# Глава вторая. Второе рождение

Мальчик открыл глаза в абсолютной пустоте.

У мира вокруг не осталось названий. Белые глаза смотрели на дощатый потолок и не знали слова «потолок». Не знали слова «я».

Он лежал долго, потому что не знал, что можно иначе. Потом тело само захотело двигаться — и не смогло. Ноги не слушались: они забыли, что умеют ходить. Горло забыло, что умеет звать. Внутри семилетнего тела не осталось ничего, кроме дыхания и голода, — всё прочее забрала чужая ладонь, положенная на лоб с любовью, которой он тоже больше не помнил.

Мать стёрла ему всё. Даже её саму.

Он выполз из дома на локтях, как выползают из гнезда птенцы. Снаружи была деревня, и деревня была пуста. Совсем. Ни людей, ни зверей, ни тел — только распахнутые двери, остывшие очаги и сорванная с петель калитка, скрипевшая на ветру. Ночью здесь умерли все — но утро не оставило мальчику даже мёртвых. Кто-то — или что-то — забрал их до рассвета, всех до единого, и не оставил следов.

Он не знал, что это его деревня. Не знал, что дом с сорванной дверью помнит его первый шаг, а на этом полу до рассвета лежала женщина, отдавшая за его пустоту всё, что у неё было. Он бродил меж пустых домов, ждал непонятно чего — и никто не пришёл.

Сироту делает сиротой память. У него не было и её.

Он учился, как учится новорождённый, — только без чьих-либо рук.

Обычный человеческий ребенок умер бы в этой пустоте на третий день. Но в мальчике жила кровь сильнейшего воина Сияющих: внутренняя мана сама держала детское тело на плаву, не давая ему угаснуть от жажды и холода, пока он ползал на локтях в пыли.

Ходить — за месяц, держась за покосившиеся заборы мёртвой деревни. Есть — то, что клевали птицы: птицы знали, что можно. Пить — там, где пила лиса, слизывая дождевую воду из колей.

Огонь он открыл заново у тракта, наткнувшись на тлеющие угли чужого брошенного кострища: зачарованно потянулся к пляшущему рыжему зверю руками — обжёгся и заплакал, не зная, что этот звук называется плачем.

Слова пришли позже и ниоткуда. Он собирал их по осколкам — с придорожных камней с указателями, из речи путников, за которыми следил из высокой травы. Первое слово, которое он понял, было «прочь».

Его гнали.

Из первой деревни — камнями. Из города — собаками и криком. Из другого города — молча: ворота закрылись за сотню шагов до него, на стенах стояли люди с луками, и в их натянутых стрелах дрожал суеверный страх. Он не понимал. Он подходил к людям с пустыми руками, а люди смотрели на его белую кожу, на белые лохмотья, которые не темнели ни от грязи, ни от времени, — и делали шаг назад.

Мир знал о нём то, чего он не знал о себе. Простые люди давно не встречали тех, кто носил белую кожу и белые одежды: закрытый клан Сияющих ушел в глухие скрытые земли и больше не показывался в общих городах. А те, кто помнил их род, помнили и другое: самые светлые из живущих умеют становиться самыми чёрными. Горе делает из них чудовищ, которых не берёт ни сталь, ни время.

Для испуганных жителей одинокий белый мальчик казался опасной искрой от того древнего пламени.

И его гнали — пять лет, из края в край.

Зато его не гнала его собственная сила.

Она росла с ним рядом, как единственный друг. Он замечал её постепенно: царапины заживали за ночь; холод, убивавший бродяг в зимних канавах, обходил его стороной; а когда однажды в горах на него сошла осыпь, он выставил руки — и камни, что должны были переломать его, лишь сбили его с ног.

Он научился звать это тепло в руки и в ноги. Не понимал — чувствовал: где-то внутри есть река, и если зачерпнуть из неё и разлить по телу, тело становится крепче дерева и быстрее зверя. Он черпал вслепую, проливая больше, чем доносил. Никто не сказал ему, что реку зовут маной. Никто не сказал, что в белых глазах, которыми он смотрит на мир, спит редчайший наследный огонь янтаря, умеющий куда больше, чем просто видеть.

Некому было говорить. Он рос, как растёт дерево на пепелище, — сам, криво, упрямо.

К двенадцати годам он умел выживать где угодно — и не умел жить нигде. Он знал названия сотни трав и не знал своего имени. Мог месяц идти без дороги — и ни разу в жизни не слышал, чтобы кто-то позвал его.

А потом, на исходе пятого года, за холмами он увидел дым — ровный, спокойный дым большого лагеря, — и пошёл на него, как шёл всегда: без надежды, по привычке.

Он ещё не знал, что по ту сторону дыма его ждёт всё, чего у него никогда не было.

*Конец второй главы.*