В точности как и предсказывали мы с Витте, Дворянский комитет объявил маньчжурское предприятие беспрецедентной угрозой.

Ни когда социалисты пытались убить государя, ни когда сотни тысяч рабочих сомкнутыми колоннами заполнили столичные проспекты, знать не испытывала столь острого ощущения надвигающейся катастрофы.

Тогда удары наносились по колоссальной государственной махине под названием Российская империя, а не по благородному сословию лично; нынешний же маневр царя, как ни крути, метил прямо в сердце дворянства.

— Это необходимо остановить. Любой ценой! Чего бы нам это ни стоило!

— Но… положа руку на сердце, как именно мы можем этому помешать?

— Неужели вы не понимаете, что произойдет в противном случае?! Если они приберут к рукам все золото Маньчжурии, царствующий дом превратится в абсолютного самодержца, наделенного подлинным, ничем не ограниченным всевластием!

Чем больше капиталов привлекал Витте во Франции, выставив маньчжурский проект в качестве приманки, тем нагляднее перед всем миром раскрывались колоссальные масштабы дремавших в тех землях богатств.

Железные дороги, продовольствие, лесные концессии, угольные копи… Даже по самым грубым прикидкам доходы исчислялись десятками миллионов рублей ежегодно.

Это сулило не просто покрытие дефицита августейшего двора: царская казна год за годом должна была пополняться десятками миллионов чистого золота.

— Если государь сожмет в одной руке охранку, а в другой Маньчжурию и начнет творить все, что ему заблагорассудится, сможем ли мы его обуздать?

— Господин министр Дурново прав. Говоря начистоту, даже если император установит откровенную личную диктатуру, у нас не останется ни единого рычага, чтобы связать ему руки.

— Как это не останется?! Неужели подданные станут безропотно сносить подобное…

Вельможи, готовые было возмутиться, прикусили языки на полуслове.

Потому что, если вдуматься, средств для мало-мальски действенного сопротивления у них действительно почти не осталось.

Всколыхнуть общественное мнение?

Когда простой люд на улицах восторженно славит государя и по собственной воле волочет революционеров в полицейские участки, какую смуту вообще можно посеять?

Попытаться сместить царя более радикальными методами?

Когда недремлющее око охранки следит за каждым их шагом, как прикажете готовить переворот?

Да и сама мысль о военном свержении монарха, который правит успешно и пользуется всенародной любовью, отдавала безумием.

— Но пока Витте буйствует словно одержимый, вмешаться в ход дел внутри страны практически невозможно, не так ли?

— Ничего не поделаешь. Если не удается перекрыть кислород здесь, придется действовать за границей.

Не вышло дома — ударим из-за рубежа.

Когда на кону стояли их собственные привилегии и карманы, изощренной логике аристократов не было равных.

— Только на сей раз мы не должны оставить ни единой улики!

Нынешний государь превратился в чудовище, способное уцепиться за малейшую оплошность и снести повинную голову с плеч.

Дать хотя бы крошечную слабину было равносильно гибели.

— Любые прямые действия для нас сейчас под строжайшим запретом. Поймите: стоит нам лишь коснуться грязи кончиками пальцев, как охранка тут же вцепится мертвой хваткой.

— Верно. Мы не должны забывать кошмар памятных слушаний.

— Тогда пошлем доверенного человека во Францию…

— Посылать наших людей тоже нельзя! Что, если вскроется, будто русские дворяне рыщут по Парижу и топят маньчжурские инвестиции? На сей раз именно это послужит поводом для расправы!

Граф Бобринский прикрыл глаза, погрузился в раздумья и негромко произнес:

— Найдем посредника. Человека, не имеющего к нам никакой прямой связи.

— И кто же подойдет на эту роль?

— В Париже ведь живет Дмитрий, не так ли?

Дмитрий Сергеевич Бобринский.

Дальний родственник из боковой ветви рода Бобринских. В свое время он служил младшим секретарем в Министерстве иностранных дел, затем вышел в отставку под предлогом нездоровья супруги и навсегда осел во Франции.

В парижских салонах его лицо примелькалось, но в Петербурге на него никто не обращал внимания, что делало его идеальным исполнителем.

Будучи представителем самого глухого колена боковой ветви, официально он не имел ровным счетом никакого отношения к Дворянскому комитету.

— И все же, граф, не слишком ли рискованно вашему родственнику лично встречаться с банкирами?

— Разумеется, лично встречаться он не станет. Мы поручим ему нанять француза.

— Справедливо. В деловых кварталах Парижа пруд пруди дельцов, именующих себя «независимыми консультантами». Стоит сунуть такому пачку франков и натравить на инвесторов — дело в шляпе.

Дурново медленно кивнул.

Замысел отличался поразительной изощренностью и осторожностью, совершенно несвойственными дворянам прежней поры.

Дворянский комитет в Петербурге лишь задаст общее направление.

Парижский связной наймет французского поверенного, а тот исподтишка проведет нужную обработку деловых кругов.

Даже начни сыск распутывать цепочку с конца, нити никогда не выведут на Комитет; а если заранее заготовить алиби и пути к отступлению, они окажутся в полной безопасности.

— Говорю на всякий случай, но даже доводы, используемые в закулисной обработке, должны оставаться строго в рамках закона.

— Само собой разумеется. Вполне достаточно подкрепить фактами такие тезисы, как «недооценка сурового маньчжурского климата» или «непрозрачность распределения прибылей в монопольном предприятии короны».

Внешне все выглядело как обычный финансово-экономический анализ; кому придет в голову назвать это преступлением?

— А что, если добавить: «Вложения, держащиеся исключительно на доверии к личности Витте, сопряжены с колоссальным риском»?

— Превосходно! Учитывая преклонные лета Витте, намек на его здоровье прозвучит весьма убедительно. Присовокупим слухи о том, будто он скрывает тяжелую хроническую болезнь.

Сухомлинов, скрестив руки на груди, негромко вставил:

— А как быть с деньгами?

— Отправлять перевод отсюда исключено.

— Пусть Дмитрий расплатится из собственных средств, а мы компенсируем расходы позже, окольными путями. Никаких официальных расписок и банковских проводок.

Все дружно закивали.

План был скроен столь ладно, что невольно возникал вопрос: веди эти господа государственные дела с подобным усердием в мирное время, посмел бы государь вообще поднять руку на дворянство?

Понимая, что дорог каждый час, заговорщики немедленно привели механизм в действие.

Указания передали Дмитрию не шифрованной депешей, а самым заурядным родственным письмом с осведомлением о здравии, а французского консультанта наняли по безупречному юридическому договору на оказание аналитических услуг.

Когда дело касалось защиты собственных карманов, дворяне проявляли чудеса расторопности.

И действительно: среди французских банкиров интерес к маньчжурским концессиям стал постепенно угасать.

Получая неофициальные депеши из Парижа, члены комитета с облегчением переводили дух:

— Взгляните! Действует!

— Этого хватит, чтобы сбить спесь с Витте и спутать ему карты.

— А тем временем мы подготовим следующий шаг. Нельзя позволять государю и Витте распоясываться и дальше.

Маньчжурия была всего лишь предлогом.

Суть этой опосредованной войны сводилась к схватке не на жизнь, а на смерть между императорским домом, стремившимся к финансовой независимости, и дворянским сословием, которое не могло этого допустить.

Кто бы ни вышел победителем, прежней структура власти в России уже не будет никогда.

…

Примерно в то самое время, когда заговорщики с упоением поздравляли друг друга с безупречно провернутым дельцем, Особый комитет по развитию Дальнего Востока и промышленному финансированию предстал перед Комитетом министров с первым докладом о проделанной работе.

Министры собрались с охотой, предвкушая отчет об успехах освоения Маньчжурии, однако первое же слово, сорвавшееся с губ Витте, повергло залу в шок.

— Ваше Величество, прежде чем перейти к ходу работ, я обязан доложить о деле чрезвычайной государственной важности.

Царь озадаченно почесал затылок с видом полнейшего неведения:

— Слушаю вас, Сергей Юльевич.

— Нами вскрыта подрывная деятельность изменнической клики, действующей во вред национальным интересам России.

— … Кх!

Несколько министров столь судорожно втянули воздух, что этот сдавленный вздох долетел даже до меня, стоявшего позади директора Сазонова с бумагами в руках.

[— Небось и в страшном сне не чаяли, что их накроют с такой скоростью?]

Еще бы. Они ведь были свято уверены, что обставили все без сучка и задоринки.

— Измена? Что вы имеете в виду? — нахмурился государь.

— До меня дошли тревожные слухи от давних французских знакомых, и в ходе разбирательства выяснилось: в финансовых кругах Парижа развернута скоординированная кампания по срыву инвестиций в Маньчжурию. Наглость этих господ перешла всякие границы, и я счел своим долгом доложить об этом Вашему Величеству.

Витте ни словом не обмолвился о том, что сведения добыты охранкой.

Он подал все так, будто узнал обо всем сам благодаря обширным личным связям во Франции.

— Лишь потому, что я нахожусь в непрерывном контакте с французскими банкирами, эту скверну удалось вывести на чистую воду. Не будь меня, никто бы и духу не почуял!

Не упустить случая похвалить себя любимого даже в столь драматичный момент — в этом весь Витте!

Выставить его на передний край было воистину блестящей идеей.

Вдоволь насладившись собственным величием, председатель извлек кипу бумаг и разложил их перед собранием:

— Расследование Особого комитета установило: некий парижский аферист целенаправленно саботировал подписку на займы под маньчжурские проекты. Запугивал инвесторов вечной мерзлотой, сеял сомнения в чистоплотности царского двора и даже распускал грязные сплетни о моем здоровье!

— Чем же продиктована столь низкая подлость? — послышался вопрос.

— Когда мы проверили, кто нанял этого прохвоста, след привел к проживающему в Париже Дмитрию Бобринскому, дальнему родственнику графа Бобринского. А когда мы распутали цепочку финансирования…

Витте намеренно выдержал театральную паузу и обвел взглядом зал.

При звуках фамилии негласного лидера Дворянского комитета воздух в зале заседаний заледенел еще сильнее.

— Нити потянулись к определенным высокопоставленным господам прямо здесь, в Санкт-Петербурге.

Шорох и гул среди министров переросли в тревожный ропот.

— Г-господин председатель! Не слишком ли поспешные выводы?!

— Поспешные? В чем же? — голос Витте вмиг стал острым, как бритва. — Систематически срывать из-за границы грандиозный государственный проект Его Величества — это не «поспешность», это государственная измена! Или вы желаете сказать, что за этим стоят какие-то иные помыслы?!

— Н-нет, я вовсе не то имел в виду… Лишь то, что прежде надлежало собрать неопровержимые улики…

— Улики? Они перед вами! Копии контракта, банковские проводки, даже стенограммы речей, произнесенных перед инвесторами. Желаете ознакомиться подробнее?!

Никто из сановников не шелохнулся.

— Я полагаю, что виновные должны быть немедленно привлечены к суду по обвинению в нанесении ущерба государственным интересам, — отчеканил Витте.

Государь молча выслушал перепалку, а затем обронил короткую фразу:

— Передать дело в Императорскую охранку для проведения дознания.

Простые, будничные слова, но лица министров в зале сделались мертвенно-бледными.

Словно сыск когда-нибудь ограничивался одной-единственной статьей!

В эту эпоху попутное дознание считалось не лазейкой в законе, а стандартной полицейской практикой.

Тряси любого чиновника посильнее — и с него посыплется труха; стоило охранке взяться за дело, как фигурантов вытряхивали наизнанку, пока наружу не вываливался целый букет преступлений.

А уж когда речь шла о государственной измене — комментарии были излишни.

Едва прозвучал высочайший указ, маховик охранки пришел в движение.

Первым взяли за жабры Дмитрия Бобринского в Париже.

Дворянский комитет, без сомнения, полагал, что дальний родственник — это хвост, который можно отсечь в любой момент, но нынешняя охранка была не той конторой, с которой проходили подобные трюки.

Из писем и конторских книг, изъятых при обыске в парижском особняке Дмитрия, связи с Петербургом посыпались одна за другой.

Зашифрованные директивы, запрятанные в слащавые родственные поздравления.

Источники средств, переводившихся со счета Дмитрия наемному аферисту.

И даже личности двух тайных курьеров, неофициально курсировавших по Петербургу, чтобы возместить Дмитрию понесенные траты.

Но и этим дело не кончилось.

В ходе возмещения средств всплыли следы махинаций с кредитами Государственного дворянского земельного банка.

Чтобы наскрести денег на подрывную операцию в Маньчжурии, они по подложным документам оформили ссуду под залог имения!

Теперь речь шла не просто об ущербе казне: к обвинению добавилось банальное мошенничество в особо крупных размерах.

Словно на белом свете вообще существовали тайные диверсионные операции, которые можно провести строго в рамках закона!

Положа руку на сердце, законы этой эпохи всегда можно было повернуть как дышло.

— Княжич, Дмитрий и оба посредника-курьера идут под суд, — доложил Яков Сазонов. — Согласно вашему с председателем Витте плану верхушку мы трогать не стали, сосредоточившись исключительно на обрубании щупалец.

— Превосходно.

Причина, по которой мы не стали брать за горло лично графа Бобринского, Дурново или Сухомлинова, была проста: свалить сановников подобного калибра одним махом по такому делу было невозможно, так что самым разумным оставалось явить показное царское милосердие, попутно начисто обрубив им руки и ноги.

Впрочем, пусть головы и уцелели, каждого из пойманных подручных ждала отправка в новоучрежденные «лагеря трудового перевоспитания», так что освежающий эффект им был гарантирован.

Труд — дело святое. Пускай вкалывают до скончания дней, выбивая дурь из башки.

— И к счастью, дворяне свято уверены, что за этой операцией стоит исключительно председатель Витте. Мы ведь всего лишь исполняли предписания Его Величества и господина председателя.

— Вот и славно. Рано или поздно правда выплывет наружу, но чем позже это произойдет, тем лучше для нас.

Сазонов с видимым удовлетворением закрыл папку:

— Продолжать негласный надзор за Дворянским комитетом?

— Не просто продолжать, а закрутить гайки еще сильнее. Нынешнее дело наглядно доказало, что измена пустила корни и за рубежом, так что разве не логично потребовать от государя очередного расширения штата?

— Истинно так. Кто бы мог подумать, что на свете сыщется столько предателей, мешающих тем, кто, подобно нам, трудится на благо Отечества?

— И не говорите. Ужас берет. Куда только катится эта страна?

Дворяне, надо отдать им должное, изо всех сил старались не оставлять следов, но пространство для маневра сжималось вокруг них буквально на глазах.

Лобовая атака провалилась, попытки саботажа внутри страны нейтрализованы, а теперь с треском накрылась и зарубежная спецоперация.

Выбор их неумолимо сужался, пока не свелся к двум путям: покориться или взбунтоваться.

Шанс, что они выберут первое, стремился к нулю, а значит, они неизбежно выберут бунт… Что ж, тем хуже для них.

Моя Императорская охранка всего лишь исполнит свой долг патриотической организации, беззаветно любящей государя императора и Россию.

Заставить людей, ни разу в жизни не занимавшихся священным трудом, вкалывать до конца дней своих — и они наверняка переродятся новыми людьми.

Разве это не поистине гуманная и патриотическая кара?

А впрочем, какая разница.

Глава 53