Ведь так?

Во всём этом дворце не найти ни одного нормального человека. Что же обошлось с ним так несправедливо, раз он в конце концов остался совсем один?

Кап, кап, кап.

На стол падали алые капли. Именно с этого момента начинались его воспоминания. Почему всё произошло, Рэнделл уже не помнил. Помнил лишь, что то было раннее утро. Как и обычно, Франц разозлился чуть сильнее прежнего, не сдержался и швырнул нож. Должно быть, Калиан перехватил клинок голыми руками.

Падающие капли крови. И слова, сказанные Францу:

«Всё в порядке».

Таково было самое первое воспоминание Рэнделла о Калиане.

Каким Калиан был до этого, он не помнил. Прежде младший брат жил словно тень: забитый, молчаливый, никогда не поднимавший головы. То, что у Рэнделла не сохранилось о нём никаких воспоминаний, было совершенно естественно. Как бы нелепо это ни звучало, но причиной тому было его сходство с Румейном.

И объяснять не нужно, насколько чудовищным было равнодушие Румейна. Даже если тому имелась причина, о которой нельзя было говорить вслух, это нисколько не сглаживало его жестокости. Излишне и говорить, что видел и чему научился Рэнделл, проведя в полном одиночестве и безразличии больше всех времени рядом с отцом, который в глазах юного принца выглядел просто бессердечным.

«Скоро расцветут розы».

Лишь столько. И всё же для Рэнделла, которому непривычно было слышать такие обращения, это оказалось в некоторой степени удивительно. Поэтому он решил просто наблюдать. Посмотреть, окажется ли брат полезен или же наоборот — пока сам не поймёт это наверняка.

«Я уйду в Камильон и заведу там собаку».

А затем Калиан произнёс это. Прямо глядя на бесстрастного Рэнделла, он не стал скрывать ни жажды крови, ни ярости — всем своим видом показывая, что готов свернуть старшему брату шею в любую секунду.

Стук.

Задумавшись о Калиане, Рэнделл на миг выглянул наружу, а затем поднялся с места и захлопнул окно — чтобы не впускать в комнату едкий дым от обломков прошлого, разнесённых в клочья неистовым пламенем.

Выпивку купить так и не удалось.

— Командующий Манасил вызывает вас.

Вместо кабака Арсена позвали на ковёр. К удивлению, обошлось без ареста: к нему просто подошёл служащий, присматривавший за канцелярией Павильона Вильгельма, и передал эти слова. Арсен покорно кивнул и направился к кабинету Алана.

Алан наверняка ещё до взрыва почувствовал неладное колыхание огромного объёма маны. И если не вмешался сразу, то лишь потому, что верил в благоразумие Арсена. Конечно, Арсен эту веру растоптал без остатка. Так что вполне закономерно было ожидать вопроса о том, чем же он, чёрт возьми, думал. С абсолютно невозмутимым лицом Арсен постучал в дверь кабинета.

Тук-тук.

— Войдите.

Неспешно приоткрыв дверь и переступив порог, он увидел Алана, стоявшего к нему спиной лицом к окну. Сквозь стекло отчётливо виднелись руины, которые теперь куда вернее было бы называть «местом, где прежде стоял дворец Хейсия».

Когда Силика разнесла один из этажей Хейсии магическим снарядом, тогда же рухнул и защитный антимагический контур. Вот почему подобное вообще оказалось «возможным».

— … Объясняйся.

Алан произнёс это, даже не обернувшись посмотреть, кто вошёл. И Арсен в предельно вежливом тоне изложил ему всю историю от начала до конца.

Дослушав рассказ до самого конца и ни разу не перебив, Алан тихо переспросил:

— Значит, во время тренировки лопнул барьер, произошла случайность, а ты от потрясения даже не сообразил развеять заклинание? И все пятьдесят один человек тоже до этого не додумались? Я правильно понял?

— Совершенно верно, командующий корпусом.

Верилось в это с трудом, но Арсен и не рассчитывал, что ему поверят. Алан наверняка уже обо всём догадался — и о том, кто именно стоит «за» всем этим, тоже.

Во всяком случае, Калиан и не собирался скрывать от наставника, что всё это его рук дело. Принц лишь рассчитывал, что Арсен сочинит для Румейна достаточно правдоподобную отговорку. Как и всегда, маг устроил происшествие ровно в тех пределах, за которые Калиан способен был взять ответственность.

— … То есть пятьдесят огненных шаров разнесли в пыль центральную колонну дворца Хейсия, а один, особенно крупный, безо всякой причины отклонился в сторону и снёс крышу. В итоге здание и рухнуло. Так всё и было?

— Именно так.

В ответе Арсена не прозвучало ни тени сомнения. Алан тяжело вздохнул и задал последний вопрос:

— Допустим. И что нам теперь с этим делать?

На этот счёт у Арсена нашёлся предельно ясный ответ:

— Можете удержать из моего жалованья.

С достоинством ответив так, Арсен широко ухмыльнулся.

Еда.

Да, именно еда.

Всё из-за какого-то обеда.

«Какой безумец на этом свете станет взрывать дворец только ради того, чтобы накормить собственного брата?»

— До меня дошли слухи, что старший брат кусок в горло не может протолкнуть из-за тревог о дворце Хейсия. Разве не долг младшего брата — помочь ему всеми силами?

Прекрасный дворец Хейсия, простоявший свыше пятисот лет, возведённый самой Сиспаниан и служивший ей резиденцией, превратился в груду развалин.

Как и предвидел Арсен, в нелепую байку об ошибке на тренировке никто даже не подумал поверить. Алан прекрасно знал, что за человек этот маг. За случившимся вне всяких сомнений вновь стоял Калиан. Впрочем, с ходу приплетать сюда имя принца было бы неразумно, так что пока Алан доложил Румейну ровно то, что подготовил Арсен, и сразу же направился во дворец Чермиль.

Когда же он пришёл к Калиану и потребовал объяснить, что всё это значит, его прекрасный, как цветок, ученик — от одного вида которого порой хотелось сойти с ума — даже не стал отпираться. Да уж, лучше бы он выдумал такую же топорную отговорку, как Арсен!

— Значит, ты и впрямь превратил дворец в руины только потому, что переживал, как бы принц Франц не пропускал обеды?

«Видно, совсем я одряхлел на старости лет — даже на ушах морщины пошли, раз такое слышу».

На лице Алана ясно читалась именно эта мысль, но Калиан лишь лучезарно улыбнулся и кивнул:

— Да, наставник. Всё верно.

Ах!… Сиспаниан, за что мне это?! Он-то переживал, что мальчишка слишком печётся о братьях, забывая о собственной судьбе, — и вот что теперь прикажете делать с учеником, который прожигает свою драгоценную жизнь столь блестящим образом?

Сидевший напротив Калиана Алан с силой помассировал виски.

— Принц. Дворец Хейсия…

— Я знаю, что там жила Сиспаниан.

Отбросив всякую надежду, что ученик хотя бы притворится, будто ничего об этом не знал, Алан вновь заговорил, придав лицу спокойное выражение:

— Но ведь есть и другая причина, не так ли?

Калиан умел предельно точно взвешивать цену каждому поступку. Конечно, забота о Франце могла сыграть свою роль, но одной её явно не хватило бы, чтобы стереть целый дворец с лица земли.

И впрямь. К счастью, так оно и оказалось.

Калиан кивнул и произнёс таким тоном, словно речь шла о самом заурядном дне:

— Нам нужен был повод для раздора и яркая демонстрация силы. Вот и всё.

Алан молча уставился на Калиана. Тот сидел с безмятежным видом, словно сам не понимал, что только что натворил, а затем озорно улыбнулся:

— Из-за вашего снотворного я уснул раньше, чем планировал, наставник, и не успел рассказать вам всё, что хотел.

Так он упрекнул Алана за то, что тот усыпил его. Впрочем, маг сделал это во благо самого же принца, так что извиняться не стал, а лишь молча кивнул. И Калиан продолжил:

— В деталях план ещё не доработан, но я введу вас в курс дела.

— Слушаю.

Улыбка сошла с лица Калиана.

— Два королевских рыцарских ордена и «Валкан» будут объединены. Сегодняшнее — лишь необходимый для этого первый камень.

— Ты хочешь сказать, что создал повод для конфликта и устроил показательный разгром ради объединения с «Валканом»?

— Да, именно так.

Замысел Калиана заключался в следующем. Попытайся они поглотить силы Бриссенов не мирным путём, множество дворян, следовавших за маркизом, могли бы расколоться и пойти вразнос. Тем более что сейчас у Франца во дворце не было ни сил, ни возможности толком их сдерживать. К тому же судьба Грея и Леннона Бриссенов ещё не была решена. Поэтому за стенами дворца Эван Бриссен должен был пока прочно удерживать положение маркиза.

— В нынешнем положении у брата есть лишь один способ «мирно» прибрать к рукам дворцовые рыцарские силы: маркиз Эван Бриссен должен сам, по доброй воле, передать ему командование обоими орденами.

— И ради этого ты тронул Хейсию?

— Похоже, брат собирался добиться этого каким-то иным путём. Но раз уж так сложилось, разве не лучше ускорить дело?

Пусть сейчас дворец и пустовал, Хейсия оставалась символом власти, которой некогда обладали Бриссены. И уничтожил её не кто иной, как Арсен, вице-командующий корпусом «Валкан».

— Я так и думал, что сэр Герц придумает какую-нибудь отговорку, чтобы выкрутиться, и всё сделает на свой лад — он ведь именно такой человек. Так или иначе, наказания сэр Герц не понесёт. А если дворец Хейсия снесён с лица земли, но виновник остался безнаказанным, настроение у маркиза Бриссена наверняка испортится до предела.

Озлившийся Эван, уже давно точащий зуб на усиление позиций Калиана, непременно встретится с Францем, а тому останется лишь грамотно его убедить: «Мне нужна сила, чтобы противостоять магам, с чьей мощью уже нельзя не считаться, так что передайте мне командование рыцарями».

— Я всё подготовил, так что теперь дело за сытым и набравшимся сил братом: пусть встретится с маркизом Бриссеном и уговорит отдать ему право командовать рыцарями.

Именно поэтому он так спокойно расправился с Хейсией. По одной причине — или сразу по нескольким.

— Как бы ни кипел маркиз от злости, сомневаюсь, что Бриссен на это купится.

— Сработает — хорошо, всё пойдёт куда быстрее. Не сработает — брат просто вернётся к своему изначальному плану. Так что, наставник, можете больше ни о чём не волноваться.

— … В любом случае, в следующий раз постарайся не крушить ничего столь же масштабного.

— Да, я постараюсь.

Как ни крути, дворец уже разрушен. А раз причина такого шага стала предельно ясна, отчитывать принца дальше не имело смысла.

— Право слово, я уже устал смотреть, как маркиза Бриссена вечно водят за нос. Мне даже становится его чуточку жаль оттого, что его снова и снова так используют.

Хотя Алан и произнёс эти слова, на его лице не мелькнуло ни тени сочувствия.

— Наше счастье. Обладай хотя бы один из этой троицы — виконт Бриссен, маркграф или сам маркиз — умом, как у Димиреи, и сумей он как следует распорядиться своим могучим клинком, меня бы сейчас уже не было в живых. Либо я давно погиб бы, либо сгнил в заточении в башне.

Слегка улыбнувшись, ответил Калиан.

— Стало быть, принц намерен отдать половину «Валкана» принцу Францу?

— Да.

Одну половину он доверил Арсену, а вторую собирался отдать Францу. Калиан ответил не задумываясь, готовый раздать всё без остатка.

Франц замер на месте.

Грохот, для которого даже слова «рёв» было мало, рванул подобно взрыву. Он повернул голову на звук. Всё сотряслось. Белоснежная крыша дворца Хейсия, всегда таинственно переливавшаяся благодаря втёртому в камень опаловому порошку, с одного края попросту исчезла, а уцелевшая часть опасно закачалась.

Гр-р-рохот…

Не прошло и мгновения, как пол под ногами заходил ходуном, и раздался тревожный, зловещий треск. И сразу вслед за ним прогремел новый удар. В небо взметнулось пламя, чёрный дым вперемешку с пеплом и мутной пылью заволок всё вокруг, и воздух потряс новый гул, уже совсем не похожий на прежний. Но Франц так и стоял не шелохнувшись.

Подул обжигающе горячий ветер.

Франц не чувствовал ничего. Не проронил ни звука. В распахнутое окно в комнату потянуло едкой гарью, но он продолжал смотреть наружу, не двинув ни единым мускулом. Сколько прошло времени — он не замечал. Осознал лишь, что клубы пыли успели незаметно рассеяться.

Пыль долго стояла густой пеленой. А когда она окончательно осела, словно воздух омыло после дождя, за дворцом Арпия осталось лишь ясное голубое небо. Он не отрывал взгляда от этого неба. Так и стоял, наблюдая, как глубокая синева сменяется багряным закатом, а затем постепенно тонет во мраке.

И лишь когда опустилась кромешная тьма…

Шурх…

Полы длинного кардигана, наброшенного на плечи Франца, коснулись пола.

Принц медленно опустился там же, где стоял, и обхватил колени руками. Светло-зелёные глаза, так похожие на глаза Силики, медленно приоткрылись. В них стыла стужа.

Он понял и на этот раз.

Вина сына, предавшего собственную мать. Тоска по материнской любви, которой он так никогда и не знал, смешанная с горечью обиды. Удушливый, въевшийся в память и до тошноты густой аромат раньери. Калиан словно спрашивал, не стало ли ему легче, когда он освободился от всех этих оков.

— Безумный ублюдок…

Подул горячий ветер.