К ночи в триста четвёртой комнате всегда тянуло сыростью с канала и дешёвым казённым мылом.

Юлиан стоял у фаянсовой раковины в умывальной, оттирая пемзой с подушечек пальцев лиловую штемпельную краску и серую пыль старых накладных. За открытой дверью на письменном столе под зелёным абажуром лежал раскрытый журнал годовой работы, исписанный свежими колонками цифр из амбарной книги Отто Клемма.

Вытерев руки полотенцем, Юлиан вернулся в комнату и склонился над столом, ещё раз сверяя октябрьский баланс.

Даже после того, как он учёл все заказы третьего десятка фон Клейст и мелкую починку учебного снаряжения в мастерской Грегора Вайса, цифры по четвёртому полигону до конца не сходились. Из ста двадцати ячеек чистого эфира, которые интендант Фогт списывал каждую пятницу на бумажные манёвры, до верстака инженеров доходило от силы восемьдесят.

Оставшиеся сорок ячеек каждую неделю пропадали по дороге между складом и каналом. О них не знали ни Клемм, ни Вайс.

Кто-то третий пристроился к студенческому обмену, — подумал Юлиан, глядя на подчёркнутую карандашом разницу в сорок единиц. — Пока инженеры и курсанты третьего десятка думают, что ловко водят казначейство за нос, за их спинами под те же самые пятничные акты кто-то тихо уводит треть казённого эфира. Причём в случае проверки все шишки посыплются на голову Клемма, у которого в книге до сегодняшнего дня творился полный кавардак.

Два часа назад в таможне Юлиан выправил ему проводку по четырнадцатому параграфу и привязал каждую списанную ячейку к конкретному номеру ремонтного наряда. Свободного зазора в бухгалтерии комиссии больше не осталось — в эту пятницу списать лишние сорок ячеек под видом починки перчаток у неведомого нахлебника уже не выйдет.

Впрочем, тем лучше для моей работы, — он закрыл журнал и убрал его в ящик стола. — Писать годовой отчёт про то, как два студента паяют латунь за казённый счёт, было бы мелко. Выгонят Клемма — через месяц новые старшекурсники наладят точно такой же обмен, потому что иначе их котлы и полигоны встанут. Куда интереснее показать на цифрах, как мёртвые параграфы уставов сами заставляют факультеты заводить двойную бухгалтерию.

От долгой возни с накладными гудела голова и ломило затылок. Юлиан расстегнул воротник сюртука, вернулся в умывальную и пустил горячую воду в душевой колонке. Густой пар быстро затянул кафель и круглое стекло расходомера. Длинный вторник наконец закончился.

Утром перед третьей парой поток спустился со второго этажа в западное крыло корпуса, где в сводчатом четвёртом зале читалось имперское право.

В узком коридоре под высокими стрельчатыми окнами было прохладно. Первокурсники небольшими группами тянулись к дверям аудитории, на ходу сверяя закладки в тяжёлых казённых кодексах.

У самого входа из оконной ниши навстречу Юлиану шагнул Эмиль Новак. Под глазами у него темнели круги от бессонной ночи, а под мышкой вместо прежних тонких брошюр торчал толстенный справочник «Тарифы и нормы казначейского довольствия по Восточному округу».

— Господин фон Вальдек! — вполголоса окликнул он, пристраиваясь рядом. — На два слова, пока звонок не дали.

— Доброе утро, господин Новак. Дозвонились вчера до секретаря Штольца?

Новак только поморщился и с досадой похлопал ладонью по кожаному переплёту справочника:

— Дозвонился. Ровно в четверть пятого с вокзальной будки. Знаете, этот ваш Штольц — человек пренеприятный!

— Вот как? — Юлиан остановился у колонны сбоку от дверей. — Отказался слушать?

— Десять минут слушал и хоть бы слово поперёк вставил! — зашептал Новак, косясь на проходивших мимо однокурсников. — Я ему выложил всю схему надзора над Главной сметной палатой, которую за ночь расписал. А он помолчал в трубку и спрашивает таким сонным голосом: «Скажите, господин студент, а какой процент ржаной муки по казённой норме списывается на прелость и мышиный бой при осеннем сплаве баржами по Верхнему каналу?». Я говорю: при чём тут мыши, когда речь про устройство всей державы?!

— И что же Штольц?

— Сказал: «Когда узнаете, сколько пудов хлеба сжирает сырость в одном уездном амбаре и как подрядчики прячут в этой сырости по две тысячи крон за навигацию, тогда и приходите отменять деньги. А пока не отнимайте время у занятых людей», — и трубку положил! — щёки Новака пылали, секретарь явно задел его за живое. — Решил, будто я в низовой отчётности не разберусь! Я вчера до трёх ночи в библиотеке просидел, поднял все баржевые ведомости за пять лет. Там в их усушках чёрт ногу сломит, но я к субботе выведу чистую формулу потерь до последнего фунта и отправлю ему почтой прямо в департамент. Посмотрим, что он тогда запоёт!

Юлиан посмотрел на пухлый казённый том под локтем однокурсника и кивнул:

— Обязательно отправьте. Штольц любит точность в мелочах. Пойдёмте в зал, профессор уже внутри.

Четвёртая аудитория заметно отличалась от светлых классов верхнего этажа. Вдоль глухих стен от пола до самого свода тянулись застеклённые дубовые шкафы, уставленные одинаковыми чёрными томами «Полного собрания уложений империи». Двести лет указов, поправок и сенатских разъяснений смотрели со стен строгими золочёными корешками.

Юлиан прошёл к своему привычному столу у окна. Август Вебер уже сидел посередине, подперев щёку кулаком, а с правого края Ганс Линдеманн протирал носовым платком толстые линзы своих очков.

За низкой кафедрой у доски, навалившись обеими руками на простую суковатую палку, стоял профессор Корнелиус фон Рабе — грузный старик с седыми бакенбардами и тяжёлыми веками. Университетских регалий он не носил, только у петлицы старого мундира тускло отсвечивал значок почётного члена Кассационного департамента Сената.

Когда за последним студентом закрылась дверь, фон Рабе без долгих предисловий постучал палкой о край помоста.

— Продолжим с того места, на котором остановились в прошлый раз, господа, — глуховатый старческий голос разнёсся по залу. — На том занятии господин Фогель с таким жаром цитировал нам введение к Уложению о службе, что я едва не прослезился. «Закон есть нерушимая ограда порядка и мерило честной должности». Слова хоть в граните высекай. А теперь откройте свои настольные кодексы и посмотрим, как эта ограда работает в уездной грязи.

По рядам зашелестела тонкая гербовая бумага.

— Запишите два действующих параграфа, — фон Рабе повернулся к доске и крупно вывел мелом два номера. — Первое — Городовое и земское положение, статья шестьдесят четвёртая. Попечитель казённой больницы обязан с первого октября поддерживать в палатах тепло не ниже двенадцати градусов. Если больные мёрзнут — попечителя без разговоров снимают с места и отдают под уголовный суд за преступное небрежение должностью.

Он отложил мел в жёлоб и снова повернулся к столам:

— И второе — Устав Государственного казначейства, статья сто восемнадцатая. Покупать уголь для казённых печей разрешается не дороже твёрдой сметной цены в два гроша за пуд. Любая закупка свыше этой таксы без предварительного разрешения столичной ревизионной палаты считается растратой казны и карается крепостью. Причём палата рассматривает прошения ровно месяц. А теперь обычное дело. В середине октября ударил ранний мороз. Угольщики на бирже подняли цену до трёх грошей за пуд. В больничном сарае угля осталось на сутки. Вы — попечитель больницы. Как вам поступить строго по закону? Господин Фогель, просветите нас.

Мартин Фогель в первом ряду тут же поднялся с места, уверенно перевернув страницы своего тома:

— В случае внезапного бедствия, господин профессор, попечитель имеет право применить примечание к сотой статье — временно занять средства из карантинного фонда уезда без ожидания столичной визы!

Фон Рабе даже одобрительно крякнул:

— Надо же, отыскали-таки лазейку в четвёртом томе. Хвалю за память, господин Фогель, половина стряпчих в провинции про эту сноску и не слыхала. Вот только в прошлом году Сенат выпустил мартовское разъяснение номер девятнадцать, которым закрыл карантинные деньги для любых хозяйственных нужд, кроме холеры и чумы. Мороз — не холера. Возьмёте оттуда хоть грош на уголь — сядете по сто восемнадцатой за растрату целевого фонда. Что дальше делать будете?

Фогель нахмурился, его пальцы быстро побежали по алфавитному указателю:

— Тогда… объявить торги несостоявшимися, отправить телеграфный запрос в палату и ждать официального пересмотра таксы, не покупая уголь по завышенной цене!

— Замечательно, — старик развёл руками. — Тогда через два дня вода в трубах замерзает, больные получают воспаление лёгких, и в пятницу губернский прокурор арестовывает вас по шестьдесят четвёртой статье за замороженный лазарет. Ну же, господин Фогель! Купите уголь по три гроша — пойдёте под суд как казнокрад. Не купите — пойдёте под суд за замороженных больных. Какую камеру выбираете?

В зале повисла тишина. Фогель стоял над раскрытым кодексом, переводя взгляд с одной страницы на другую:

— Но… господин профессор, тут явная оплошность кодификаторов! Твёрдую цену в два гроша вписали в устав десять лет назад при дешёвом угле, а когда выпускали мартовское разъяснение, просто не сверили его с городовым положением! Нужно подать представление в Сенат об исправлении текста…

— Забыли сверить? — фон Рабе обвёл взглядом ряды. — Сотня лучших правоведов империи сидит в департаментах, получает тысячи крон жалованья и годами не замечает, что у них две базовые статьи загоняют любого хозяйственника под трибунал. Кто ещё в этом зале думает, что законы у нас пишут рассеянные простаки?

Барон фон Клотц у прохода благоразумно уставился в потолок, не желая лезть в спор со старым сенатором.

За столом Юлиана, с правого края, негромко скрипнула скамья. Ганс Линдеманн поднял руку.

— Слушаю вас, господин Линдеманн, — кивнул профессор.

Линдеманн поднялся с места, даже не открывая кодекса. Говорил он всё так же негромко, слегка потирая пальцем край чернильницы, но в притихшем зале было слышно каждое слово:

— Никто там ничего не забыл, господин профессор. Эти статьи специально так составлены… ну, чтобы с зазором были.

Фогель в первом ряду резко обернулся через плечо, уставившись на соседа с третьей парты.

— Вот как? — фон Рабе подался вперёд, сильнее навалившись на палку. — И зачем же Сенату такой зазор?

— Да для простоты управления, — ответил Линдеманн так, будто речь шла о чём-то совершенно очевидном. — Если написать правила так, чтобы их можно было выполнить все до последней запятой, то честного попечителя потом с места не сдвинешь. Он вам бумажку под нос сунет, что у него всё по инструкции, и никакой ревизор к нему не подкопается. А когда статьи вот так спорят друг с другом, любой толковый хозяин на месте вынужден каждую зиму химичить с накладными — приписывать лишние возы или проводить уголь по бумагам как дрова, лишь бы больницу протопить.

Юлиан повернул голову к своему круглолицему соседу по столу.

— Ну и что с того? — подтолкнул его фон Рабе.

— А то, что через полгода такой работы абсолютно на каждого служащего в уезде уже есть готовое дело по сто восемнадцатой статье, — Линдеманн пожал плечами. — Все сидят на крючке. Пока попечитель начальство слушается и дело знает — ревизоры на его угольные хитрости глаза закрывают. А если вздумает характер показывать или место кому другому приглянется — не надо никаких интриг плести. Приезжает комиссия, открывает его зимние счета за уголь и в два дня отдаёт под суд строго по букве уложения.

По залу прошёл глухой говор. Сидевший посередине скамьи Вебер уставился на Линдеманна с таким видом, словно увидел соседа впервые в жизни.

А тихоня-то зубастый, — мысленно усмехнулся Юлиан, глядя, как тот аккуратно садится обратно. — Недаром на вступительных дышал мне в спину.

Профессор фон Рабе постучал пальцами по суковатой ручке палки и перевёл взгляд левее, к окну:

— Господин фон Вальдек. Вы сейчас весьма понимающе кивали словам соседа. Согласны с такой картиной, или добавите что-то от себя?

Юлиан не стал даже вставать во весь рост, лишь чуть приподнялся над партой:

— С крючком для подчинённых всё верно, господин профессор. Я бы только добавил, что такая рогатка из двух статей ещё и страхует само столичное ведомство. Если в казне нет денег на дорогой уголь, виноватым при любом раскладе останется мелкий чин на месте. Заморозит палаты — посадят за нерадение, купит по три гроша — посадят за растрату. Верхи при любой беде остаются в стороне, а стрелочник внизу уже назначен заранее по закону.

Фон Рабе коротко хохотнул и качнул головой:

— Ну, положим, вы слишком уж высокого мнения о дальновидности наших столичных сановников, фон Вальдек. Половина из них пишет эти рогатки вовсе не по какому-то великому умыслу, а просто от обычной ведомственной трусости — казначейство прикрывает свою спину, медики свою, а расхлёбывает тот, кто сидит в самом низу. Но саму механику вы с Линдеманном ухватили за хвост верно.

Старик выпрямился и посмотрел на первый ряд:

— Запомните это оба, господин Фогель. Имперское право — не задачник по чистой арифметике. Это длинный поводок. Начальству он развязывает руки, а исполнителя держит в вечной оглядке на ревизора. Кто из вас поймёт, как ходить на этом поводке, не ломая шеи, — дослужится до больших чинов. А кто будет искать в кодексе непогрешимую правду, тот сгорит на первой же уездной проверке.

В коридоре загудел медный колокол на перерыв.

— На сегодня свободны, господа, — фон Рабе подхватил со стола свои листки и неспешно, припадая на правую ногу, вышел в боковую дверь.

Студенты задвигали скамьями, собирая портфели.

Юлиан убрал блокнот в папку и повернулся к соседу справа. Ганс Линдеманн в это время спокойно застёгивал кожаный пенал, снова став самым обычным неприметным юношей в толстых очках.

— Хороший разбор со сто восемнадцатой статьёй, господин Линдеманн, — негромко сказал Юлиан. — Сразу видно, что не из учебника взяли.

Линдеманн поднял на него спокойные серые глаза и чуть улыбнулся:

— У меня отец двадцать лет служит старшим судебным приставом в западном округе, господин фон Вальдек. Дома за ужином про эти угольные да дровяные статьи только и разговоров было. Впрочем, вы про столичных стрелочников тоже в точку попали.

Они кивнули друг другу и поднялись из-за стола.

А в первом ряду, посреди пустеющего зала, Мартин Фогель всё ещё сидел за своей партой. Его ладони лежали на раскрытом чёрном томе «Собрания уложений», и он не отрываясь смотрел на мелкий шрифт двух статей, будто пытался и никак не мог сложить из казённых букв прежний, правильный порядок вещей.