— Она ведь не просто развеяла эффект, который, должен был оставаться нерушимым, да? По словам того мудака Бехайма, который с Роуз. — спросил Питер.

— Нет, — сказала Тиффани. — Не совсем. Я почти уверена, что он развеян только здесь.

— В ее Владениях, — добавил я. Я старался держать Корвида на расстоянии выпада, на случай, если придется его пырнуть, одновременно не спуская глаз с Мары.

У нас почти не осталось времени. Я мог тянуть, выигрывать минуты, но ее ультиматум заставил меня принять решение.

— Мара! — крикнул Питер.

— Щенок, — ответила она, ее голос почти утонул в шуме леса и вое ветра в ушах.

— Ты все делаешь неправильно, — крикнул он снова.

— Меня не интересует твоя точка зрения.

— У Блэйка была правильная мысль. Хочешь отомстить? Кровопролития? Оставить Блэйка в живых — лучший способ это сделать! Он маньяк! — сказал Питер.

— Он тот, кто борется за спасение этого города, — произнесла Мара. — Я положу этому конец.

— Очнись! — повысил голос Питер. — Один город? Ты что, ни малейшего внимания не обращала на семью Торбёрнов? Мы — конченые. Как кто-то столь бессмертный, как ты, не видит долгосрочных последствий того, что мы останемся в живых? Мы — худшие, самые искусственные, сломленные человеческие существа, каких только можно найти в этих краях!

— Ты просишь о снисхождении, основываясь на том, что ты — все, что я презираю?

— Да! Именно так!

Спасение в дерзости?

Спасение в омерзительности?

— Лучше бы я пошла с группой Роуз, — пробормотала Тиффани себе под нос.

— Если ты действительно ненавидишь современное человечество, если ты ненавидишь все, что мы представляем, тебе следовало бы поощрять наше распространение. Чтобы мы творили свои безумные дела с этой раковой опухолью нечеловечности, заполняющей мир. Ты знаешь, сколько жизней эта вот Роксана испортит, когда вырастет?

Роксана метнула в него гневный взгляд.

— Мы с Роксаной всерьез думали, что Блэйк хладнокровно нас прикончит. Вот насколько мы конченая семейка. Оставь нас в живых, мы продолжим портить жизнь другим семьям, доставать или убивать Йоханнеса, и Якобс-Белл станет еще хуже для всех, кого ты ненавидишь. Ты победишь, и это будет легко, и это не представляет для тебя никакого риска.

— Если я позволю твоей идее повлиять на меня, я стану тем, что презираю.

— Какой ты станешь? Искусственной? Неправильным видом человечества? — спросил Питер. — К черту это. Ты будешь воплощать то, чем являешься. Продолжать существовать, действуя против человечества. Даже если это означает позволить определенным людям жить, чтобы отравить остальных.

— Мм, — протянула Мара. — Ты сам оспорил свой довод.

— Хм? — переспросил Питер, сбившись с мысли.

— Ты называешь человечество раковой опухолью. Но яд, примененный осторожно, может убить рак.

Питер мгновенно оправился.

— Не хочу тебя расстраивать, но мы ни капли не осторожны. Мы — безрассудная, сварливая, бестолковая, печальная семья, и, насколько я могу судить, это чудо, что мы еще не уничтожили сами себя.

— Это благодаря вашей Бабушке вы еще не уничтожили себя, — произнесла Мара. — Она — тот осторожный элемент, которому я во всем этом не доверяю. Убивая и уничтожая каждого из вас, я буду действовать против любого ее плана.

— Черт, — сказал Питер, попятившись. Он взглянул на меня, потом на Роксану, и тут же пришел в себя. — Да пошла ты. Ты неправа. Ты теряешь силу, когда кто-то уличает тебя во вранье, не так ли? Так вот, ты неправа, старая сука. Люди существуют, чтобы развиваться, адаптироваться, совершенствоваться, а ты сидишь здесь, как какая-то бородавка на члене, и каждый день делаешь одно и то же. В тебе меньше человеческого, чем в воробье или плотоядной русалке!

Старуха Мара не отреагировала. Она протянула руку и коснулась ветки.

Треск — и ветка, которую она поглаживала перед нашим разговором, сломалась.

Треск этот, казалось, эхом прокатился по лесу, и в тот же миг ветер стих.

Почти как ружейный выстрел, треск разнесся по ее владениям, отражаясь от деревьев, удачно подвернувшихся на пути, от валунов и оврагов. Треск скакал по снежной глади, словно плоские, хорошо сбалансированные камешки по воде.

Звук достиг тех, кому предназначался.

Птицы вернулись.

Поднимаясь вдалеке из-за деревьев, они казались расплывчатым черным маревом на фоне пасмурной черноты, усеянной звездами и черно-серыми облаками.

Их крики наполнили воздух. Еще больше шума, сливающегося с ветром и шелестом деревьев.

Эффект поначалу был едва заметен, но вскоре стало ясно, что она делает.

Снег отражал скудный свет обратно в небо, позволяя нам хоть что-то различать в этой полутьме — но когда небо поглотила птичья масса, исчез и этот сумрак.

— Роксана, — голос Питера звучал ужасно далеко, словно вся акустика разом отказала. Он прозвучал еще дальше, когда закончил свою фразу просьбой — Помоги!

Мимо меня, чиркнув, пронеслась птица. Я сложил крылья, чтобы уменьшить вероятность того, что их порвут.

— Практика, — сказала Тифф. — Простые действия, превращенные в могущественные благодаря десяткам тысяч лет повторений. Натренировать птицу, настроить звук...

— И так она действует? — спросил Эван.

— Нет, не только — ответила Тифф. Ее голос донесся будто из другого пространства, словно она двигалась. Я не слышал шагов. — Она — кровавая карга. У нее будут силы Иных и силы практика. Вещи, которые может отмочить кто-то, кому просто повезло быть бессмертным и очень, очень терпеливым.

Вспыхнула спичка. Я увидел Питера и Роксану вместе; Питер прикрывался курткой, как щитом.

Пролетавшая мимо птица задула огонек.

— Дерьмо! — услышал я чей-то голос.

Пламя спички вспыхнуло снова. Я смотрел не столько на парочку, сколько высматривал опасность.

Я увидел Зеленоглазку, приподнявшуюся над землей, одной рукой она опиралась на дерево, щека ее раздулась, глаз широко раскрыт, а во рту, полном вороньих перьев, отчаянно билась живая ворона; прямые волосы закрывали другую половину ее лица.

За ее спиной я увидел Корвида с ножом в руке.

Я рванулся вперед быстрее, чем когда-либо прежде: крылья ожили, толкая меня вперед, пока ноги еще отталкивались от земли. Не полет, не бег, а выпад, покрывший футов десять или около того.

Свет погас, задутый очередной птицей. Я услышал крик боли и предположил, что кто-то пытался заслониться от птиц своим телом и поплатился за это.

— Вниз, Зеленоглазка! — рявкнул я.

Мне пришлось атаковать Корвида в полной темноте.

Она пригнулась. И оказалась как раз там, где я чуть не споткнулся об нее.

Мое крыло ударило по ножу. Гиена нанесла удар туда, где стоял Корвид. Где он и должен был стоять, учитывая направление моего выпада.

Рука на моем запястье остановила мой замах. Железная хватка очень маленькой ладони.

Инерция влекла меня вперед, а двигался я быстро. Вот они, опасности легкого веса, участи человека из прутиков, веток, полых костей и перьев. Я упал на спину в снег, и рука отпустила меня.

Воздух наполнило карканье ворон. Стервятники были крупнее, но далеко не такими шумными. Были и другие птицы.

Пламя вспыхнуло и погасло за долю секунды.

Я услышал, как кто-то снова выругался из-за неудачи.

Но увиденная картина отпечаталась перед моим мысленным взором: Корвид и старуха Мара, стоящие практически плечом к плечу.

Она спасла его. Он даже не сдвинулся с того места, куда я целился. Еще дюйм или два, и я бы его задел.

Сапог опустился мне на запястье.

— Корвид работает на Мару! — проорал я.

— Работаю на Мару? — пробормотал Корвид. Его голос идеально гармонировал с криками птиц-падальщиков. — Нет, нет. Я не мог этого сделать, понимаешь? Наша сделка гласила, что я должен помогать тебе. Действовать против одиноких врагов. Так что... в интересах этого дела...

Лезвие ткнулось мне в пальцы.

Не чтобы ранить, а чтобы вырвать.

Если бы я мог видеть или интуитивно определить направление, я, возможно, смог бы его остановить. Помогло бы также иметь вторую руку. За это я мог бы поблагодарить Бездну.

Но он нащупал нужный захват и вырвал Гиену из моей руки; шипы проехались по моим пальцам.

Я потянулся за ней и нащупал лишь ткань, а под ней — хрупкие кости. Воздух наполнил запах густой пыли.

— Вот так-то, — сказал он. — Чтобы ослабить твоего врага и посеять хаос...

— Корвид!

Четвертая или около того спичка вспыхнула.

Но это уже почти не имело значения — непрозрачное облако птиц рассеивалось на глазах. У нас появился свет, если это вообще можно было так назвать.

Старуха Мара сидела на другом конце поляны, на одном из поваленных деревьев, осторожно держа Гиену.

— Трижды ты опозорил себя. Ты вторгся на мою территорию без должного уведомления. Ты украл то, что принадлежит мне, не объявив войны. Ты отказался от моего предложения безопасного прохода.

— Чушь собачья по всем трем пунктам! — крикнул я.

— Чушь! — присоединилась к крику Роксана. Эван был всего в шаге позади нее.

Нам удалось вызвать у Мары раздражение.

— Я здесь уже очень давно, — сказала Мара. — Мой день — это ритуал. Мое существование — ритуал. Духи, обитающие здесь, — мои. Они встанут на мою сторону.

Ее лицо было скрыто тенью, обрамлено волосами, окутано пологом деревьев, и что-то подсказывало мне, что это было сделано намеренно, словно она инстинктивно знала, куда здесь падает свет. Единственным светом в ее силуэте был блеск в одном глазу, похожий на лезвие ножа.

Дерьмо.

Она подняла Гиену, балансируя ею на одной руке, так что та слегка покачивалась.

— Вершите свой суд! Я — жизнь, рождение, смерть. Этим знаком даруйте чудовищу сердце и верните ему его оружие, пронзив...

Грянул выстрел. Мара резко откинулась назад. Тусклый свет луны и города достиг ее лица, осветив контуры.

Я увидел темное пятно крови, что-от капало у ее брови, текло по скуле. Гиена упала в снег.

Кавалерия.

Я не был уверен, что это хорошо — учитывая, что из себя представляла эта кавалерия.

Роуз вышла из леса, приклад охотничьего ружья касался ее плеча.

Мара не сдвинулась ни на дюйм.

Прозвучал новый выстрел.

Мимо.

За Роуз последовали другие. Остатки контингента.

Дело было не только в том, что пришла Роуз. Это было проблемой — учитывая нашу динамику — но не сюрпризом.

Нет.

Ее группа значительно превосходила мою по численности.

Это было... досадно. Облегчение, учитывая нынешние обстоятельства, но чтобы я уравновесил чаши весов, а она потом изо всех сил старалась их снова разбалансировать?

Но это была помощь.

Рыцари Подвала, вооруженные ружьями, присоединились к Роуз, Кэтрин, Элли, Иным и Бехаймам.

Она позвала на подмогу. Вероятно, еще до того, как мы объединились.

Но сейчас не это было главным.

Главной была старуха. Бессмертная.

Я почувствовал проблеск страха у Роуз, когда она действовала. Я знал, что Мара тоже заметила какой-то знак, потому что девочка перешла в движение.

Прежде чем она успела что либо предпринять, я схватил предмет, который дал мне Корвид вместо Гиены — даже не взглянув, что у меня в руках — и разбил его о дерево.

Роуз выстрелила.

Мара в тот же миг метнулась в сторону от пули, одновременно повернувшись, чтобы взглянуть на меня. И увидеть, как маленькая тряпичная кукла со странным кожистым лицом разлетается на куски.

Пуля не достигла цели, но я был почти уверен, что ее снова задело. Оцарапало ухо. Одна рука метнулась к голове.

— Я думала, ты сказал, это ружье делает меня меткой.

— Оно дает тебе преимущество, — произнес мужчина, которого я прозвал "Дробовик", со своим фирменным оружием. — Но не поможет, если цель умеет уворачиваться от пуль.

Мара выпрямилась, оглядывая нас всех, все еще держа руку у уха.

— Я не сделала ничего, что оправдывало бы сегодняшнее вторжение.

— Прожив столько, сколько ты... Уверен, ты что-нибудь да натворила. — Я отбросил остатки куклы.

— Действовала ли я непосредственно против вас? — спросила Мара. — Вовсе нет.

— Что ж, — крикнула Роуз, все еще целясь из ружья. — Такие вот мы засранцы. Она сказала, Блэйк? Причастна ли она?

— Нет, — ответил я.

— И не скажу, — крикнула Мара.

— И... она окольным путем дала обещание, так сказать, — сказала Роуз. — Черт побери. Это все усложняет.

— Корвид может прокомментировать, — предложил я, взглянув туда, где стоял Корвид. Зеленоглазка сидела на дереве, упершись в ветки, а он стоял вне зоны ее досягаемости для прыжка.

— Могу, — отозвался Корвид. — Позвольте мне свериться с моими записями.

Я сталкивался со слишком многими самодовольными ублюдками, чтобы позволить такому дешевому трюку сойти с рук.

— Стреляйте в него! — заорал я.

Но Корвид уже извлекал что-то из своей куртки.

Ручное зеркальце. Обвязанное бумагой.

— Не стреляйте в него! — заорал я еще громче.