В тот день я, двадцатилетний юноша, играл в тоги в комнате отдыха рыцарской академии.

Моим противником был лучший друг, Гарра.

По правде говоря, сейчас я немного проигрывал. Но в том-то и прелесть тоги, что даже из такого положения можно переломить ход партии. В этом и заключается глубина игры.

Так, сюда.

Я щёлкнул фишкой по доске.

Гарра со скучающим видом почти сразу сделал следующий ход.

Он вообще думает, прежде чем ходить? Пока я раздумываю, он сидит с таким видом, будто ему делать нечего, и даже на доску толком не смотрит.

Но тут нужно хорошенько подумать.

Так… Если здесь сделать так, а здесь вот так… Тогда…

Ладно, сюда.

Я сделал следующий ход.

Гарра снова ответил почти мгновенно.

Щёлк.

А…

Этого я не предусмотрел.

Вот чёрт. Что же теперь?

Если он пойдёт сюда, я потеряю птицу, а путь для стрелы окажется перекрыт. А потом он сделает так и этак… Чёрт, ещё через ход он заберёт моего орла.

Вот же дерьмо. Попал я.

— Погоди, я переиграю.

Я тут же попросил вернуть ход. Так дело не пойдёт.

— … Ладно, я не против, но ты вообще думаешь, когда ходишь? — спросил Гарра с недоумением.

Чёрт.

— Думаю, конечно…

— Но такое обычно сразу замечают. Это же обычная комбинация.

— Просто в этот раз не заметил.

Ну не заметил и не заметил. Бывает.

Хотя я уже в пятый раз прошу вернуть ход…

Через пятнадцать минут я проиграл.

— Чёрт!

От досады я стукнул по доске.

— Удивляюсь, как ты после всего этого можешь так искренне расстраиваться.

Он смотрел на меня с недоумением.

— …

Гарра не издевался надо мной. А на недоумение и обижаться-то не получается.

Эх, а ведь я так хочу научиться хорошо играть в тоги. Говорят же, что любимое дело лучше всего удаётся. Почему же я никак не могу стать сильнее?

— Пошли в зал, потренируемся в рукопашной, — предложил Гарра.

— … Не хочу.

— Я же составил тебе компанию в тоги, теперь и ты мне составь. На этот раз моя очередь у тебя учиться.

— …

После такого отказаться я уже не мог.

— Ха!

Гарра коротко выдохнул, и его кулак устремился ко мне.

Я нырнул под удар и, словно бросаясь на него всем телом, обеими руками подхватил его ноги.

— Уф!

Издав нелепый звук, Гарра повалился вперёд.

Я отступил, одновременно пытаясь после прохода в ноги перейти к борьбе на полу. Гарра попробовал меня оттолкнуть ногой, но было уже поздно.

Я захватил одну его ногу и провёл болевой приём. Едва почувствовав, как натянулись сухожилия, я отпустил.

— Чёрт…

Гарра ударил кулаком по полу. Наверное, ему было обидно, что я, уступая ему в размерах, так легко с ним справился.

Прямо противоположность тому, что только что произошло за доской.

Но радости я не испытывал. Скорее чувствовал себя виноватым.

Я и сам не понимал, почему могу его победить, хотя не тренируюсь каждый день до седьмого пота, как он.

Говорят, люди, которых любят королевские орлы, обладают соколиным зрением и потому сильны. Может, всё дело в этом?

Если уж любимое дело и правда помогает стать мастером, почему бы миру не дать мне талант к тоги, а Гарре — талант к бою?

Тогда все были бы счастливы. Почему же всё устроено так неудачно?

— Да не переживай ты, — сказал я как можно небрежнее.

— Как тут не переживать?

Гарра был по-настоящему расстроен.

— Лучше занимайся копьём. Какая польза от борьбы на поле боя?

Я действительно так думал.

Разве на поле боя, где вокруг одни враги, будет время повалить противника и, лёжа на земле, проводить болевой приём?

Даже если захватишь ему ногу, пока будешь валяться и выворачивать её, другой солдат проткнёт тебя копьём.

Для простого солдата такая смерть, может, и допустима, но рыцарю она не пристала.

Благодаря своему телосложению Гарра мог орудовать тяжёлым копьём длиннее собственного роста. Вот пусть им и насаживает врагов сколько душе угодно.

Незачем зацикливаться на таких мелких приёмах.

— Я хочу научиться побеждать кого угодно. Ну-ка…

Гарра одним движением поднялся.

— Давай ещё раз.

Серьёзно? Да избавь ты меня…

К концу тренировки у смотровых окон выстроились студентки из академии благородного воспитания. Наверняка вполголоса болтали о каких-нибудь глупостях.

Такое случалось постоянно, поэтому я не стал обращать на них внимания.

Мы вышли из зала, подошли к колодцу, разделись до нижнего белья и облились водой с головы до ног.

Из-за деревьев за нами украдкой подглядывали несколько студенток.

Удобно устроились. Если бы мужчины сделали то же самое, они подняли бы такой шум.

За спиной о нас с Гаррой ещё и распускали слухи, будто мы каждую ночь занимаемся какими-то странными вещами. Вот уж действительно неприятно.

Не знаю, кто их пустил, может, кто-то на меня в обиде, но хотелось бы, чтобы это поскорее прекратилось.

Говорят, в академии благородного воспитания ходит по рукам что-то вроде непристойного фанфика, где мы с Гаррой предаёмся гомосексуальным утехам.

От одной мысли мурашки по коже. Противно.

С какой стати мне таким заниматься?

— П-простите!

Пока я обливался водой с голым торсом, ко мне подошла одна студентка.

— Пожалуйста, прочитайте это!

Она протянула письмо.

— А… ладно.

Я машинально его взял.

Эх. Раз уж принял, придётся теперь писать письмо с отказом. А Гарра ещё и дразнить будет.

Чёрт, ну и хлопоты.

Картина сменилась.

Я слышал, что в южных странах народа кура существуют огромные стадионы на десятки тысяч зрителей, построенные только для того, чтобы люди смотрели, как рабы убивают друг друга.

Народ шан не любит рабство, поэтому таких обычаев у нас нет. А значит, нет и подобных сооружений.

И потому сейчас мы сражались на открытой сцене под полукуполом, предназначенной для театральных представлений.

Раз в год рыцарская академия проводила показательный турнир. В его главном поединке сходились два сильнейших ученика.

Сам бой мог закончиться меньше чем за десять минут, а это было бы слишком скучно для зрителей, поэтому перед ним устраивали показательные выступления с мечами и копьями. Но всё это было лишь прелюдией.

В этом году должны были сражаться мы с Гаррой.

Мы вдвоём стояли на сцене. Больше на ней никого не было.

Сперва участники приветствуют зрителей.

Не обычным поклоном: нужно встать на одно колено и приложить руку к груди. Это самое почтительное приветствие, которое благородный человек может исполнить под открытым небом.

Столь глубокий поклон требовался потому, что на специально отведённом почётном месте сидела Её Величество королева.

Я почтительно поприветствовал её и поднялся. Затем поклонился Гарре.

Это называлось взаимным приветствием. Достаточно было лишь немного наклонить корпус, ведь если перед боем поклониться так низко, что потеряешь противника из виду, проявишь беспечность и тем самым его оскорбишь.

Закончив с приветствиями, мы взяли копья наизготовку.

Лицо Гарры было напряжённым, словно высеченным из камня.

Это было лицо воина, который готовился меня сокрушить.

Его копьё было заметно крупнее моего. Наконечник был затуплен, но если Гарра со всей силы попадёт мне в голову, он проломит мне череп и убьёт.

Моё тонкое копьё тоже могло выбить глаз или сломать кости грудной клетки.

Конечно, по правилам мы должны были останавливать удары перед попаданием, но это всё равно оставалось смертельно опасным поединком.

На душе у меня было неспокойно. Я сам это чувствовал.

Не потому, что боялся быть побеждённым Гаррой.

Я недоумевал почему именно я стою здесь, на этом почётном месте, хотя совершенно не хочу участвовать?

От этой мысли я никак не мог сосредоточиться.

У меня не было ни стремления, ни решимости, какие были у Гарры.

Почему же тогда я здесь?

— У-О-О-О-О!!!

Гарра с рёвом бросился вперёд.

— ХА-А!

Не теряя набранной скорости, он нанёс страшный колющий удар.

Он походил на разъярённого огромного медведя.

Но моё тело двинулось само, безо всяких раздумий.

Я попытался отвести его копьё своим.

Копьё Гарры было тяжёлым, словно бревно. Я ударил по нему, но оно даже не шелохнулось.

Однако, хотя сдвинуть оружие Гарры я не мог, его сопротивление помогло мне самому изменить положение.

Я опёрся на копьё, мгновенно пригнулся и ушёл от удара. Освободившимся древком я крепко ударил Гарру по голени и развернулся, словно скользя по земле.

Мы поменялись местами и снова оказались лицом друг к другу.

На миг наши взгляды встретились. Но равновесие тут же нарушилось.

Мы сошлись на близкой дистанции.

Не успевая и глазом моргнуть, мы отражали удары и наносили новые: отвести — уколоть, уколоть — отвести.

От копья Гарры мне в лицо ударял ветер. Его оружие задевало мои волосы; попади оно в голову, череп бы раскололся.

Мы обменялись пятью ударами, потом десятью. А когда на одиннадцатом наши копья с силой столкнулись, раздался неприятный сухой треск.

На древке моего копья появилась трещина.

Я увидел, как лицо Гарры озарилось радостью.

Сломать оружие противника — вполне допустимый приём, поэтому в попытке окончательно переломить моё копьё не было ничего нечестного.

Прежде чем я успел об этом подумать, тело уже поняло: для Гарры это шанс, который выпадает раз в жизни.

Он замахнулся, чтобы окончательно сломать моё копьё.

Не знаю, сработал ли вбитый до уровня инстинкта навык, но я рефлекторно выпустил оружие из рук.

Забирай это надломленное копьё. Уж лучше сражаться голыми руками, чем такой палкой.

Гарра ударил по моему копью в тот миг, когда я его отпустил. Древко переломилось и, ударившись о пол, отскочило.

А я уже оказался вплотную к нему.

Я крепко схватил его за ворот и стремительно зацепил ногой.

Застигнутый неожиданной атакой, Гарра потерял устойчивость. Если бы он стоял достаточно крепко, мне с моим весом ни за что не удалось бы его бросить.

Я молниеносно подсёк его ногу и, дёрнув за ворот, повалил на пол.

Гарра приземлился на пятую точку, а я всё ещё держал его за ворот и рукав.

Не дав ему восстановить равновесие, я бросился на него и перешёл к рычагу локтя. Надавил и почувствовал, как натянулись сухожилия.

Но в следующий миг Гарра с чудовищной силой вырвался, швырнул меня вместе со всем телом и впечатал в пол…

Когда я попытался подняться, его огромный кулак уже был перед моим лицом.

Сильный удар — и я потерял сознание.

Когда я пришёл в себя, турнир уже закончился.

Я лежал за пределами открытой сцены на наскоро устроенном ложе.

На носу лежала ткань, смоченная холодной водой. Когда я её снял, она оказалась насквозь пропитана вязкой кровью.

Я ощупал лицо и понял, что наружной раны нет. Значит, кровь шла из носа.

И правда, в глубине носа щипало и ныло. Может, кость сломана?

И всё же я чувствовал облегчение.

Это мероприятие наводило на меня тоску, но наконец-то закончилось без особых происшествий.

Я решил ещё немного поспать, снова лёг и закрыл глаза.

Пока я лежал на скамье, надо мной вдруг возникла тень. Солнечный свет перестал пробиваться сквозь веки, и всё потемнело.

Я открыл глаза. Передо мной стоял Гарра.

Он молча схватил меня за ворот и поднял.

— Почему ты поддался?!

Гарра плакал навзрыд.

— Решил меня пожалеть?!

Я впервые видел его таким. И впервые слышал, чтобы он кричал на меня с такой яростью.

Точно. В последний момент я не смог сломать ему руку.

Только теперь я вспомнил, что произошло во время боя, и сразу понял, почему Гарра злится.

При рычаге локтя, если рука уже полностью выпрямлена, вырваться невозможно.

Пока рука согнута, ещё можно приложить силу. Но полностью выпрямленной рукой, как ни удивительно, почти ничего не сделаешь.

А тот, кто проводит приём, использует всё тело и руки, и мышцы спины.

Если бы мы отличались по телосложению как взрослый и ребёнок, всё могло бы сложиться иначе. Но при нашей с Гаррой разнице в весе побеждает тот, кто проводит приём.

В боевых искусствах это почти непреложный закон природы.

Воин вроде Гарры не мог этого не понять.

Я задел его гордость.

Какую бы славу ни принесла ему победа, он не сможет ею гордиться.

Я поступил неправильно.

Но я не считал ошибкой то, что не сломал Гарре руку.

Значит, ошибкой было само моё участие в турнире.

— Это твоя победа. Я просто оказался недостаточно готов и не смог поступить как следует.

Только так я и мог его утешить, говоря гнусавым от удара голосом.

Именно тогда я начал сомневаться в своей жизни.

Я шёл по заранее определённому пути, жил ради того, чтобы стать рыцарем.

Но действительно ли этот путь подходит мне?

Несмотря на сомнения, свернуть с дороги, по которой я уже шёл, я не мог.

Всю жизнь я готовился стать рыцарем. Как же теперь, в последний момент, изменить свой путь?

Так продолжалось до тех пор, пока однажды, незадолго до моего выпуска, в академии благородного воспитания не умерла одна девушка.

Она была старшей дочерью боковой ветви одного из домов «Семи великих ведьм».

Семь великих ведьм управляли политикой, и их дома по происхождению часто считались выше «Пяти великих воинских домов».

Поэтому, хотя она и принадлежала к боковой ветви, по положению девушка, пожалуй, стояла немного выше меня — второго сына, у которого, как считалось, не было шансов унаследовать свой дом.

Она настойчиво пыталась со мной сблизиться, но была довольно полной и мрачной. Проще говоря, она была не в моём вкусе, поэтому, когда призналась мне в чувствах, я ей отказал.

Впрочем, тогда мне почти каждый день признавались в любви, и каждый раз я отказывал. Она была лишь одной из многих.

Можно сказать, что женским вниманием я не был обделён. Звучит неплохо. Но и в деньгах я не нуждался, поэтому для удовлетворения желания мог отправиться в публичный дом. Откровенно говоря, студентки академии меня не интересовали.

С ними было слишком много хлопот.

Может, они считали, что мужчинам нравится их скромность, но характер у них был унылый. Даже чтобы раздеть такую девушку, приходилось преодолевать гораздо больше сложностей, чем с женщинами из простого народа. А после близости с тебя требовали ответственности, да и слухи начинали обрастать подробностями.

Связываться с ними было глупо. Если кто-то из будущих рыцарей в общежитии увлекался студенткой академии благородного воспитания, товарищи обычно хватали его за шиворот, тащили в кабак и показывали ему достоинства простых женщин.

Но девушка, покончившая с собой, отличалась от остальных.

Получив отказ, она не смирилась и стала преследовать меня буквально повсюду.

Она приходила даже в те части рыцарской академии, где студенткам её учебного заведения совершенно нечего было делать, и украдкой наблюдала за мной из-за колонн.

Честно говоря, она меня ужасно раздражала.

Ходили какие-то странные слухи, да и каждый раз, когда она мелькала перед глазами, я злился.

Однажды я громко накричал на неё, велев наконец прекратить.

С того дня она совсем перестала появляться. А в следующий раз я услышал её имя, когда мне сообщили о её смерти.

Узнав об этом, я огорчился, но вместе с тем почувствовал и некоторое облегчение.

Кто станет меня винить за мысль, что теперь она больше не будет меня беспокоить?

Но на этом дело не закончилось.

Девушка оставила предсмертное письмо. Говорили, что она написала в нём примерно следующее: она убивает себя от горя, потому что я её возненавидел.

Услышав об этом, я закрыл дверь и окна своей комнаты в общежитии чёрной тканью, велел повесить чёрную ткань и у входа в отдельный дом семьи Хо, после чего заперся в комнате.

Так я публично показывал, что соблюдаю траур.

Просидев взаперти около двух дней, я отправился на похороны и возложил цветы к телу покойной.

После этого, по крайней мере внешне, проблем возникнуть не должно было. Все почести, положенные человеку моего положения, я оказал.

Но прямо на похоронах брат девушки вызвал меня на дуэль.

Сперва я и не подумал, что почтительно вручённый мне конверт содержит вызов. Решил, что там какая-то памятная вещь или письмо, в котором родители выразили свои чувства.

Но, вернувшись домой и прочитав письмо, я убедился, что это действительно вызов на дуэль.

Разумеется, можно было просто не принимать его.

Однако семья покойной обладала политическим влиянием, и отказаться оказалось непросто.

Брат сказал, что я не обязан участвовать, но отец велел мне победить на дуэли и закалить свой дух.

Я не мог ослушаться отца, поэтому мне пришлось согласиться.

Дуэль состоялась в назначенный день в тайном месте.

Этим местом был уголок Ведьминой рощи в столице. Обычно вход туда был строго запрещён.

С моей стороны в качестве свидетелей присутствовали отец и Гарра.

С той стороны — две незнакомые мне женщины и мужчина, похожий на рыцаря королевской гвардии.

Должно быть, родственники-свидетели почти силой заставили моего противника написать вызов.

Он был настолько взволнован, напряжён и напуган, что на него было жалко смотреть. Он дрожал и обливался потом.

Лицом он походил на сестру, а его слегка полное тело явно не было натренированным.

Было видно, что он оказался здесь против своей воли. Совсем не похоже, чтобы он горел желанием во что бы то ни стало отомстить за сестру.

Как можно было вытащить такого человека на дуэль? До чего же отвратительны эти ведьмовские семьи.

По требованию противной стороны мы должны были сражаться на мечах.

Традиционным оружием воина считалось копьё, но некоторые всё же предпочитали меч — оружие не слишком удобной длины.

Для меня меч был не самым привычным оружием. Но по сравнению с противником я тренировался постоянно, то есть, можно сказать, был профессионалом. Так что мне следовало принять подобную уступку.

Я не стал возражать, и на том мы договорились.

Однако, когда мне вручили меч, оказалось, что это совсем не то оружие, которым обычно пользуются воины. Тонкий однолезвийный клинок вроде сабли можно было держать одной рукой и, наверное, сломать ударом копья.

Такие мечи носили старые рыцари, которые уже не могли управляться с копьём, но ещё должны были командовать войсками. Их пристёгивали к поясу просто для того, чтобы не оставаться без оружия.

После копья, которым я привык махать, этот меч казался невесомым и ненадёжным, словно пёрышко.

Мы оба взяли мечи и стали ждать сигнала.

При мысли, что мне сейчас придётся убить этого человека, меня охватил ужас, гораздо сильнее, чем я мог представить.

Даже сражаясь с Гаррой, я не робел. А теперь колебался.

До того как мы вышли на место поединка, я легкомысленно решил, что ж, просто убью противника. Раз это дуэль, ничего не поделаешь.

Но теперь мои мысли совершенно переменились.

Дуэлянты, которые якобы ненавидят друг друга, не могут вот так взять и договориться прямо на месте.

Но, приложив усилия, мы могли бы заранее тайно прийти к соглашению.

Почему я этого не сделал? Только сейчас я пожалел об этом.

Обычно дуэль продолжалась до смерти одного из участников.

Если бы мы заранее поговорили, можно было бы договориться, например, что один ранит другого в руку, а тот при виде крови сдастся и на этом всё закончится.

Но теперь было слишком поздно.

Прозвучал сигнал. Дуэль началась.

Мой противник дрожал и выкрикивал что-то невразумительное, пытаясь набраться храбрости.

Ладно. Отрублю ему руку.

Если он лишится руки, всем будет очевидно, что продолжать бой он не может. Обычно на этом дуэль должна закончиться.

Конечно, мне жаль оставлять его без руки. Но ведь это он вручил мне вызов и вытащил на поединок, в котором предполагалось, что один из нас умрёт. Значит, с этим ему придётся смириться.

Меч он держал в правой руке. Наверное, он правша, так что я отрублю левую.

Я приблизился к нему мягким и быстрым кошачьим движением, на миг замер перед ним, провоцируя удар, затем скользнул в сторону и одним сильным движением отсёк руку ниже локтя.

Из раны фонтаном хлынула кровь. Рука тяжело упала на землю.

Мой противник закричал, бросил меч и зажал рану.

На душу словно легла тяжесть.

Это сделал я?

Столько крови… Ему, должно быть, ужасно больно. Только что я искалечил этого человека.

Но, как бы то ни было, всё закончилось.

Он больше не может сражаться.

Я так думал, но свидетели с его стороны потребовали остановить бой и принялись туго перевязывать рану тонким шнуром, словно связывали мясную тушу.

Да не может быть.

Остановив кровь, они силой вложили ему в руку меч, стали как-то странно подбадривать и заставили подняться.

Кто-то из свидетелей противной стороны выкрикивал ужасные вещи.

Всё происходящее было похоже на кошмар.

Мой противник побледнел; казалось, его сейчас стошнит. И без того он плохо держался на ногах, а теперь ещё и берёг раненую левую сторону, отчего равновесие стало совсем плохим.

Он был похож на ребёнка, который совершенно не умеет сражаться.

Нет. Он ведь и правда никогда не умел.

Но отказаться от дуэли я не мог.

Если бросить уже принятый поединок, это означало бы признать вину, которую тебе вменяет противная сторона.

В данном случае я автоматически считался бы виновным в убийстве.

То есть выходило бы, будто я убил девушку, покончившую с собой.

В таком случае мне, вероятно, самому пришлось бы умереть.

Раз я не мог ни проиграть, ни отказаться, мне нужно было заставить противника признать поражение.

Но по какой-то причине этот человек не мог сдаться.

После потери руки он и сам должен был понимать, что в честном бою ему меня не одолеть.

Возможно, даже если я отрублю ему ноги и оставшуюся руку, поединок продолжится до самой его смерти.

Неужели мне придётся его убить?

Если в конце концов я всё равно должен его убить, то новые раны и отрубленные конечности лишь причинят ему ненужные страдания.

Тогда лучше оборвать его жизнь сразу — одним таким быстрым ударом, чтобы он даже не успел понять.

Если это кошмар, пусть он скорее закончится.

С этой мыслью я взял саблю обеими руками, перехватил клинком меч противника и выбил его.

Меч вылетел из его руки и высоко взмыл в воздух.

Не теряя ни мгновения, я ударил противника ногой под колено, повалил лицом вниз и изо всех сил опустил саблю ему на шею.

Одним ударом я отсёк ему голову.

Она упала на землю. Обезглавленное тело обмякло.

Из шеи хлынула кровь, окрашивая землю в тёмно-красный цвет. Вскоре поток иссяк.

Облитый кровью, я думал о том, что совершил.

Я оборвал жизнь этого человека.

Я вернул окровавленную саблю противной стороне и отправился домой, будто лишившись чувств.

Гарра не раз обращался ко мне, но я не понимал, что он говорит.

Я убил человека.

И всё же в этом не было ничего необычного.

В конце концов, рыцарь — это профессия, предназначенная для убийства людей. Для рыцаря подобное — скорее повседневность.

Всю жизнь я учился убивать. Значит, использовать полученные навыки — это убивать людей.

Снова и снова делать то, что я только что совершил, — вот истинный долг рыцаря.

От этой мысли у меня закружилась голова.

В ту ночь я не смог уснуть.

Я думал до самого утра.

Нет. Я не смогу.

Я просто не выдержу такой жизни.

Когда взошло солнце, я был в этом убеждён до глубины души.

Какой же я дурак.

Неужели мне потребовалось дойти до такого, чтобы понять?

Я не могу стать рыцарем.

Мне вообще не следовало выбирать этот путь.

Я сидел с бокалом и вспоминал свою жизнь будущего рыцаря, которая оборвалась на полпути.

Возможно, дело было и в том, что я думал о погибшем брате.

Отец тогда пришёл в ярость, но брат, как ни странно, ничего не сказал.

Более того, когда я сообщил, что хочу устроить ранчо и разводить любимых королевских орлов, он одолжил мне кое-какие деньги из собственного кармана.

Я и прежде любил птиц, поэтому дело пошло хорошо.

Я и сам уверен, что выращенные мной королевские орлы были первоклассными. Но главной причиной успеха всё же был мой родной дом.

Дом Хо постоянно отправлялся в походы, всякий раз терял множество воинов и, вернувшись, пополнял свои силы. Поэтому какэдори ему всегда не хватало.

Говорят, птиц с нового, только что открытого ранчо обычно скупают за бесценок. Но со мной такого не случилось.

Наоборот, у меня их покупали даже немного дороже обычного. Я выращивал птиц и поставлял их, потом выращивал новых и снова поставлял. Каждый раз получал деньги, и ранчо быстро росло.

Затем я женился на Судзуе. У нас родился Юри, и брат увидел в нём будущего преемника.

Об этом говорилось в предсмертном письме, адресованном Сацуки, которое она передала мне.

«Поскольку судьба страны висит на волоске, позаботься о том, чтобы Юри стал главой дома. Для этого убеди моего младшего брата временно занять место главы.»

Получив лишь эти указания, Сацуки за короткое время успела и договориться при дворе, и убедить родственников.

Остаётся только снять перед ней шляпу.

Я мог понять мысли брата.

Каждому видно, что Юри необыкновенно способный. Все, кто с ним разговаривал, в один голос говорят, какой у меня замечательный сын.

Но одного таланта недостаточно, чтобы стать рыцарем.

Скромность не позволяет мне хвастаться, но в своё время ни на одного ученика не возлагали столько надежд, сколько на меня.

— Я вернулся.

Дверь с щелчком открылась, и вошёл Юри.

— … Вернулся? Как всё прошло?

— Сацуки показывала мне карты и всё такое.

— Вот как.

Похоже, они неплохо ладят.

Я вспомнил, как Юри действовал днём.

Он сообразил дёрнуть скатерть и лишить противника опоры. Раз он сумел сделать такое в той обстановке, значит, и выдержки ему не занимать.

А учитывая ещё и его талант к управлению королевскими орлами, способностей для рыцаря у него должно быть достаточно со всех сторон.

Вряд ли у него возникнут трудности с выпуском из академии.

— Юри, тебе нравятся королевские орлы?

— Нравятся. Я же не раз говорил.

— А работа на ранчо?

— Тоже нравится. По-моему, это прекрасное и очень мирное занятие.

— Вот как. Я тоже так считаю.

Хотя всё обернулось таким образом, я намеревался сделать из Юри владельца ранчо.

И даже сейчас отчасти всё ещё этого хотел.

— Я и днём говорил, тебе всё-таки придётся попробовать учиться в рыцарской академии.

— Да. Честно говоря, мне не очень хочется.

— Но знай, дело не в том, что сегодня произошло. Я решил это с самого начала.

Мне этот путь не подошёл, но это не значит, что и с Юри будет так же.

У него столько способностей, что было бы жаль заранее ограничивать его выбор.

Пусть попробует. Если академия окажется ему не по душе, всегда можно уйти.

А если понравится, пусть становится рыцарем. Не захочет быть рыцарем — станет владельцем ранчо.

Я и правда так думал с самого начала. Но теперь, когда всё обернулось таким образом, вряд ли всё будет настолько просто.

— Ясно. Ну, попробовать я могу, но ведь это ещё нескоро?

— Да. Но поступить в академию как сын владельца ранчо и поступить как сын главы дома Хо — разные вещи. Понимаешь?

— … Могу кое о чём догадаться.

Вот что в нём по-настоящему пугает: он действительно может кое о чём догадаться.

Это не пустая бравада — он и в самом деле понимает.

— В академию поступают с десяти лет. Заканчивают все в разное время, но если стараться, можно выпуститься раньше. Если захочешь закончить побыстрее, можешь заранее позаниматься здесь…

Тут я вспомнил, что ему это, возможно, ни к чему.

— Хотя тебе, наверное, дополнительные занятия не понадобятся. Но, возможно, стоит заранее немного обучиться боевым искусствам.

— Хорошо. Тогда вы могли бы учить меня в перерывах между работой на ранчо.

Что, я?

Нет, так нельзя.

— Родителям не положено обучать детей боевым искусствам. Слишком уж они друг к другу привязаны.

Услышав это, Юри скривился так, что мне даже стало его жаль.

Он очень способный, но немного сторонится незнакомых людей.

— … Ладно, с академией потом разберёмся. Лучше подумайте, как всё объяснить маме. Сацуки, конечно, говорила, что вы сможете жить как прежде, но главу дома, наверное, станут приглашать на разные мероприятия вместе с женой.

Стыдно признаться, но о Судзуе я вспомнил только теперь, когда сын мне подсказал.

А ведь он прав.

Обычно женой главы военачальнического дома становится женщина, которая годами изучала этикет и разные науки в академии благородного воспитания. А Судзуя всего этого не знает и может оказаться в неловком положении.

Возможно, именно ей придётся тяжелее всех.

Хотя, наверное, можно просто отказываться от всех приглашений.

Эх. Как тоскливо.

Сплошные хлопоты.

— … Во всяком случае, сегодня уже пора ложиться, — сказал Юри. — Завтра вас, наверное, назначат главой на совете. Будет неловко, если вы начнёте там клевать носом.

— Да, пожалуй. Так и сделаем…

Я думал, что из-за множества забот не смогу уснуть, но, возможно, из-за вина сон быстро меня одолел.