Назад Том 1 · Глава 4

Зрелище было весьма странным.

Священник, призванный олицетворять святость церкви, средь бела дня заперся у себя в комнате и наглухо закрыл окна — словно натворил что-то дурное.

Его поведение было не менее странным: сейчас он, будто одержимый, бормотал, обращаясь к собственной левой руке: «У меня и мыслей таких нет, мы со священником Луги на самом деле хорошо ладим».

А его левая рука — точнее, средний палец — в этот момент молча «смотрела» на него.

Хоть у пальца и не могло быть никакого выражения, Улу всё равно чувствовал исходящую от него презрительную издёвку: тот даже не пытался её скрывать.

Этой странной парой, само собой, были Бай Вэй и Улу.

«Тебе незачем так нервничать».

Бай Вэй прервал бесконечные объяснения Улу: «Я просто сказал к слову, а как поступить — целиком твоё дело».

Пять минут назад Улу ещё раздавал на улице кашу, а после того как Бай Вэй спросил, не собирается ли он убить Луги, Улу, словно перепуганная перепёлка, тут же бросил работу и убежал к себе в комнату прятаться.

«Я… я не нервничаю, — попытался оправдаться Улу. — Способности священника Луги превосходят мои; я лишь боюсь, что он обнаружит ваше присутствие».

Голос Улу становился всё тише — очевидно, он и сам понимал, насколько нелепо то, что говорит. Если бы старый священник, стоящий одной ногой в могиле, мог с первого взгляда распознать присутствие Висаса, то Висас не заслуживал бы своей славы, заставляющей трепетать всех богов.

Но Бай Вэй не стал уличать Улу во лжи — в этом не было нужды: нынешняя реакция Улу целиком укладывалась в его ожидания.

Даже обретя его силу, Улу был совсем не из тех, кто способен заявить: «Ну всё, теперь я встану с колен и переверну весь мир!» Иначе он не прозябал бы в самом расцвете сил в этой захолустной церквушке, задавленный старым священником, который уже стоял одной ногой в могиле. Он даже показаться ему на глаза боялся и ещё до всякой схватки заранее считал себя слабее.

Многое зависело и от характера. Другой человек после пережитого Улу впал бы в отчаяние, но затем собрался бы с силами и пошёл ва-банк, чтобы вырваться из тупика.

Улу же был устроен иначе: отчаявшись, он лишь шёл ко дну и всеми силами убеждал себя, что таков уж этот мир.

В жизни есть не только горечь, но ещё и солёный, тухлый привкус — и ради выживания приходится глотать всё это целиком.

Но если бы всё ограничивалось этим, ещё полбеды — он был бы всего лишь жалким человеком, склонившим голову перед судьбой.

Но Улу не таков. Двадцать лет назад он был тем маленьким мальчиком, с которым забавлялся священник; двадцать лет спустя он сам стал священником, который забавляется с маленькими мальчиками. Все пережитые страдания он стократно и тысячекратно вымещает на других.

Его гнев на Луги был вызван не только пережитым в детстве — в нём жила ещё и мысль: «Теперь мой черёд, так почему же ты не уходишь на покой и всё ещё стоишь у меня на пути?»

Поэтому оценка, которую игроки давали Улу, была на редкость точной: глупый, трусливый и подлый.

И Бай Вэй прекрасно понимал, что на такого человека нельзя давить.

Чем сильнее на него давишь, тем больше он трусит и в конце концов проваливает дело, которое мог бы выполнить как следует.

А с таким человеком лучший подход, очевидно, таков…

Бай Вэй тихо цокнул языком: «Неинтересно».

Улу не расслышал: «Что вы сказали?»

«Я говорю: неинтересно, — спокойно произнёс Бай Вэй. — С каких это пор, чтобы убить кого-то, требуется столько возни? Тем более если он слабее тебя».

«Нет-нет-нет, я всего лишь…» — Улу машинально снова попытался оправдаться, но на полуслове что-то осознал: «Погодите, что вы сейчас сказали? Священник Луги… слабее меня?»

«А как же иначе? — сказал Бай Вэй. — Почему ты решил, что старик, который вот-вот умрёт, сильнее тебя?»

— … Потому что отец Луги стал священнослужителем ещё двадцать лет назад,

— машинально ответил Улу. — И по пути сверхъестественного он начал идти намного раньше меня.

— Хе-хе, по-твоему, в сверхъестественном всё решает выслуга лет? И к тому же… — Бай Вэй при этих словах высоко вскинул кончик пальца. — Разве у тебя нет меня?

Улу ошеломлённо уставился на выпрямленный средний палец. Он чувствовал, как от него исходит незримое давление, прижимающее остальные четыре пальца к ладони, будто ничтожные смертные склонились ниц перед божеством.

В этот миг ему вдруг показалось, что священник Луги… и впрямь пустое место.

Бай Вэй отчётливо видел, как растерянность во взгляде Улу постепенно сменяется мрачной злобой.

Хех. Именно этого Бай Вэй и добивался.

Вместо того чтобы заставлять Улу сражаться с врагом сильнее себя, лучше было просто навесить на этого врага ярлык слабака.

Так проявится натура Улу, склонного бояться сильных и притеснять слабых, и его «подлость» перевесит «трусость».

«Я могу его убить, я могу его убить».

Улу поднялся на ноги и принялся расхаживать по комнате: «Теперь я уже могу его убить. Уже могу…»

Улу распалялся всё сильнее. Казалось, он уже не в силах сдержать жажду крови и с секунды на секунду схватит нож, выскочит наружу и прикончит Луги.

Но в этот момент остатки здравого смысла всё же дали о себе знать, заставив его остановиться и снова заколебаться.

«Но… а нужно ли мне его убивать?»

Он даже толком не понимал, с чего это вдруг собрался убивать старика.

Не слишком ли внезапно всё повернулось?

Впрочем, Бай Вэй предвидел и это.

Теперь Улу не хватало лишь одного — повода действовать.

«Потому что он преграждает тебе путь», — спокойно сказал Бай Вэй.

Достаточно было сказать лишь одну эту фразу.

Потому что остальное Улу додумает сам.

«Он преграждает мне путь? М-м… точно, он преграждает мне путь!»

Улу что-то вспомнил, и его лицо снова мало-помалу помрачнело: «Этот старик всё ещё преграждает мне путь! Этот ненасытный старик!»

До сегодняшнего дня Луги уже давно не показывался на людях: он достиг возраста, когда уходят на покой, и больше не занимался повседневными делами церкви.

Но сегодня он вышел.

Потому что сверху поступила продовольственная помощь.

Не появись Луги, пайки раздавал бы Улу. Но старик вышел, и зерно перешло под его контроль, ведь именно он был здесь старшим священником.

«Это всё мои деньги!»

— в исступлении закричал Улу. — Он забирает моё! Двадцать лет эти деньги шли ему, но теперь, двадцать лет спустя, они должны принадлежать мне, только мне!

Бай Вэй ничего не ответил, лишь холодно наблюдал за тем, как Улу скачет и размахивает руками, словно взбесившаяся обезьяна.

Вдоволь накричавшись, тот обессиленно привалился к столу, тяжело переводя дух.

Затем в его глазах снова мелькнуло сомнение: «Но если дело только в деньгах, то действительно ли нужно…»

Ц-ц. Вот ведь нерешительный тип.

Похоже, осталось сделать последний шаг.

Бай Вэй немного подумал и спокойно добавил: «Подумай, что он собирается делать сегодня вечером?»