Россия намерена использовать Маньчжурию как плацдарм, чтобы оккупировать Корейский полуостров и превратить его в военную базу!

Разумеется, отчаянное послание корейского императора легло прямиком на стол британского министра иностранных дел, и сэр Эдуард Грей, рассудив, что вопрос выходит за рамки его единоличной компетенции, поспешил обсудить депешу с премьер-министром.

Впрочем, необходимость обсуждения вовсе не означала, будто Великобритания горит желанием ввязаться в корейскую авантюру.

К ним напрямую воззвал суверенный монарх, и вся дилемма сводилась к тому, как бы отфутболить его с подобающим дипломатическим изяществом.

С кислой усмешкой Грей продемонстрировал премьеру личное послание и мольбу о вооруженном вмешательстве, скрепленные печатью Коджона:

— Что скажете, господин премьер-министр?

— Боже правый… Словно нам мало собственных забот, так теперь на нашу голову свалилась еще и эта бессмыслица, — премьер-министр Британской империи Генри Кэмпбелл-Баннерман раздосадованно цокнул языком, насупив брови.

— Имеются ли твердые подтверждения, что русские действительно собираются сделать из полуострова военную базу?

— Разве сразу после завершения Русско-японской войны наша разведка не докладывала о планах Петербурга аннексировать Корею и развернуть там свои гарнизоны? Тогда, при кабинете консерваторов, мы сумели решительно вмешаться и осадить их аппетиты.

— И вы предлагаете повторить этот демарш?

— Ни в коем случае. Насколько мне удалось выяснить, сейчас Россия бросила все силы на подъем Маньчжурии. Они действительно намерены связать полуостров железной дорогой и привлекать оттуда рабочие руки, однако о прямой аннексии речи, судя по всему, не идет.

Расширение зоны влияния — естественное право победителя, и Лондон не имел принципиальных возражений против того, чтобы Корея попала в русскую орбиту.

Конечно, вознамерься Россия навязать Сеулу жесткий колониальный статус или вовсе лишить его внешнеполитической правосубъектности — дело приняло бы иной оборот.

Но раз русские не заходили столь далеко, Британской империи не было никакого резона вставать на дыбы.

— Ключевой вопрос — в чем заключаются подлинные намерения Петербурга, — резюмировал Кэмпбелл-Баннерман.

Грей коротко кивнул:

— Здесь пока много неясного. Но несомненно одно: теперь, когда Япония выбита из большой игры, вмешательство на Корейском полуострове сопряжено с непомерным риском.

— Справедливо. В обозримом будущем от японцев не будет ни малейшего проку.

В минувшей войне Японию разгромили настолько сокрушительно, что страна балансировала на грани полного разорения.

Львиная доля императорского флота покоилась на морском дне, а о выплате астрономических военных долгов Токио не смел даже заикаться.

Целое поколение, как минимум добрые четверть века, побежденные будут заняты тем, чтобы просто не протянуть ноги.

Мысль о том, чтобы на скорую руку реанимировать этот труп и вновь использовать его как цепного пса против России, была химерой с самого начала.

— К тому же, выражаясь прямо: какую бы эскадру Россия ни стянула на Дальний Восток, сможет ли она хотя бы на пушечный выстрел подойти к Индии?

Оценка отдавала самоуверенностью, но в ней крылась неоспоримая правда, и премьер-министр неспешно закивал.

Причиной тому был «Дредноут» — стальной монстр из монстров, спустившийся со стапелей в этом самом году и в одночасье превративший в груду устаревшего хлама все броненосцы мира.

Ни один корабль на планете не мог и помыслить о том, чтобы бросить вызов «Дредноуту».

Этот колосс перевернул правила игры, наглядно напомнив всему свету: владычица морей — по-прежнему Британия, и соперничать с ней на океанских просторах бессмысленно.

— Опасаться нам стоит лишь того, что русские перевалят через горные хребты по суше. На море нам бояться нечего.

— … Вот именно. А если мы желаем обуздать Германию, нам жизненно необходимо снять напряженность в отношениях с Петербургом.

Либеральный кабинет министров видел главную угрозу в Берлине, а вовсе не в России.

Если Британия стремилась сомкнуть кольцо Антанты вокруг кайзеровской Германии плечом к плечу с Францией и Россией, ссориться с царем из-за далекой Кореи было бы верхом безумия.

Трудность заключалась лишь в том, чтобы точно прощупать замыслы царского двора.

— Потребуется время, чтобы прощупать намерения русских, — пробормотал Кэмпбелл-Баннерман.

Едва эти слова сорвались с губ премьера, как в дверь деликатно постучали, и из приемной донесся голос секретаря:

— Господин премьер-министр, срочное послание из Российского посольства.

— От русских? Уже?!

— Так точно, сэр. Касательно Корейской империи.

Брови Кэмпбелла-Баннермана взметнулись вверх.

Они едва успели ознакомиться с криком о помощи Коджона — а Петербург уже прислал официальную ноту со своей позицией?!

Премьер торопливо принял конверт, развернул гербовую бумагу, и по мере чтения выражение его лица становилось все более ошеломленным.

— … Вот так дела.

— Что там, сэр?

— Взгляните сами.

Текст депеши, переданной Грею, был чеканен и предельно ясен.

Если Британская империя не станет вмешиваться в этот инцидент, Россия явит благородство и закроет глаза на безрассудную выходку сеульского двора.

Петербург ограничится лишь разумной компенсацией в виде привлечения корейских рабочих к освоению Маньчжурии — и ни пенни сверх того.

В письме содержалось твердое заверение: Россия не рассматривает ни аннексию Кореи, ни лишение ее дипломатической правосубъектности.

— … Они словно читали наши мысли.

Искреннее нежелание Британии соваться в корейскую трясину.

И та невидимая черта, до которой Лондон готов был терпеть усиление русских, но за которой молчать бы не стал, — послание царя легло с ювелирной точностью ровно по краю этой границы, не переступив ее ни на дюйм.

У британского кабинета не находилось ни единого повода для отказа.

Оставалось лишь одно, чего Кэмпбелл-Баннерман решительно не мог постичь:

— Сэр Эдуард, с каких это пор русская дипломатия стала настолько филигранно виртуозной?

Россия… ведущая столь тонкую внешнеполитическую игру?!

Премьер издал сухой смешок, опуская депешу на стол.

Затем, словно его осенило, он повернулся к министру:

— Постойте. Если вспомнить… До меня доходили странные слухи, циркулирующие в Петербурге в последнее время. До вас они долетали, господин министр?

— Долетали, сэр. Толки о том, будто Николай II все эти годы таил недюжинные таланты и попросту валял дурака.

— Именно. И как вы к этому относитесь?

— Когда депеша легла мне на стол в первый раз, я счел ее нелепой уткой. Вздор казался слишком вопиющим, поэтому я велел перепроверить все данные заново.

Премьер не стал упрекать подчиненного.

Окажись он на месте Грея, отдал бы точно такое же распоряжение.

Все эти годы правления Николая II, прославившегося феноменальной нерешительностью и слабоволием, якобы были лишь искусной комедией?!

Подобное звучало чересчур дико даже для шутки в джентльменском клубе.

Однако от лежавшего перед ним документа у премьера шла кругом голова.

Кто же тогда составил это послание, проницательно читавшее мысли Лондона словно раскрытую книгу и предложившее безупречный компромисс в идеальный момент?

Конечно, личная подпись Николая II на бумаге вовсе не гарантировала, что он начертал ее собственноручно, вот только Кэмпбелл-Баннерман при всем желании не мог припомнить ни одного серого кардинала в Петербурге, способного вертеть царем.

Будь у русских сановник масштаба германского Бисмарка — все встало бы на свои места, но ведь такой фигуры в России не водилось!

— Может, Витте?

— Исключено. Его вернули из опалы буквально на днях, сроки не сходятся.

Выходило, существовала немалая вероятность того, что за демаршем стоял личный расчет Николая II, — и от этой догадки у британского премьера мороз пробегал по коже.

— … Сэр Эдуард.

— Слушаю, премьер-министр.

— Предположим. Чисто гипотетически… — Кэмпбелл-Баннерман прижал пальцы к виску и глухо произнес: — Если Николай II действительно все это время таил гениальный ум… как, черт побери, нам теперь выстраивать внешнюю политику империи?!

… Перекраивать стратегию Британской империи с поправкой на то, что русский царь — гениальный расчетливый монарх?!

Перед глазами сэра Эдуарда Грея все поплыло темной пеленой.

К подобному повороту судьбы его не готовила вся предшествующая жизнь.

…

— Миша, неужели ты и вправду набросал все это сам?

Николай II раз за разом перечитывал лежавший перед ним лист, не в силах скрыть мальчишеского восторга.

Дипломатическое послание, адресованное Лондону, было составлено кристально чисто и лаконично, без единого лишнего слова.

Оно с ювелирной точностью развеивало опасения Британии, одновременно выбивая для России все необходимые преференции. Безупречно, от первой до последней точки!

— Ваше Величество мне льстит. Вы начертали общие очертания, а я лишь прописал детали.

Я вежливо поклонился, но восторг государя и не думал угасать.

Впрочем, еще сильнее царя поразило другое.

Вчитываясь в текст высочайшего утешительного манифеста, предназначенного для обнародования в Корее, Николай решительно не мог взять в толк, как его собственный одиннадцатилетний сын умудрился сочинить подобное.

Когда государь полюбопытствовал, почему письмо составлено именно так, я пояснил, что выверил каждую фразу с оглядкой на особенности конфуцианского мировоззрения корейцев.

Словно я насквозь видел потаенные струны их душ.

— Признаться, мне совершенно чужд этот образ мыслей, но, полагаю, именно так у них устроен восточный взгляд на вещи?

Манифест был полон отеческого сострадания и милостивых слов, утешающих корейский народ в невзгодах, принесенных войной.

Однако под слоем благодушной заботы таились искуснейшие крючки скрытой агитации.

В тексте не было ни единого дурного слова в адрес императора Коджона.

И тем не менее любой кореец, прочитавший этот манифест, невольно задумывался о собственном владыке.

О том, сколь бесконечно далек их собственный правитель от идеала добродетельного монарха, явленного северным царем!

— Теперь я наконец понял, к чему ты клонил.

Выставить сеульского правителя никчемным недоумком, которого презирают собственные подданные, лишив его и капли влияния.

В общих чертах государь уловил идею еще во время беседы, но не представлял, как именно ее воплотить в жизнь. Теперь же, глядя на готовый текст, он оценил всю тонкую красоту комбинации.

С улыбкой глядя на стоявшего перед ним сына, Николай находил его все более взрослым и не по годам проницательным.

— Миша, когда ты только успел столь досконально изучить это захолустное восточное царство?

— Ваше Величество вкладывает столько трудов в Маньчжурию. Мне показалось совершенно естественным для будущего руководителя сыска изучить сопредельное государство.

— Подумать только…

Сыщется ли на всем белом свете другой столь преданный и даровитый сын?

Ощущая беззаветную верность отрока, Николай II растрогался до глубины души.

Исполнять задуманное без лишних напоминаний, да еще и действовать исключительно ради блага родителя…

Так или иначе, и с Лондоном, и с Сеулом вопрос был улажен блестяще.

Оставалось лишь форсировать подъем Маньчжурии, попутно затягивая шелковую петлю на шее Кореи.

С упоением наблюдая, как дела идут как по маслу, Николай II окончательно утвердился в своем решении: столь одаренный и благонравный сын заслуживает подобающего высокого места под солнцем!

Пока на Дальнем Востоке бушевали страсти вокруг Маньчжурии и Кореи, настал идеальный момент.

Мальчик наверняка распутает все эти хитросплетения играючи, да и разве Миша не придет в неописуемый восторг, поняв отцовский замысел?

В конце концов, он наконец-то сбросит маску бастарда из боковой ветви и будет признан полноправным членом Дома Романовых!

Конечно, возложить управление огромным краем на плечи мальчика, которому едва минуло одиннадцать лет, было ходом, выходящим за любые рамки традиций.

Именно поэтому государь заранее заготовил изящный маневр.

Спустя несколько дней заседание Государственного совета, созванное ради обсуждения дел в Маньчжурии и Корее, превратилось в сцену для ошеломительного монаршего сюрприза:

— Ввиду крайней сложности обстановки на Дальнем Востоке Нам представляется необходимым назначить лицо, кое возьмет под высочайшую руку весь означенный регион.

Едва прозвучали эти слова, сановники дружно закивали.

Освоение Маньчжурии шло полным ходом, теперь добавился корейский узел — сосредоточить всю полноту власти на восточной окраине в одних надежных руках было мерой своевременной и разумной.

— Председатель Витте ведет практическую часть, однако пост наместника Его Императорского Величества на Дальнем Востоке, обладающего высшей административной властью, до сих пор остается незанятым, не так ли?

Едва государь договорил, в головах министров всплыло одно-единственное имя.

В Российской империи подобные ключевые наместничества традиционно вверялись великим князьям августейшей крови.

А единственным великим князем, сохранившим благоволение царя, оставался великий князь Сергей Михайлович.

Если государь желал усадить в наместническое кресло члена императорской фамилии, кандидатура выглядела самоочевидной.

Министры пришли к общему согласию и замерли в ожидании высочайшего манифеста.

И тут…

— Мы намерены вверить общее попечение о Дальнем Востоке Нашему сыну.

— … Прошу прощения?

С уст государя сорвались слова, которых никто не ожидал услышать.

— В-Ваше Величество… Но ведь Его Императорское Высочество государь наследник цесаревич еще…

Даже если царь желал сохранить всю власть за собой, ставить во главе гигантского наместничества младенца, которому нет и двух лет от роду, было бы слишком вызывающе!

Однако следующие слова императора повергли залу в полнейший столбняк:

— О, Мы вовсе не об Алексее! Даже Нам понятно, что дитя еще слишком мало, не так ли?

— … Прошу прощения?!

О чем это он толкует?! Не собирается же государь поставить во главе Маньчжурии одну из великих княжон?…

— До сей поры Мы не говорили об этом открыто, однако у Нас есть еще один сын.

— В-Ваше Величество… Постойте…

«Вы слишком гоните лошадей, Ваше Величество!»

Не только министры, слыхом не слыхавшие о семейных тайнах, но и шеф охранки Сазонов, великий князь Сергей Михайлович и даже я сам онемели, уставившись на государя с отвисшими челюстями!

— Ваше… Величество? Уж не хотите ли вы сказать, что сей отрок… присутствует прямо в этом зале?!

Взоры всех собравшихся, словно повинуясь невидимому магниту, разом обратились на единственного подозрительного кандидата.

На меня.

И царь с сияющей улыбкой подтвердил:

— А вы на лету схватываете, господа!

Члены Государственного совета едва не упали в обморок прямо на ковры.

Глава 59