До ворот Алексей добрался не сразу. Путь от дома занимал у здорового человека меньше минуты, но ему приходилось останавливаться возле колоды и переводить дыхание. Марен шла рядом, стараясь не поддерживать его без необходимости. Он видел, как ей хочется взять его на руки, и упрямо шагал дальше. В конце концов она просто открыла ворота. За ними оказалась улица, до сих пор существовавшая для него только в рассказах и в кусочке вида из окна.

Тихий Брод не выглядел местом, где происходят чудеса. Между домами лежали дорожки с продавленными колёсами колеями. У забора сохла рубаха, под лавкой спала собака. Кто-то спорил из-за досок, оставленных возле проезда. Женщина с корзиной поздоровалась с Марен, потом нагнулась к нему и спросила, как он себя чувствует. Алексей ответил, что хорошо, хотя ноги уже устали. Ему хотелось осмотреть больше, чем тело позволяло за одну прогулку.

Он узнавал знакомые голоса и сопоставлял их с лицами. Человек, постоянно жаловавшийся Брану на затупившийся инструмент, оказался худым и сутулым. Соседка, которая говорила громче всех, выглядела совсем небольшой. В прежней жизни он редко замечал, сколько сведений получает, просто идя по улице. Теперь каждый поворот открывал что-нибудь новое. Он останавливался, разглядывал и запоминал, пока Марен не напоминала, что пора домой.

Его раздражала собственная медлительность. Даже когда последствия травмы ослабли, оставалась разница между взрослым намерением и детскими возможностями. Он мог представить, как поднять тяжёлое ведро, но не мог его поднять. Ему приходилось подбирать слова, которые маленький рот выговаривал без запинки, и терпеть, когда взрослые принимали серьёзный интерес за забавную детскую причуду. Внутри детского тела нельзя было бесконечно сохранять взрослое самообладание. Усталость и голод влияли на мысли ощутимее, чем он привык признавать.

Он начал учитывать это так же, как учитывал слабость ног. Если после прогулки становилось трудно сосредоточиться, лучше было поесть и поспать. Если пальцы плохо слушались, стоило отложить задачу. Признать пределы оказалось неприятно, но полезно. В результате за день он успевал больше, чем в те дни, когда упрямо пытался выжать из себя всё сразу и потом лежал без сил.

Наблюдение оставалось занятием, доступным почти всегда. Алексей рассматривал деревню с той же привычкой искать связи, с какой раньше изучал строение животных. Здесь особенно хорошо было видно, что произойдёт, если выпадет одно звено. Несколько человек обеспечивали работу вещей, которыми пользовались десятки семей. Магия не делала поселение независимым от труда. Напротив, труд некоторых жителей имел значение, которого они сами, судя по разговорам, давно не замечали.

Марен могла провести утро у полей, затем отправиться чинить водоотвод и вернуться только к обеду. Дома её ждали вода для готовки и стирка. Алексей видел, что одинаковое движение обходится ей по-разному. Ранним утром струя поднималась сразу. Вечером она сперва набирала воздух, на несколько секунд задерживала руку, потом вода начинала двигаться. Если он спрашивал, устала ли она, Марен обычно отвечала, что всё в порядке. Её плечи говорили обратное.

— А почему ты не перенесёшь сразу всё? — спросил он однажды, когда она наполняла таз.

— Потому что мне ещё ужин готовить, — ответила Марен.

Он переспросил, и она объяснила терпеливее: можно сделать быстро, но потом придётся долго отдыхать. Лучше потратить меньше сил и подождать немного. Алексей запомнил ответ. Он слишком легко предполагал, что отсутствие видимого механизма означает отсутствие затрат. Теперь у него появился первый приблизительный способ судить о цене магии: смотреть на человека после работы.

Кристалл на стене тоже перестал казаться волшебной лампой, которая горит сама по себе. Заряд заканчивался. Перед этим свет становился слабее, углы комнаты терялись в темноте. Марен могла немного подпитать камень, чтобы закончить домашние дела. В другое время она гасила его раньше. Бран ворчал, если забывали погасить пустую комнату, а Алексей узнавал в этом ворчании настолько знакомую бытовую заботу, что почти улыбался.

Он попросил снять оправу. Бран сначала решил, что сыну просто хочется подержать блестящий предмет, и предупредил, чтобы не уронил. Алексей взял кристалл обеими руками. Камень был прохладным, тяжелее, чем ожидалось, с едва заметными неровностями. Свечение словно находилось внутри. Он повернул его, прикрыл ладонью, посмотрел сквозь край. Никакой детали, похожей на лампу, не обнаружилось.

— Что ты ищешь? — спросил Бран.

— Почему он светится.

— Зарядили, вот и светится.

Ответ был правильным и совершенно бесполезным. Алексей понял, что взрослые здесь знают, как пользоваться вещью, но не обязательно умеют объяснить её устройство. Впрочем, в его прежнем мире было ровно так же. Большинство людей включало телефон, не представляя, что происходит внутри. Значит, ему стоило искать человека, который занимается устройствами, а не требовать от родителей объяснения всех законов природы.

Позже он услышал, что деревенские кристаллы регулярно заряжают маги Электричества. Их приезда ждали примерно раз в месяц. Домашняя подпитка помогала дотянуть до следующей зарядки, но не заменяла работы специалиста. Это многое объясняло: почему Марен могла зажечь светильник, хотя её стихией была Вода; почему Бран следил, чтобы камень не разрядился попусту. В быту люди пользовались частью общего умения, а сложную работу поручали тем, кто был к ней приспособлен.

Однажды он решил выяснить, одинаково ли горит светильник в разные дни. Начал с простого: запомнил, насколько ясно видит край стола, когда Марен гасит огонь в печи. На следующее утро сравнил воспоминание с самим предметом и обнаружил, что такой способ почти никуда не годится. Вечером глаза постепенно привыкали к темноте, а воспоминание удерживало прежде всего ощущение комнаты. Яркость в его памяти была ненадёжной величиной.

Тогда он стал смотреть на одно и то же место сразу после того, как кристалл зажигали. Это помогало немного. В один вечер край был чётче, в другой расплывался. Но вмешивались другие условия: свет из окна, положение стула, огонь, возле которого он сидел минуту назад. Алексей задумался, сколько таких условий прежде убирали за него учебные задания. Здесь никто не готовил опыт с заранее известным ответом. Даже простую проверку нужно было устроить самому.

Он попросил Марен зажечь камень раньше обычного, когда окно уже не давало света, а печь ещё не горела. Она спросила зачем. Алексей ответил, что хочет посмотреть. Мать пожала плечами и выполнила просьбу. Он сразу заметил, что смотрел не туда: яркий кристалл оставлял пятно перед глазами и мешал различать стол. Пришлось отвернуться, подождать и признать, что одну попытку он опять потратил плохо.

Марен наблюдала за ним с терпеливым любопытством.

— Теперь увидел?

— Не совсем.

— Завтра посмотришь ещё.

Для неё это было обещание ребёнку. Для Алексея — напоминание, что полезную работу можно продолжить завтра, не заставляя весь дом жить ради одной проверки. Он перестал просить немедленного повторения. Вместо этого начал замечать то, что и так происходило ежедневно. Вечерний свет, усталость Марен, время, когда Бран убирает инструмент. Так он меньше мешал и получал больше сравнимых наблюдений.

Во дворе и на улице нашлись другие кристаллы. Одни давали свет, от других ждали тепла или движения. Алексей ещё не мог определить устройство по одному виду, но обращал внимание на оправы и детали рядом с камнем. Сам запас энергии, судя по всему, не задавал результата целиком. Между заряженным предметом и полезным действием находилось то, что мастер должен был сделать правильно. Иначе всякая заряженная вещь умела бы всё сразу.

Он спросил Брана, можно ли поставить их светильник вместо нагревателя. Отец ответил, что можно испортить обе вещи, если полезть туда, не понимая устройства. Потом показал крепление и объяснил, что даже похожие камни не стоит менять без проверки. Алексей хотел узнать гораздо больше, но уже понял, когда разговор заканчивается: Бран начинал говорить коротко и смотреть в сторону работы. Он поблагодарил и запомнил хотя бы то, что удалось выяснить.

Отсутствие привычных механизмов поначалу создавало впечатление простоты. Теперь Алексей видел, сколько навыка скрыто в предметах, которые выглядят почти одинаково. Кто-то должен был подобрать камень, подготовить оправу, связать запас маны с нужным действием. Кто-то умел распознать неисправность. Жители деревни не называли этого инженерией, но всё равно зависели от людей, способных сделать вещь работоспособной. Ему хотелось однажды встретить такого мастера и задавать вопросы без необходимости переводить их в детскую форму.

Алексей осторожно сравнивал кристалл с аккумулятором. Сходство касалось назначения, и пока этого было достаточно. В камне запасали ману, затем устройство расходовало её на свет или другое действие.

С водой всё оказалось ещё сложнее. Алексей привык думать о магии Марен как о способе переместить жидкость. Потом она взяла его с собой к водоотводу. Ей требовалось проверить участок возле домов, и оставлять сына одного она не хотела. Алексей шёл рядом, стараясь не показывать, насколько радуется возможности увидеть работу вблизи. Он ожидал канаву, может быть трубы, а увидел сочетание обычных каналов и вещей, назначения которых не понимал.

Марен присела возле потока, коснулась воды и некоторое время молчала. На поверхности проступила голубоватая рябь. Мутные струи отделялись друг от друга; грязь скапливалась там, где её можно было убрать, а очищенная вода уходила дальше. Алексей видел результат, но не мог разобраться, как именно происходит разделение. Не было ни сетки нужной тонкости, ни насоса, который заставлял бы воду проходить через фильтр.

Он подошёл ближе, и Марен немедленно отодвинула его за плечо.

— Здесь грязно. Стой на дорожке.

Он послушался. Запрет был вполне разумным, что не мешало ему досадовать. Вода выглядела чище после обработки, однако это ещё ничего не говорило о её безопасности. Алексей помнил достаточно о микроорганизмах, чтобы не путать прозрачность с отсутствием инфекции. Он хотел спросить, что происходит с тем, чего нельзя увидеть, но не знал, какими словами здесь говорят о таких вещах.

— Эту воду можно пить?

— Эту — нет, — сказала Марен. — Для питья берут в другом месте.

Ему понравился ответ. Он означал, что местные не считают любую обработанную магией воду безусловно чистой. Значит, наблюдаемая простота скрывала правила и опыт, накопленный до его появления. Алексей почувствовал себя несколько глупо. Он успелвообразить, что один знает о санитарии среди людей, которые ежедневно обеспечивали её работу.

Обратный путь Марен прошла медленнее. Держала его за руку, но почти не разговаривала. Дома она села прежде, чем снять платок. Алексей принёс ей кружку, расплескав часть воды по дороге. Марен поблагодарила и выпила. Он смотрел на её мокрые от работы пальцы и думал о том, сколько в его представлениях о магии было чужих сказок. Здесь её последствия измерялись вполне обычной усталостью.

Бран работал иначе и отвечал на вопросы иначе. Он не любил долго рассуждать, особенно когда железо уже находилось в горне. Алексей учился ждать подходящего момента. Если спросить во время удара, отец мог не услышать. Если начать сразу несколько вопросов, отмахивался. Зато после работы, когда протирал инструмент, был способен подробно показать то, что нельзя было объяснить словами.

Однажды он дал сыну посмотреть на две заготовки. Алексей долго разглядывал одинаковые, на его взгляд, куски металла. Бран указал на цвет излома, на след обработки, на место, которое легко пропустить. Потом объяснил, что одинаковый нагрев не сделает из них одинаковую вещь. Магия помогала точно подводить тепло, но не меняла качества материала по желанию кузнеца.

Алексей запомнил собственную ошибку. Он привык видеть пламя и сразу приписывать ему почти безграничные возможности. Между тем Бран по-прежнему выбирал металл, отбрасывал неудачные куски, переделывал работу. Одна испорченная деталь стоила ему части дня. Он сердился, откладывал её и начинал заново, а сын смотрел, как человек с даром Огня совершенно по-человечески вынужден исправлять последствия поспешности.

Постепенно Алексей стал замечать в кузнице то, что раньше заслоняло свечение. Положение ног. Расстояние от лица до металла. Как Бран меняет хват, когда заготовка становится тяжелее, как убирает руку, прежде чем что-то повернуть. Огонь был лишь частью работы. Всё остальное составлял навык, выработанный повторением. С этим Алексей мог разобраться: его собственное тело тоже училось заново через повторение.

Время от времени ему хотелось продемонстрировать взрослое знание целиком. Объяснить Марен что-нибудь о воде, Брану — о нагреве, любому встречному — о том, как устроено живое. Желание возникало особенно сильно после дня, когда с ним слишком долго разговаривали как с маленьким. Алексей уже открывал рот и замечал, что не знает нужного местного слова или не умеет подтвердить собственный вывод. Тогда приходилось превращать объяснение в вопрос.

Вопросы спасали чаще, чем он ожидал. Иногда взрослый отвечал именно то, что Алексей предполагал. Иногда выяснялось, что предположение неверно. Так было неприятнее, зато он не успевал выставить незнание напоказ. Он постепенно отказывался от потребности доказывать, кто находится внутри Тэо. Доказательство всё равно не вернуло бы прежнюю жизнь. А хорошее объяснение местного человека могло помочь уже сегодня.

Он начал упражнять пальцы, перекладывая мелкие предметы. Не потому, что трёхлетний ребёнок должен был обладать идеальной координацией, а потому, что прежняя координация больше не подходила. Он тренировался поднимать кружку, не глядя на руку, проходить между лавкой и столом, поворачиваться без лишнего шага. Бран иногда посматривал на это с удивлением. Марен говорила, что сын стал осторожнее после несчастья. Это объяснение устраивало всех.

С речью стало легче, когда Алексей перестал мысленно готовить целые взрослые предложения. Короткие вопросы работали лучше. Где? Почему? Кто делает? А если не получится? Взрослые охотно отвечали, пока не замечали, сколько вопросов он успевает задать. Потом кто-нибудь смеялся и отправлял его заниматься своими делами. Алексей не спорил. Полученного и без того хватало, чтобы вечером обнаружить несколько противоречий.

Его память была хорошей, но он не считал её непогрешимой. Он повторял услышанное перед сном, связывал имена с лицами, места с событиями. Иногда одно и то же явление описывали совершенно разными словами. Иногда рассказчик забывал подробность, а другой добавлял то, что звучало неправдоподобно. В таких случаях Алексей оставлял рядом две версии. Выбрать красивую было легко. Узнать правильную можно было лишь позже.

Он хотел записывать, но долго не имел возможности. Приходилось хранить в голове и устройство светильника, и названия окрестных мест, и то, что Марен рассказала о своей работе. Алексей понял, насколько раньше полагался на бумагу, телефон и чужие книги. Уверенность в собственном образовании стоила меньше, чем казалось. Часть знаний он помнил смутно, часть не мог проверить, а самые нужные вещи относились к миру, о котором в университете никогда не говорили.

С тоской по дому происходило нечто похожее. Она не исчезла, но перестала занимать всё пространство. Алексей мог увлечься наблюдением и несколько часов не вспоминать о прежней жизни. Потом ловил себя на этом и чувствовал вину, словно сам отдал часть прошлого. Он снова перебирал имена, лица, привычные маршруты. После этого нужно было вставать к ужину, отвечать Марен и жить дальше. Здесь никто не знал, что именно он пытается сохранить.

Иногда мать звала его, а он откликался прежде, чем успевал подумать. Имя Тэо переставало звучать чужим. Это тоже тревожило. Алексей пытался определить, где проходит граница между привычкой и изменением самого себя, однако задача не имела удобного ответа. Тело росло, окружающие обращались с ним как с сыном Брана и Марен, и он всё реже испытывал необходимость мысленно поправлять их.

Примерно тогда он узнал названия шести стихий: Вода, Огонь, Земля, Электричество, Тьма и Свет. Он повторил их про себя, удивившись соседству привычных явлений и понятий, которые раньше не считал физическими силами. Особенно непонятными были последние два. Свет в местных разговорах означал гораздо больше обычного освещения. Тьмой тоже называли не просто отсутствие солнца.

Он расспрашивал родителей о различиях. Бран приводил примеры из ремесла и говорил о тех, с кем работал. Марен рассказывала понятнее, когда речь касалась помощи людям. Из её объяснений Алексей вынес, что стихия задаёт склонность, а применение может быть очень разным. Внутри Света существовали свои направления. Исцеление относилось к одному из них. Это слово он запомнил особенно хорошо, хотя ещё не знал, какое отношение оно будет иметь к нему самому.

Чем больше он узнавал, тем меньше хотелось делать общие выводы. Мир не собирался укладываться в простую таблицу. Одна стихия могла иметь несколько применений, а сходный результат получали разными способами. Люди с одинаковым даром умели не одинаковые вещи. Для объяснения требовалось знать не только название силы, но и того, кто ею пользуется, чему учился, сколько работал, где совершал ошибки.

При этом он не собирался навсегда оставаться наблюдателем. Возможность знать больше окружающих занимала его ещё до переселения, а здесь приобрела прямой смысл. Если удастся понять магию достаточно хорошо, можно будет делать то, чего другие не умеют. Не повторять готовое движение, а выбирать собственное применение. Алексей видел, насколько жизнь деревни зависит от нескольких навыков, и представлял, что произойдёт, если изменить хотя бы один из них.

Пока это были слишком большие мысли для человека, которому Марен ещё напоминала завязать одежду. Именно несоразмерность и злила его. Он мог представить целую систему, но не мог без разрешения уйти к соседней улице. Алексей терпел и учился. Он рассчитывал однажды получить возможность влиять на окружающее так же уверенно, как сейчас окружающее распоряжалось им.

Годы здесь сменялись без всякой торжественности. Одна одежда становилась мала, Марен выпускала швы или находила другую. Алексей доставал до вещей, которые прежде находились слишком высоко. Мог дольше идти, увереннее говорить, удерживать тяжёлую для себя чашку одной рукой. Он заметил, что некоторые ограничения исчезают просто потому, что ребёнок растёт. Другие приходилось преодолевать отдельно. Это различие было важно: усилие не всегда ускоряло то, чему нужно было время.

К пяти годам он уже свободно передвигался по знакомой части деревни, с разрешения родителей заходил к соседям, сидел у кузницы и задавал вопросы, которые всё чаще заставляли взрослых задуматься. Последствия травмы остались в их памяти сильнее, чем в его теле. Марен ещё долго останавливалась, когда видела возле сына лошадь. Бран иногда проверял, не устал ли он, хотя прежде говорил, что мальчику полезно больше ходить.

Сам Алексей обнаружил свой дар без красивой вспышки. На ладони осталась небольшая ссадина после обычной детской неосторожности. Он смотрел на неё, думая о том, как кожа закрывает повреждение, и вдруг почувствовал тепло. Края ссадины сошлись заметно быстрее, чем должны были. Он повторил попытку мысленно, уже осторожнее. Тепло вернулось, а вместе с ним появилось ощущение потока, прежде не замеченного в собственном теле.

Когда родители поняли, что происходит, Марен позвала человека, который умел разбираться в таких проявлениях. Алексей услышал знакомые теперь слова: Свет, исцеление. Он старался сохранять вид заинтересованного ребёнка, хотя внутри торопливо складывал наблюдения. Возможность управлять живой тканью касалась того, что он действительно изучал. Впервые после пробуждения прошлые знания получили предмет, к которому можно было приложить их прямо здесь.

Ему показали простейший приём контроля маны и предупредили, что нельзя расходовать силы без меры. Алексей выслушал всё очень внимательно. Он не хотел превращать первое открытие в очередную ошибку, совершённую от нетерпения. Его интересовала разница между тем, что говорили о лечении, и тем, что он почувствовал сам. Когда он направлял тепло в собственную ладонь, отклик приходил почти сразу. При попытке вывести силу наружу всё становилось труднее.

Вечером он лежал на своей кровати и смотрел на тёмные балки. Марен спала рядом; из кузницы доносились редкие удары. Бран опять задержался с работой. На стене едва светился кристалл. Алексей поднял руку, разглядел пальцы в тусклом свете и осторожно вызвал знакомое тепло. Оно прошлось под кожей и исчезло, когда он отвлёкся на звук молота.

Почти два года он главным образом смотрел, слушал и ждал, пока тело позволит больше. Теперь появилась возможность действовать иначе. Пока он не знал, насколько далеко можно зайти, где заканчивается лечение и начинается вмешательство, сколько ошибок выдержит его организм.