«А-а-а!»

Вопль пронёсся по всему общежитию.

Гу Мянь, обыскивавший второй этаж, замер: он узнал голос Сюнь Ли. «История всегда повторяется до жути похоже».

На втором этаже смотреть было особо нечего, но в коридоре Гу Мянь заметил одну очень знакомую вещицу — голову панды.

Настоящей пандовой головой это, разумеется, не было — иначе Гу Мянь мог бы подать в суд на школу за то, что она обезглавила национальное достояние.

Это была та самая украшалка, приклеенная к заколке школьницы Цзысинь Бинлин.

Гу Мянь ещё тогда заподозрил, что заколка — подделка, и панда на ней вот-вот отвалится. Теперь, как видно, так и вышло.

«И эти две игрока тоже не усидели и вышли на разведку?» — Гу Мянь потёр подбородок.

Но это было не похоже на повадки тех двух девушек.

Они всё время держались пассивной позиции, играть в эту игру всерьёз не собирались — будто ждали, пока остальные всё разберут, а потом примкнут на готовенькое.

«Ладно, пусть делают что хотят», — Гу Мянь похлопал по белому халату и решил: закончит со вторым этажом — и поднимется на третий искать улики.

А в это время Цзысинь Бинлин тряслась за дверью одной из комнат на третьем этаже.

Восьмиместная комната; лунный свет лился из небольшого окна, заливал всё помещение и делал её лицо мертвенно-бледным.

«Тётя Чжао умерла…» — прошептала она, снова съёжившись.

Ещё недавно они вдвоём сидели в комнате и обсуждали, как бы не выдать, что они живые, — и тут услышали, что их кто-то зовёт.

Это был голос Чу Чанъгэ.

Никакой настороженности у них не возникло, тётя Чжао сразу открыла дверь — и в тот же миг увидела, как сверху свесился ученик в форме, обхватил её голову и с хрустом свернул.

От страха она не смогла издать ни звука, кинулась на второй этаж, но там показалось слишком близко к первому — и она убежала на третий.

До сих пор в ушах стоял отчётливый хруст ломающихся костей.

«Здесь должно быть безопасно…» — она шумно выдохнула и сжалась ещё сильнее.

Меня никто не найдёт.

Но именно в этот момент в тихом коридоре раздался странный скрип открывающейся двери — кажется, от лестничной площадки.

Не близко, но и не далеко.

Через несколько секунд в коридоре послышались шаги, а потом снова скрипнула дверь — на этот раз будто чуть ближе.

Девушка, забившаяся у двери, крупно вздрогнула.

«Скри-ип…»

Ближе!

«Скри-ип…»

Ещё ближе!

«Скри-ип…»

Жуткий звук повторялся снова и снова, всё ближе и ближе.

Она не смела шевелиться, только пряталась за дверью и дрожала, зажмурившись, чтобы ничего не видеть.

Вот шаги дошли до её двери и остановились.

Оно постояло немного, будто заглядывало внутрь сквозь стеклянную полосу в двери.

Девушка изо всех сил вжала голову; паника дошла до предела.

Надо бежать! Надо бежать! — она едва не закричала вслух.

После долгой тишины оно снова двинулось.

Шаги — топ-топ — направились к двери напротив её комнаты и распахнули её одним толчком.

В тот же миг девушка вскочила и, рывком открыв свою дверь, бросилась прочь.

Открывая дверь, она увидела, что в комнате напротив стоит обугленный дочерна человек.

«А-а-а!»

С воплем она помчалась к лестнице в восточном конце коридора.

А Гу Мянь в это время как раз поднимался на третий этаж по западной лестнице.

Внезапный вопль заставил его руку дёрнуться. Он поднял голову к третьему этажу, откуда шёл звук: «Сегодня все так любят брать высокие ноты?»

Цзысинь Бинлин вихрем взлетела на четвёртый этаж — последний, выше лестницы уже не было.

Стиснув зубы, она в панике нырнула в какую-то комнату и крепко прижалась к двери.

Долго шаги за ней так и не последовали.

Она чуть перевела дух и только теперь принялась внимательно разглядывать эту комнату.

Комната на восемь человек — а постель была застелена лишь на одной кровати.

Стул стоял поперёк стола; дальше виднелся балкон, и при лунном свете ей почудилось, будто там что-то есть.

Она осторожно двинулась к балкону, стараясь не издавать ни звука.

Лишь через минуту ей кое-как удалось добраться до балкона.

Спиной к двери она подняла с пола то, что там лежало.

Это был пожелтевший лист бумаги, весь исписанный красными иероглифами.

В темноте при лунном свете буквы удавалось разобрать едва-едва.

«Они хотят меня убить!»

«Хотят наклеить на меня талисман, запереть в мрачной коробке, у отвратительной крысиной норы, и день за днём пялиться на меня с ухмылкой, оставить меня здесь навсегда и мучить».

«Где бы я ни спряталась — в классе или в общежитии, — они меня находят!»

«Идут! Идут!»

«Звука нет, но я знаю —»

«Они у меня за спиной!»

За… за спиной?

И тут за спиной внезапно послышался жуткий скрип открывающейся двери.

Чу Чанъгэ и Толстяк, затаив дыхание, прятались на балконе одной из комнат на четвёртом этаже.

На их глазах какая-то девушка-игрок вбежала в соседнюю комнату, вскоре оттуда донеслось «скрип», и всё стихло.

— Не шуми, — одними глазами показал Чу Чанъгэ.

Толстяк, обливаясь потом, кивнул.

Стояла холодная ночь, а с него градом катил пот, рубашка промокла насквозь.

Прошло немало времени, снаружи больше не доносилось ни звука.

С разрешения Чу Чанъгэ Толстяк набрался храбрости и глянул в сторону двери — и одного взгляда хватило, чтобы у него глаза полезли на лоб.

Обгоревшая искорёженная фигура плотно прильнула к длинному стеклу; вывернутые белки бешено вращались, а зрачки, крошечные, как горошины, впились в него взглядом.

— Мамочки! — Толстяк вскочил как ужаленный.

Чу Чанъгэ поднялся следом.

Это была единственная комната на четвёртом этаже с защёлкой на двери, и они заперлись изнутри.

Дверную ручку бешено крутили; искорёженная фигура дёргалась в судорогах, будто силясь разбить стекло и влезть внутрь.

— Что делать?! — в панике Толстяк обернулся к Чу Чанъгэ.

Дверь долго не выдержит — не пройдёт и минуты, как она поддастся.

Чу Чанъгэ быстро оглядел комнату: постели были на месте, но отсырели и заплесневели.

В темноте он сорвал с нескольких кроватей простыни: — Связываем и прыгаем из окна.

Лицо Толстяка выразило крайнее изумление: — С ума сошёл? Насмерть же расшибёмся!

— Умереть от лап призрака или от прыжка — не обязательно. Выбирай. — Чу Чанъгэ затянул на узел потуже.

К этому времени стекло уже было почти разбито; обгоревшая лапа просунулась внутрь и тянулась к дверной ручке.

Увидев это, Толстяк в ужасе отшатнулся: — Прыгаем! Будь что будет!

Но тут они обнаружили, что окно открывается лишь чуть-чуть — видимо, чтобы ученики не выбрасывались из окон: как ни дави, щель выходила не больше десяти сантиметров.

Не то что Толстяк — даже Чу Чанъгэ не пролез бы: самое большее — высунуть голову.

То, что за дверью, всё больше возбуждалось, колотило по двери, как выброшенная на берег рыба, а в глазах вспыхивал жуткий свет.

— Что делать?! — Толстяк плюхнулся на пол и затрясся, отползая назад, будто так призрак снаружи его не увидит.

И тут.

Голова судорожно дёргающегося призрака снаружи вдруг с силой врезалась в стекло — похоже, вовсе не по своей воле.

Крепко же приложили — даже мозги брызнули.

Струйка мозгов стекла по длинному стеклу, у призрака кончились силы, голова склонилась набок, и он сполз вниз вместе с ними.

А когда он сполз, они увидели снаружи Гу Мяня с табуреткой в руке.