В тронном зале короля всегда висят часы.

В королевской гостиной часов нет.

Разве тронный зал — не то место, где проходят аудиенции с монархом, и где нельзя терять ни единой лишней секунды? Потому часы и помещают на стену, напоминая: скажи лишь то, что необходимо, говори быстро и немедленно удались. Когда двери тронного зала распахиваются, это особенно важно, ведь в большинстве случаев дворяне и иностранные послы идут на поклон к королю вереницей, один за другим. Нельзя утомлять государя и изводить пустой болтовнёй тех, кто томится в ожидании своей очереди.

Гостиная же устроена совсем иначе. Малый приёмный зал разительно отличался от тронного, где приходилось задирать голову так высоко, что взгляд упирался прямо в королевский подбородок. В гостиной не было высокого сводчатого потолка, заставлявшего величественный голос владыки раскатываться гулким эхом по всему помещению. Не было бесконечной дорожки из зелёного ковра, каждым шагом напоминавшей, сколь далёк путь до монарха. Не стояли закованные в латы рыцари, чей грозный вид внушал трепет, и не шуршали перьями писцы, заставлявшие гостей взвешивать даже собственный вздох. И там не было часов.

Это было место, где сидели друг напротив друга и вели беседу на равных, глядя глаза в глаза.

Место, где венценосный правитель принимал собеседника в обстановке сдержанного уюта. Гостиная уступала размерами королевскому кабинету или рабочим покоям, но обладала такой степенью уединённости, о которой в тронном зале нельзя было и мечтать. Здесь вели не доклады, а разговоры с королём. Так зачем же вешать часы? Гость, переступивший этот порог, не должен был отвлекаться ни на что постороннее — всё его внимание принадлежало одной лишь беседе с его величеством.

— Во дворец внезапно прибыл важный гость, оттого я и задержался. Должно быть, я заставил вас долго ждать?

— Вовсе нет, ваше величество.

По правде говоря, Серджейн и сам не знал, сколько времени прошло с тех пор, как он вошёл сюда. Он смирно сидел и ждал, грея ладони о чашку с остывающим горьким чаем, чтобы успокоить мысли к приходу Чейза. Потому, отвечай он со всей честностью, пришлось бы признать: он и сам не понял, долго ли длилось ожидание.

Вскоре неслышно вошёл слуга. Он унёс остывший чай Серджейна, поставил перед собеседниками две свежие чашки и бесшумно удалился. По комнате разлился бодрящий мятный аромат, казавшийся в этот поздний час не совсем уместным.

— Угощайтесь. Сегодня у чая дивный аромат.

Главный дворец, а вовсе не гостевой флигель королевской резиденции.

Гость, остановившийся в самом безмятежном крыле с лучшим видом на дворцовый сад. Вспомнив драгоценного гостя, который, заключив пари на охоту, умудрился вызвать землетрясение по всей Секреции, Чейз едва слышно вздохнул и произнёс эти слова. Подобная фраза служила негласным дозволением для посетителя, не имевшего права прикасаться к чашке без прямого соизволения монарха.

Чейз сдержал улыбку, бросил взгляд в окно и заговорил:

— Солнце зашло уже довольно давно. Быть может, есть иная причина, приведшая вас ко мне в такой час?

Голос прозвучал холодно.

Чейз не преувеличивал: за окнами стояла глубокая ночь. Настоящая глухая полночь. Время, когда большинству людей пристало спать в собственных постелях, а не являться во дворец с визитом.

К тому же Чейз недвусмысленно велел обдумать предложение до захода солнца и лишь затем вернуться с ответом.

Вопрос об «иных причинах» означал, что гость не уложился в назначенный срок. И давал понять: сделка о закрытии глаз на бесчинства Святых Рыцарей аннулирована, и пересматривать её король не намерен.

— Я был настолько поглощён тревожными мыслями, что упустил ход времени. Прошу прощения.

Он нарушил обещание, данное Чейзу, уже дважды.

Серджейн продолжил, прекрасно понимая: не передай Чейз особое распоряжение страже, его бы даже на порог дворца не пустили в столь поздний час.

— Что касается участи Святых Рыцарей, я всецело полагаюсь на суд вашего величества. Поскольку они грубо попрали законы приличия, обязательные в отношениях между нашими державами, я более не смею ни о чём просить. Однако я пришёл выразить искреннюю благодарность вашему величеству за чуткость и снисхождение к положению моей родины.

— Вот как.

— Да, ваше величество.

Взгляд Чейза остановился на собеседнике.

В отличие от дневного визита, сейчас Серджейн выглядел точь-в-точь как подобает наследному принцу. Мало того — на нём был алый камзол, белоснежная сорочка, бежевые панталоны и плащ под стать. Парадное облачение кронпринца Тенсила.

Серджейн обвёл взглядом гостиную, где они находились вдвоём, без свидетелей — на сей раз даже Тэйлан не стоял за спиной короля, — и заговорил:

— Я не сумел за какие-то полдня решить, суждено ли королевскому роду Тенсила сменить родовое имя «Ариели» на другое или сохранить его. Подобный выбор — не праздная дилемма вроде того, отправиться ли на прогулку в розарий или пойти в зал для фехтования. Потому у меня не было иного выхода.

— Будь у вас больше времени, вы бы приняли решение?

— Быть может. Но я не думаю, что цель моего прихода изменилась бы.

— Хотите сказать, вы явились лишь для того, чтобы принести благодарность?

— Именно так.

Чейз неторопливо кивнул.

Затем спокойный, негромкий голос, подобный глади моря в ясный безветренный день, мягко прозвучал под сводами гостиной:

— Могу я спросить, почему?

— Потому что это долг Тенсила. Даже если дворяне прознают о демарше Святых Рыцарей и над королевской семьёй нависнет смертельная угроза, я считаю, что Тенсил обязан расхлебать эту чашу сам. Принимать решения и действовать, уповая лишь на благосклонность короля Секреции… Я понял, что не имею на это права. С самого начала мне не следовало молить ваше величество о подобном.

Серджейн, который днём не притронулся к напиткам, взял чашку и сделал глоток мятного чая. Бесшумно опустив её на блюдце, он продолжил:

— Есть те, кто может помочь, и те, кто в помощи отчаянно нуждается. Те, кто обладает властью, и те, кто её лишён. И дело тут вовсе не в том, что один из нас — государь, а другой — лишь наследник престола. Я не вправе опрометчиво просить помощи у вашего величества.

Чейз молча, не отрываясь, смотрел на Серджейна. Тем временем юноша заговорил вновь:

— Встречусь ли я с принцем Рэнделлом, чтобы заручиться его обещанием на будущее, или стану ковать это будущее своими руками — отныне я буду судить и решать сам. Благодарю вас за то, что навели меня на эти мысли. Искренне благодарю.

«Если ты сам взойдёшь на престол, я помогу тебе сохранить жизни короля Тенсила и настоящего кронпринца. Решайся до захода солнца и приходи».

Так сказал Чейз.

Ближайшее доверенное лицо наследного принца. Человек, который изо дня в день на протяжении почти десяти лет оберегал принца. Он дошёл до того, что перенял каждое его движение, скопировал манеру речи, выучился в точности повторять малейшие жесты. Но в глубине души он не принадлежал к королевской крови. Арианна велела просить о помощи, когда станет совсем невмоготу, и он размышлял лишь о том, какая помощь будет наиболее благоразумной, но даже не задумался о самой сути этой просьбы.

Осознание пришло слишком поздно. И, решив отвергнуть предложение Чейза, он пришёл сюда лишь для того, чтобы поклониться в ответ. Даже оставшись без поддержки, он знал: это решение — единственно верное.

— Что ж, понятно.

Чейз просто кивнул, видя, как возможность, способная определить будущие отношения с Тенсилом, развеялась дымом. Счёл ли он это досадной потерей или с самого начала предвидел такой исход? На его лице не дрогнул ни единый мускул; он лишь мягко улыбнулся, как делал всегда.

— Нам потребуется время, чтобы забрать тела погибших и уладить дела. Если позволите, мы задержимся в столице ещё на три дня, после чего отбудем на родину. Ещё раз приношу глубочайшие извинения за причинённые вам беспокойства.

— Если вы собираетесь проявить дерзость ещё раз, лучше поскупитесь на слова благодарности и извинений. Особенно когда имеете дело с чужеземцами вроде меня, чьи истинные помыслы вам неведомы.

— Я приношу благодарность и прошу прощения не как наследный принц Серджейн, но от имени Бренды Эльнур — рыцаря, удостоившегося великой милости от вашего величества.

Уголок рта Чейза едва заметно дрогнул:

— Не боитесь называть своё имя? Я ведь ни словом не обмолвился, будто готов закрыть глаза на вашу тайну.

— Считайте это скромной платой за вашу безграничную снисходительность.

Улыбка Чейза стала чуть более отчётливой.

Помолчав ещё немного и пристально вглядываясь в лицо фальшивого Серджейна, государь тихо произнёс:

— Сегодня.

Его голос, подобный шелесту крыльев огромной хищной птицы, мягко опустился на человека, который с лицом рыцаря просил об одолжении чужого монарха, а с лицом кронпринца приносил ему благодарности и извинения.

— До того, как взойдёт солнце. Четыре безымянных рыцаря будут выведены за западные ворота дворца.

Серджейн изумлённо вскинул взгляд на Чейза.

Сделка ведь окончательно сорвалась. Чейзу оставалось лишь потребовать от Тенсила официального ответа, по какому праву Святые Рыцари тайно проникли в Секрецию, и выразить ноту протеста. Будь то торговые уступки или любые иные политические выгоды, в его руках были все козыри.

И тем не менее он обещал отдать пленных рыцарей. Схватить и передать их Серджейну — чтобы тот мог либо использовать их как козырь в своей игре, либо казнить на месте.

— Мне нечем заплатить за это вашему величеству.

— Я и не намерен больше вести с вами торговлю.

Чейз поднял руку и отпил глоток ароматного мятного чая.

Прикрыв на миг глаза, словно упиваясь лучшим запахом на свете, король тихо добавил:

— Считайте это жестом доброй воли.

Услышав эти слова, кронпринц Серджейн Ариели — и рыцарь Бренда Эльнур — склонились в глубоком поклоне. Этого было более чем достаточно, чтобы отплатить за оказанную милость.

Бананы попали под строжайший запрет.

Волей Хины.

— Я голоден.

Хина решительно покачала головой, глядя на Калиана, на чьём лице застыла вселенская скорбь.

«— Ни бананов, ни мандаринов, ни клубники, ни чая, ни молока, — быстро показала она на пальцах. — С наступлением ночи — только чистая вода».

При этих словах глаза Калиана на мгновение блеснули надеждой. Однако Хина ещё не закончила:

«— Мясо. Разумеется, исключено категорически».

— Хина… прошло ведь уже несколько дней. Человек должен хоть что-то есть, чтобы жить, разве нет?

«— Ничего не случится, если вы поголодаете пару дней. Наш добрый принц сильный. От такого ещё никто не умирал».

В каждом её жесте сквозил неприкрытый яд.

Калиан задумался, почему Хина — такая хрупкая и драгоценная, похожая на маленькую птичку, присевшую передохнуть на ветвях ели за окном, — вдруг стала столь беспощадной. И тут же со вздохом осознал: всё дело было в нём самом. Хина попросту не могла не ожесточиться, раз за разом вытаскивая с того света столь невыносимого человека.

Каждому известно, сколь ужасны и опасны уроженцы Секреции.

Однако была одна истина, о которой большинство людей даже не догадывалось. Существовал на свете лишь один человек, куда более невыносимый, чем все жители Секреции вместе взятые — Третий принц Кайриса.

«— Вы харкали кровью больше суток и не могли сомкнуть глаз четыре дня».

Хвастался, будто собирается срубить всего один древесный корень, но едва не разорвал в клочья собственные внутренности.

Не отступи Дану в самый последний момент, принц лишился бы либо кишок, либо сердца, но всё равно терпел до конца. И после этого он ещё умудрялся идти своими ногами, смеяться и без умолку болтать! Кровь, которой он так безудержно плевался, перестала хлестать из горла лишь после того, как он встретился с Францем. Что вообще можно сказать о существе настолько чудовищном, что оно сломило вековое упрямство Материнского Древа, неколебимо стоявшего на одном месте неисчислимое множество веков?

«— Не только вице-командующий, но и наш благородный кронпринц лица на себе не имел от ужаса».

Потому что Калиан был слишком невыносимым, и Франц попросту ничего не понял.

Не заметив на теле брата видимых ран, он решил, что с организмом что-то не так, а услышав, как Калиан признался, что ему крепко досталось, подумал о внутренних ушибах. Но даже представить не мог, насколько всё катастрофично.

Когда вдалеке показался Арсен, скакавший следом за Рэйвеном, Калиан тихо остановился. Выпрямился во весь рост и закрыл глаза. Лишь тогда Франц по-настоящему осознал, в каком состоянии находился его брат.

Лишь когда Арсен подъехал ближе, Франц подхватил этого проклятого упрямца, который умудрился потерять сознание, продолжая стоять на ногах как ни в чём не бывало! И лишь тогда ощутил, как бьёт крупная дрожь тело парня, который, по слухам, не ведал ни жары, ни холода. Лишь тогда понял, сколько крови тот потерял. И лишь тогда осознал: когда Калиан харкал кровью прямо перед ним, он прекрасно знал, кого Франц вспомнит в этот миг, и потому с беззаботной улыбкой стирал её с губ, словно лепесток цветка.

Так они и добрались до королевского дворца.

Сперва заехали в поместье маркизы Лин, но Арианны там не оказалось, поэтому Арсен немедленно обо всём доложил Чейзу и отправил почтового голубя на виллу. А затем поскакал прямиком в резиденцию короля Секреции. Путь до загородной виллы через весь город отнял бы слишком много драгоценного времени, поэтому Хину вызвали прямо во дворец. Так было и быстрее, и безопаснее.

«— Поэтому даже не заикайтесь о бананах. И если вы снова тайком налопаетесь бананов, как в прошлый раз, то каким бы добрым ни был принц, я больше не стану вас лечить».

Она до сих пор помнила, как после схватки с Эваном Бриссеном, когда в его животе зияла сквозная дыра, Калиан тайком от неё объелся бананами.

Ему тогда подсунул их тот самый, чуть менее зелёный братец, который сейчас возился с кошками во дворе под пушистой елью. Калиан с трудом подавил искушение оправдаться тем, что он тут ни при чём, и смиренно кивнул:

— Хорошо. Не буду.

«— Врёте».

Тонкие брови Хины недовольно сошлись на переносице.

Калиан замахал свободной рукой, заверяя, что и в мыслях не имел лгать, а затем крепко сжал маленькую ладошку Хины, которой та как раз проверяла жар у него на лбу.

Как вообще такие крошечные ручки способны столь тонко врачевать раны? Размышляя об этом, он негромко произнёс:

— Спасибо. За то, что спасла мне жизнь. Без тебя я бы не справился, Хина.

Болело ли его тело, кровоточила ли израненная душа — не имело значения.

Лишившись возможности возразить из-за перехваченной руки, Хина тяжело вздохнула. И лишь молча кивнула в ответ. Ладонь у неё была удивительно тёплой, и Калиан сжимал её ещё некоторое время, прежде чем неохотно отпустить.

Убедившись, что жар наконец спал, а к щекам принца вернулся румянец, Хина заговорила вновь:

«— Пожалуйста, перестаньте калечить себя. Вы ведь прекрасно знаете, как все за вас переживают».

— Знаю. Прекрасно знаю. Но на сей раз иначе было нельзя.

«— Вечно случается то, с чем вы ничего не можете поделать! И что, вы собираетесь так рисковать каждый раз? Будете терзать себя и заставлять меня сходить с ума от беспокойства просто потому, что “иначе было нельзя”?»

— Но если это единственный выход… что ещё мне оставалось делать?

«— Ищите другой путь».

Предельно ясно.

Разве можно было ответить точнее?

Калиан тихо рассмеялся. Он смеялся негромко, будто смутившись собственных беспочвенных страхов. Затем, заглянув прямо в чёрные глаза полуэльфийки, позвал:

— Хина.

Она кивнула.

— Ты всё ещё хочешь отправиться в лес Бриджит?

«— Мне любопытно. Ведь мама говорила, что очень хотела бы туда вернуться».

Хина ответила именно так, как Калиан и ожидал.

Вот только теперь в том лесу ничего не осталось. Разве не сам Калиан всё разрушил? Принц уже открыл рот, собираясь сказать об этом, но Хина опередила его:

«— Но всё же. Если бы мне действительно было так любопытно, я бы уже давно туда ушла».

Калиан мог проводить её, но лес Бриджит вовсе не был тем местом, куда можно было попасть лишь с его высочайшего соизволения. Хина это прекрасно понимала.

— Хочешь сказать, тебе всё равно, даже если ты туда не попадёшь?

«— Разве там есть что-то, чего мне не следует видеть?»

На сей раз Хина задала вопрос, к которому Калиан оказался совершенно не готов.

Глядя на принца, на мгновение потерявшего дар речи, девушка продолжала неторопливо выводить знаки:

«— Я нарочно не пошла туда. И даже не попросилась поехать вместе с принцем, когда вы собирались в путь».

— … Хина.

«— Я ведь тоже всё знаю. О своей матери».

Сказав это, Хина ещё раз медленно кивнула.

На её лице застыло выражение, прочесть которое не сумел даже Калиан, столь искусно читавший в чужих сердцах.