«Он не умеет врать, но превосходно чует чужую ложь».

И это не было преувеличением. Калиан действительно видел ложь насквозь.

Когда человек только что узнал нечто совершенно новое.

Когда притворяется, будто не знает того, что ему прекрасно известно.

Когда его ловят на этом притворстве.

Движение зрачков, сбивчивый ритм дыхания. Положение рук, едва заметные смещения веса тела, напряжение мышц шеи и плеч — Калиан до мельчайших крупиц знал, как именно человеческое тело реагирует на каждую конкретную ситуацию. Знал с пугающей точностью. А потому раскусить обман для него не составляло ни малейшего труда.

— Когда человек слышит незнакомое имя впервые в жизни, его лицо выглядит совершенно иначе. Мне и самому доводилось лгать без счёта, так что не пытайся разыгрывать этот спектакль передо мной. Я ведь предупреждал: я отлично чую ложь.

Если бы кто-то спросил, откуда у него столь поразительный навык, Калиан мог бы лишь повторить излюбленную фразу Франца: «Так уж вышло». Этот талант был целиком и полностью взращён на горьком жизненном опыте, а уж за подробностями того опыта пришлось бы копаться в самых мрачных закоулках погребённой памяти Берна.

Так или иначе, Серджейн снова солгал.

Человек, впервые услышавший имя Дану, никогда бы так не отреагировал. Даже если бы он не запнулся, осознав оговорку, одного лишь мимолётного выражения его лица в миг, когда прозвучало священное имя, Калиану было более чем достаточно.

— Мне было искренне любопытно, откуда какому-то кронпринцу Тенсила может быть известно это имя. До сих пор мне встречались лишь двое, кто его знал. Первая — фиолетововолосая особа, назвавшая мне его лично. Второй же была женщина, с которой мне довелось познакомиться сразу после того, как с ней всласть подрался мой учитель. Ответ лежит на поверхности. Кто именно подслушал это имя и донёс его до твоих ушей?

— А ты сообразительнее, чем кажешься.

— За сообразительность в нашей семье отвечает старший брат. У меня просто хорошее зрение. Это ты по глупости попался на собственном же вопросе.

Бросив эту фразу, Калиан резко повернул голову.

Там, где только что с глухим лязгом разбился его алый кинжал, всё ещё стояла мёртвая тишина. Аделия, заблокировавшая удар, так и не показалась из тени.

— Выходи, Аделия. Выходи и поиграй со мной.

Опустилась ночь, и лес окрасился в призрачные синевато-серые тона.

— … Повеселимся.

Зловещий, леденящий душу голос Мастера меча Калиана, вложившего всю жажду расплаты в сталь своего клинка, эхом раскатился во тьме.

Розовый, нежно-фиолетовый, салатовый, небесно-голубой, оранжевый и белый.

Разноцветные, полупрозрачные, похожие на гранёные драгоценные камни. Круглые фруктовые леденцы, изготовленные с добавлением тончайшей золотой пыльцы, ослепительно переливались на свету при малейшем повороте.

Человек, державший в руках изящную жестяную коробочку со сладостями — вещь, которая совершенно не вязалась с суровым обликом короля Румейна, — пошевелил своими огромными пальцами, покрытыми мозолями, застарелыми шрамами и бронзовым загаром. Аккуратно подцепив розовый леденец, он с искренним любопытством спросил:

— Как думаешь, Румейн, какой у него вкус?

— С чего вдруг ты явился ко мне посреди дня с подобными вопросами?

— Не делай вид, будто тебя это не касается. Это дело государственной важности!

— То есть ты на полном серьёзе пришёл в мой кабинет лишь затем, чтобы заставить меня угадывать вкус карамели?

— Именно. Не будь у меня столь важного повода, стал бы я по доброй воле тащиться в этот унылый каменный склеп, именуемый королевским дворцом?

Румейн тяжело нахмурился.

Не пытаясь скрыть накатившей усталости, король снял очки и устало положил их на заваленный бумагами стол. После чего перевёл тяжёлый взгляд на герцога, который объявился в столице впервые за полгода и теперь с невозмутимым видом требовал угадать вкус розовой конфеты:

— Похоже, ссылка пошла герцогу не на пользу. От безделья ты окончательно выжил из ума.

Смысл этих слов был предельно ясен: от долгого затворничества в родовом поместье старый вояка попросту свихнулся.

В прошлом году, когда Калиан получил тяжёлые раны в схватке с «Зион», он укрылся у Димиреи. Девушка спрятала раненого принца, а затем, взяв Франца в заложники, бросила открытый вызов самому Эвану Бриссену — всё ради того, чтобы выведать логово недобитых сектантов.

Когда буря улеглась, Слейману пришлось понести наказание вместо собственной дочери. Герцог, чей наследник посмел захватить в плен принца и едва не развязал полномасштабную войну с домом маркиза, был отправлен в ссылку за пределы столицы до конца года. Год подошёл к концу, отгремели весенние празднества, и Слейман, словно выждав самый подходящий момент, явился пред светлые королевские очи.

— И первое, что ты делаешь, едва переступив порог, — хвастаешься леденцами?

— Не смей так пренебрежительно отзываться об этих сокровищах! Знаешь ли ты, сколько сил мы с моей ненаглядной Сери вложили в их приготовление?

Слейман широко осклабился и без тени сомнений закинул конфету в рот. С хрустом разгрыз её — и тут же скривился в неописуемой гримасе отвращения:

— Тьфу ты, кислятина! Чистейший лимон, аж скулы сводит!

Леденцы обладали уникальным свойством: пока не положишь в рот, ни за что не угадаешь, какой фрукт скрывается под оболочкой. Хоть Слейман и готовил их сам, все сладости перемешались, так что герцогу приходилось проверять вкус на собственном опыте. И розовая конфета оказалась убийственно кислой.

Румейн, с немым укором наблюдавший за этой клоунадой, чьих истинных мотивов он не мог постичь, сухо произнёс:

— Полагаю, тебе следовало отправить их в свой особняк, а не нести в мой кабинет.

— В особняк я уже всё отправил, а эти я тебе отдавать и не собирался. Это мои! Моя драгоценная Сери, которую я безгранично уважаю и люблю, лично вручила их мне!

Герцог тактично умолчал о том, что супруга попросту ссыпала ему бракованные конфеты со сколами и трещинами — мол, ешь сам, Слей, всё равно не подавишься.

На сей раз Слейман извлёк салатовый леденец и отправил следом. На лице его расплылось блаженство: во рту сладостно раскрылся аромат спелого манго.

— Всю зиму напролёт я отправлял в особняк только миндальное печенье, чтобы порадовать ребёнка. Так Сери отругала меня на чём свет стоит — мол, нельзя пичкать дитя одним и тем же! Вот мы с ней и сели думать, чем бы таким особенным удивить малышку, чтобы она ела с удовольствием. Разве не здорово придумано? Пока не надкусишь — ни за что не узнаешь вкус!

Румейн рассеянно кивнул, соглашаясь лишь для проформы:

— Так ты соизволишь наконец сказать, зачем пришёл?

— Я же сказал: показать леденцы. Это первая в моей жизни сладость, сотворённая собственными руками, она для меня бесценна!

Из груди Румейна вырвался протяжный, полный вселенской скорби вздох.

Король вновь водрузил на нос очки и потянулся к государственным бумагам. Пусть этот сумасброд хоть подавится всей своей жестяной банкой — обращать на него внимание Румейн больше не собирался.

— К слову, Румейн. А где маркиз Манасил?

— У себя.

Рабочий кабинет Алана находился буквально в двух шагах по коридору.

— Сам герцог пожаловал, а маркиз даже носа не кажет!

— И что бы ты ему сказал?

Слейман весело расхохотался. Этот дерзкий нахал был единственным во всём королевстве, кто осмеливался величать монарха просто по имени.

— Раз уж я здесь, хотел поздравить его с расширением круга.

— Сомневаюсь, что он нуждается в твоих поздравлениях.

— А как поживает мой будущий зять? Ещё не вернулся?

Разумеется, речь шла о Калиане.

При упоминании «зятя», о котором Румейн на мгновение успел позабыть, монарх поморщился. Имя герцога Зигфрида всегда звучало гордо и внушительно, но порой от выходок этого великана у короля начинала раскалываться голова.

— Всё ещё в Секреции.

— Не слишком ли долго они там засиделись? Шутка ли — двоих из троих сыновей спровадил за границу.

Второй принц объявил, что отправляется в зимнее путешествие, и уволок младшего в чужую страну. Мало того что захватил титул кронпринца, так ещё и помолвку успел заключить. С тех пор в Секреции сменился монарх, наступил новый год, а эти двое, похоже, и вовсе забыли дорогу домой.

— Ты приказал им возвращаться?

Румейн покачал головой.

Францу он не отправил ни единого упрёка. Лишь велел Нидлену следить за безопасностью на дорогах. Ни слова о принятии титула наследника, ни слова о помолвке, ни единого укора за то, что они продолжают слоняться по свету без малейшего намерения вернуться во дворец.

— Говорят, здешние зимы даются ему нелегко.

— Зима давно миновала, Румейн.

— Когда ещё ему выпадет возможность пожить в своё удовольствие, если не сейчас?

— Румейн, — позвал Слейман.

Он закинул в рот оранжевый леденец, посмаковал вишнёвый привкус и заговорил уже совершенно иным, глубоким тоном:

— Как думаешь, сколько раз мы всё испортили, пока варили эти леденцы?

— Полагаю, немного.

— Сколько бы я ни варил лечебных похлёбок, сладости я готовил впервые в жизни. А уж Сери — и подавно. Моя прекрасная Сери, способная на равных биться со мной на копьях, отродясь не держала в руках кулинарной лопатки. Ты даже не представляешь, сколько раз дворцовый повар отчитывал нас, словно нашкодивших оруженосцев! Мне-то казалось, меня уже никто в этой жизни отчитывать не посмеет, а прошлой зимой я только и делал, что слушал нотации. И всё же мы довели дело до конца.

В прошлом герцогу не раз приходилось собственноручно сушить и вываривать горькие целебные травы для своего первенца. Но выжимать фруктовый сок, подбирать яркие краски и уваривать сахар в карамель — это было в новинку. И для Слеймана, и для Сери.

При мысли о том, как грозного великана Слеймана и суровую герцогиню отчитывает перепуганный повар, на губах Румейна сама собой промелькнула тень улыбки. Герцог тепло усмехнулся и продолжил:

— Мы не можем видеть её лицо каждый день, а потому должны показывать свои чувства вот так. Чтобы она знала, сколько долгих зимних вечеров мы провели в мыслях о ней. Только так дети понимают, что они любимы. Если не говорить им прямо и не показывать своих чувств на деле, они никогда не поймут, дорожат ими или нет. Они будут мучиться в неведении, чувствовать себя брошенными и напуганными. Все дети устроены одинаково. Они ведь ещё так малы.

Румейн оторвал взгляд от документов.

— Принц Рэнделл уже давно вырос. Здесь мы опоздали. И я согласен с маркизом Манасилом: навязывать ему отцовскую заботу сейчас — чистое безумие, способное лишь навредить. Что до принца Калиана… тут мне нечего сказать, он сам себе хозяин. Но кронпринц Франц — другое дело. Да, он повзрослел, да, он скоро станет выше собственного отца, но разве ты забыл, насколько он младше тебя? Он до дрожи пугается даже аромата цветов, так неужели ты думаешь, что запах родного отца оставит его равнодушным?

Слейман встряхнул жестяную баночку. Леденцы мелодично застучали о металл.

— Некоторые вещи нужно делать громко и заметно, чтобы о них узнали. Ты ведь беспокоишься о нём. Неужели так трудно просто сказать: «Возвращайся скорее»?

Румейн долго сидел в молчании, глядя в пустоту, после чего медленно кивнул:

— Я услышал тебя.

— Вот и славно.

Тем временем Слейман снова приоткрыл крышку, намереваясь отправить в рот ещё одну конфету взамен растаявшей. Однако, выудив светло-голубой кругляш, он внезапно передумал и протянул его Румейну:

— Хочешь попробовать?

Король посмотрел на конфету, в которую герцог и герцогиня вложили столько неуклюжего душевного тепла, и протянул ладонь. Слейман довольно осклабился, подошёл к монаршему столу и бережно опустил леденец в королевскую ладонь.

Светло-голубая карамелька оказалась с его любимым вкусом — горьковато-сладким вкусом спелого грейпфрута.

Францу уже доводилось видеть лес к северу от королевского дворца Кайриса. Тот самый лес, который выгорел дотла и превратился в пепелище. Он не забыл то жуткое зрелище. И прекрасно знал, почему он стал таким.

Грохо-о-от!

И сейчас Второй принц понимал: лес Бриджит ожидает в точности такая же незавидная участь.

Деревья, едва оправившиеся от давнего пожара, мгновенно вспыхнули и обратились в невесомый пепел. Исполинский ствол позади них с оглушительным треском переломился надвое. Два вековых древа, каждое из которых Франц не смог бы обхватить руками, исчезли с лица земли в одно мгновение ока.

[Потребуй возмещения расходов на восстановление леса. С Тенсила.]

[Да пес с ними, с расходами! Ты вызвал лорда Манасила?]

[Браслет связи разбит.]

На сей раз Аделия первым делом уничтожила артефакт связи на запястье Калиана. Впрочем, принц и без того не собирался звать Алана на глазах у архимага, а потому потеря браслета его нисколько не заботила.

[Тогда я пришлю сэра Кастрина.]

[Я предупредил тебя лишь для того, чтобы ты не пугался шума в лесу, а не ради помощи.]

[Я всё понимаю, кронпринц Франц. Но если браслет разбит, как вы собираетесь связаться с лордом Манасилом?]

Франц, державший связь с Чейзом, молча устремил взор на поле битвы.

Шесть алых клинков, чью траекторию было невозможно предугадать, оставляли в воздухе длинные светящиеся росчерки. В мгновение ока кинжалы сорвались с места, атакуя Аделию со всех сторон. Вместо того чтобы спасаться пространственным перемещением, архимаг возвела колоссальный Великий Щит, намереваясь встретить удар грубой силой.

Дзинь! Лязг! Грохот!

Снопы алых искр, словно от трения клинка о наковальню, брызнули во все стороны. Стоявшая внутри барьера Аделия едва заметно повела ладонью, и багровое пламя, скрутившись в исполинского огненного змея, яростно бросилось на Калиана.

Свист!

Привычка, перенятая у Алана, сработала безупречно.

Калиан звонко щёлкнул пальцами, и окрестности огласил оглушительный вой бури.

Яростный вихрь разметал опавшую листву и взметнулся ввысь, бережно, словно в объятия, заключив в себя бушующее пламя Аделии. Огонь, готовый пожрать половину леса, устремился в ночные небеса и бессильно развеялся в звёздной вышине.

[Он сам бросился в бой, потому что уверен в своих силах. Это же мой брат.]

Франц закончил разговор с Чейзом.

Тем временем силуэт Калиана вновь размылся и растаял в воздухе.

Практически в то же мгновение земля, где он только что стоял, с глухим гулом просела под давлением искажённой гравитации. Однако юноши там уже не было — смертоносное заклятие ударило в пустоту.

Бум-м-м!

Великий Щит Аделии ощутимо содрогнулся.

Тот Калиан, что когда-то впервые сошёлся с Аланом в королевском лесу, не имел ничего общего с нынешним. Выносливость, запас маны, физическая мощь и скорость — всё изменилось до неузнаваемости.

Разумеется, это вовсе не означало, что он превзошёл Аделию, способную на равных биться с Аланом Манасилом. Архимаг, в своё время обратившая в руины эльфийскую деревню в лесу Бриджит, вовсе не растеряла своего величия за минувшие месяцы.

Дзинь!

Калиан непрерывно взвинчивал темп, двигаясь на пределе человеческих возможностей, чтобы не позволить Аделии поймать себя в прицел площадных заклятий.

Для взора архимага, десятилетиями сидевшей в башне магии и ни разу не сталкивавшейся с истинным Мастером меча, клинок Калиана был невидимым призраком: она физически не успевала понять, откуда и в какую секунду будет нанесён следующий выпад. Более того, Аделия была скована в выборе чар. Она прекрасно помнила, что если вновь разрушит этот проклятый лес, из небытия явится Чёрная бабочка Сиспаниан. А за спиной Калиана стоял Арсен, надёжно прикрывавший Франца, так что Третий принц мог сражаться в полную силу, не оглядываясь назад.

Если называть вещи своими именами, это была чистейшая месть за то, как эта женщина ради забавы едва не задушила Кирие.

Франц, предусмотрительно державшийся на почтительном расстоянии под многослойным защитным барьером Арсена, брезгливо пнул валявшийся на траве меч Серджейна:

— Продолжай.

Серджейн криво усмехнулся, глядя на невозмутимого принца, чей тягучий голос красноречиво свидетельствовал о том, что происходящая в отдалении схватка его ни капли не волнует:

— Похоже, вы нисколько не тревожитесь за младшего брата.

— Мой брат не из тех, о ком стоит переживать.

— Какая поразительная вера.

Франц лишь сдержанно кивнул и, проигнорировав выпад, вернулся к прерванной теме:

— Что ты собирался делать, встретившись с Материнским Древом?

— С чего бы мне отчитываться перед вами?

— Похоже, ты запамятовал: твою шкуру спас я, а вовсе не та полоумная ведьма, с которой сейчас развлекается мой брат. Не вмешайся я, сомневаюсь, что она пошевелила бы пальцем ради твоего спасения. Хоти она этого, не стала бы молча смотреть, как вырезают твоих людей. Как думаешь, я прав?

Серджейн промолчал.

Франц продолжил свою неторопливую речь:

— Ты обмолвился, что если бы всё шло по плану, ты прибыл бы во дворец вовремя. Стало быть, ты изначально намеревался сделать крюк и заглянуть сюда до визита в столицу Секреции. Оказаться здесь в такой час означает одно из двух: либо ты рассчитывал встретиться с Дану, но безнадёжно опоздал, либо рыскал по лесу, но так и не сумел её отыскать.

— Верно. Я уже сказал: я шёл на встречу с Материнским Древом. Хотя увидеть его мне так и не довелось.

— Ты хотел попросить Древо открыть для тебя тайную тропу через лес? В Кайрис?

— Это…

— Та волшебница раскрывает тебе местоположение Древа, а ты с его помощью тайно пробираешься в Кайрис. Судя по всему, тебе до смерти приспичило встретиться с моим старшим братом. Но этот вопрос мы пока опустим. Что архимаг потребовала взамен за свои услуги?

Серджейн плотно сжал губы.

— Ответишь честно — и я подумаю, — на губах Франца заиграла едва заметная, хищная усмешка. — Подумаю, стоит ли впускать фальшивого кронпринца Тенсила в пределы Кайриса. Разумеется, с условием, что ты окажешь мне ответную услугу. Бесплатный сыр, как известно, бывает только в мышеловке.

Треск!

Великий Щит Аделии издал леденящий скрежет, словно ткань, которую рвут на части.

Франц скосил глаза: по плотной магической преграде расползлась толстая корка льда. Синеволосый маг, заскучав от дипломатической беседы двух принцев, тайком напитал чужой щит леденящей стужей.

Ба-бах!

Меч, объятый ослепительной прозрачно-алой аурой, сокрушительным тараном врезался в замороженную преграду.

Хрусть! Треск!

Барьер, с лёгкостью отражавший выпады Мастера меча, покрылся сетью глубоких трещин. Почуяв неладное, Аделия мгновенно развеяла тело в пространстве, возникнув в доброй сотне шагов от прежнего места.

Однако стоило ей появиться…

Вжих!

Алый кинжал уже нёсся прямо ей в сердце, словно хищник, заранее поджидавший неосторожную добычу.

— Отвечай. Серджейн.

Франц с ленивым, сонным выражением лица не сводил с лжепринца тяжёлого взгляда.