Время от времени в голове Троцкого всплывал один и тот же вопрос: как вообще этот «М.» умудряется предвидеть события с такой точностью?

В глубине души Лев Давидович считал себя гением, равных которому сыщется немного во всем мире.

И тем не менее кругозор «М.» был шире, а глубина анализа политической обстановки — несравнимо глубже.

Признавать это было досадно, но факты говорили сами за себя, и отмахнуться от них не получалось.

«Все дело в возрасте, не иначе».

«М.» наверняка какой-нибудь маститый профессор или почтенный ученый муж, так что у него за плечами банально больше жизненного опыта, чем у человека, еще не разменявшего четвертый десяток.

В этом отношении Троцкий умел трезво и без иллюзий оценивать собственные границы.

«Будь у меня за плечами еще десяток лет закалки…»

Разве не поэтому «М.» с самого начала возлагал на него главные надежды революции?

Наделенный исключительным умом, Троцкий выстроил стройную гипотезу: почему «М.» никогда не выходит на авансцену лично, а вместо этого ищет контакта с молодыми вожаками вроде него самого и Ленина?

Сопоставив это с колоссальным политическим чутьем таинственного наставника, разгадать причину оказалось нетрудно:

«Он старше меня на целое поколение… Нет, скорее даже на два».

Завершив умозаключения, Троцкий с соблюдением строжайшей конспирации двинулся в путь.

Явка, названная отцом Гапоном, располагалась в неказистом доходном доме на глухой окраине Петербурга.

В воздухе стоял привычный сырой дух конспиративных квартир, столь знакомый революционерам, однако общая атмосфера разительно отличалась.

У входа дежурил Гапон, а за его спиной виднелась единственная запертая дверь.

— «М.» внутри.

— Могу ли я… увидеть его лично?

— Исключено. Личность «М.» ни при каких обстоятельствах не подлежит раскрытию. Беседа пойдет через закрытую дверь: я буду передавать ваши записки из рук в руки.

Взгляд Троцкого невольно приковала глухая деревянная створка.

Подумать только: человек, чье имя не давало ему покоя столько бессонных ночей, сейчас сидит прямо за этой преградой!

— Надеюсь, вы не станете совершать глупостей вроде попыток подсмотреть в щелку?

— Разумеется, нет. В конце концов, на бумаге или на словах, из беседы о человеке узнаешь куда больше. Разглядывать лицо вовсе не обязательно.

Ответ прозвучал веско, с достоинством, но без дешевого бахвальства.

Наблюдательность Троцкого действительно не уступала его непомерной гордости.

Гапон кивнул и постучал. Сквозь щель под дверью выскользнул листок бумаги.

[Рад нашей встрече. Прошу великодушно извинить за то, что не могу предстать перед вами лично.]

Почерк был неразборчивым, нарочито небрежным, однако за этими строчками сквозил на удивление сдержанный и вежливый тон.

Троцкий согласно кивнул и поспешно заговорил:

— Для меня великая честь говорить с вами. Я — Троцкий.

Напустив на себя маску невозмутимости, он зорко следил за священником, сновавшим взад и вперед с записками.

Особое внимание привлекала манера поведения Гапона: глубочайшее, благоговейное почтение.

Так не держатся с партийным товарищем по борьбе — так склоняют голову лишь перед высшим авторитетом. А коль скоро Гапон носил священнический сан, напрашивался очевидный вывод: «М.» принадлежит к духовному миру.

Высокопоставленный сановник, вхожий в царские покои, перед которым Гапон благоговеет как перед святым…

Доказательств не было, но контуры мозаики складывались пугающе четко.

— Товарищ «М.», спрошу начистоту.

Троцкий первым перешел к главному:

— После безумных выходок эсеров и царских реформ революция, о которой мы грезили, стала фактически невозможной. Я и сам вынужден это признать.

[Согласен.]

— Но позвольте спросить: почему вы допустили проведение царских реформ? С вашей проницательностью вы наверняка могли сорвать их!

После секундного молчания Гапон с уважением принял очередную записку и передал ее гостю.

[Вы хотите сказать, что ради торжества революции мне следовало подтолкнуть царя к еще более жестокому угнетению рабочих?]

Троцкий на мгновение онемел.

[Вам нужна революция ради блага народа России или же революция ради самого процесса бунта?]

Троцкий долго переваривал эти строки, затем тяжело выдохнул и склонил голову:

— … Неудачное выражение. Прошу вычеркнуть его из памяти.

Говорить о революции имело смысл лишь ради спасения страны; превращать ее в самоцель — значило ставить телегу впереди лошади.

А уж морить рабочих голодом ради призрачного восстания…

Сам факт того, что подобная мысль сорвалась с его уст, наглядно демонстрировал, в какой глухой угол загнали подполье.

[Это не оговорка, а честный вопрос, прекрасно передающий ваше нынешнее отчаяние. Но мой ответ неизменен: революция, которой не желает народ, не имеет права на жизнь. Если путь восстания снизу закрыт, надлежит искать иную дорогу.]

Троцкий вскинул подбородок:

— Та самая «революция сверху», о которой вы писали в письме… Поведайте о ней.

Он смутно догадывался, о чем речь, но все еще не понимал, как претворить подобное в жизнь.

К счастью, «М.» не стал ходить вокруг да около и сразу перешел к сути:

[Я взращиваю юный побег. Семя, впитавшее дух революции, которое поднимется на самую вершину государственной власти.]

Глаза Троцкого прищурились:

«Юный побег… Он говорит о ребенке? В буквальном смысле?»

[Мальчику едва исполнилось десять лет. Но среди всех дарований, что мне довелось встречать, я не видел никого, кто подавал бы столь великие надежды.]

Значит, действительно ребенок!

Если «М.» наставлял его с малых лет, идеалы свободы впечатались в саму плоть и кровь мальчугана.

Но поднять это дитя на вершину власти?!

— Неужели… он связан с царствующим домом?!

Ответ пришел мгновенно и был предельно краток:

[На этот вопрос я ответить не вправе. Скажу лишь одно: будь этот путь неосуществим, я не положил бы на него половину собственной жизни.]

«Половину жизни…»

Эта фраза окончательно подтвердила гипотезу Троцкого.

Положить полжизни — значит, «М.» никак не меньше пятидесяти с лишним, а то и все шестьдесят с гаком!

А раз он готовит десятилетнего преемника, значит, самому старцу осталось совсем недолго стоять у руля.

«М.» мостил дорогу не для своего века, а для грядущего поколения.

— Чего же вы ждете от меня?

[Троцкий, я требую от вас исполнения трех условий.]

Затаив дыхание, Лев Давидович пробежал глазами строки очередного листка:

[Первое: собрать разрозненные революционные силы под единое знамя.

Второе: под фальшивым паспортом, который я вам предоставлю, внедриться в Заграничную агентуру охранки в качестве двойного агента. Лишь вы способны держать руку на пульсе подполья и не позволять ему скатываться в бездумный террор.]

Брови Троцкого нервно дрогнули.

Пойти на службу в охранку?!

История знала примеры, когда революционеры становились тайными осведомителями полиции, но ведь это неминуемо потребует арестовывать собственных товарищей по борьбе!

[Третье: если какая-либо фракция начнет бесчинствовать подобно эсерам — немедленно уничтожать ее на корню. Повторись покушение на царя еще раз — и делу революции настанет окончательный и бесповоротный конец.]

Против последней мысли возразить было нечего.

Она была чистой правдой.

— Поступив в охранку… мне волей-неволей придется сдавать своих.

[Я не требую предавать товарищей. Я призываю отсекать тех безумцев, кто губит революцию.]

Выбор был не из легких.

Разумеется, ученик, взращенный «М.» с малых лет, никогда не изменит идеалам революции.

Вопрос заключался в том, что будет дальше… И в голове Троцкого мгновенно родился холодный расчет.

«М.» — старик на закате дней.

Его воспитанник — всего лишь десятилетний мальчишка.

Что произойдет, когда «М.» сойдет со сцены?

Уж справиться с юнцом для него, опытного трибуна, не составит ни малейшего труда!

«Унаследовать колоссальное влияние "М.", но реальную власть над процессом держать в своих руках! Чем не идеальный план?»

Это не подчинение.

В конечном счете именно он поведет революцию за собой!

— … Хорошо. Я принимаю ваши условия.

Собрать в кулак расколотых большевиков, меньшевиков и прочие течения и повести их под одним знаменем.

А тех безумцев, что встанут поперек дороги, безжалостно раздавить кулаком охранки!

«Я смогу. Мне это по плечу!»

Приняв предложение таинственного старца, Троцкий получил новые конспиративные документы и занял пост начальника агентурного отдела в Заграничной агентуре охранки.

…

Выпроводив Троцкого, я покинул потайную комнату через подземный лаз, вышел в соседнем переулке и под прикрытием Гапона скользнул в карету.

— Простите за хлопоты, отче.

— Полноте, молодой господин, какие хлопоты!

— Троцкий благополучно добрался?

— Да. Хотя по лицу видно: он уже вертит в голове собственные расчеты. Не выйдет ли боком?

Чутье священника не подвело, но беспокоиться было не о чем.

Троцкий был бесспорным гением, но корень его гения подтачивало ненасытное самолюбование.

Он умел признать превосходство великого авторитета, но был органически не способен вечно плясать под чужую дудку.

[— Именно поэтому он нам так чертовски удобен.]

Вот именно.

Поверив, что «М.» — дряхлеющий старец, Троцкий наверняка уже мысленно возложил лавровый венец на собственную голову.

Он был свято уверен, что, когда дуб по имени «М.» отойдет в сторону, прибрать к рукам юного преемника будет легким делом.

Таков уж был Лев Давидович.

[— А если Троцкий со временем прознает правду?]

Пока имена «М.» и Михаила разделяет глухая стена конспирации, он ни о чем не догадается.

А когда придет пора, человека по имени «М.», скорее всего, уже попросту не будет на этом свете.

Пока мы мысленно спорили с Сонджуном, наблюдая за мелькавшими пейзажами предместий, Гапон осторожно подал голос:

— Молодой господин, позвольте спросить лишь об одном.

— Слушаю вас, отче.

— Вы приказали Троцкому обуздать боевиков… Вы стремитесь исключить саму возможность покушения на Государя в зародыше?

— Именно так.

Зная тайну моего рождения, священник смутно догадывался о главных мотивах.

[— Еще бы: погибни Николай II — и весь грандиозный план летит псу под хвост.]

Этого нельзя было допустить ни в коем случае.

Цареубийство — единственная фатальная переменная, способная перечеркнуть все мои труды в одно мгновение.

Каким бы бдительным ни было око охранки, если пара фанатиков-смертников пойдет на таран, стопроцентной гарантии защиты не даст никто.

Вероятность можно свести к минимуму, но она никогда не станет равной нулю.

Случись непоправимое — и я в тот же миг превращусь в заурядного сироту из угасшей княжеской ветви, и моей власти настанет конец.

Но держа в руках Троцкого, эту переменную можно обуздать.

Стянуть воедино революционные ячейки, не давать им скатываться в бессмысленный террор и направлять их энергию туда, куда нужно мне.

[— А позже ты их руками под революционным соусом уберешь всех, кто встанет меж тобой и престолом.]

Разве не справедливее назвать это очищением, а не чисткой?

[— Да уж, тело мне досталось — чистый джекпот, ни дать ни взять.]

Да это у меня мозги работают так из-за того, что ко мне прицепился столь прагматичный гость из XXI века!

Экипаж замер у парадного крыльца Александровского дворца.

Пожелав отцу Гапону доброго пути, я вошел в вестибюль, где меня тотчас встретил дежурный камердинер:

— Молодой господин, Государыня Императрица просила вас непременно явиться к семейному ужину.

— Благодарю, иду.

В малой столовой все уже были в сборе.

Государь с императрицей во главе стола, Ольга с Татьяной рядышком, пустое кресло подле Марии, а крошка Анастасия — на коленях у няни, увлеченно стучит десертной ложкой.

Даже Алеша сладко посапывал в шелковой колыбели: семейный круг во всей полноте.

— Миша! Сюда, садись скорее!

— А вот и наш Мишенька пришел. Удачно ли управился с благотворительными делами?

Едва я опустился на стул подле Марии, государыня расцвела теплой материнской улыбкой:

— Как же давно мы не собирались вот так, всей нашей семьей, правда?

Царь озадаченно почесал затылок:

— … Полно, Санни, мы ведь и на прошлой неделе ужинали все вместе?

Вместо ответа царица выразительно покосилась на меня и с укоризной посмотрела на мужа.

«На прошлой неделе с нами не было Миши!» — без слов читалось в ее взгляде.

Поняв немой упрек супруги, Николай благодушно заулыбался:

— А-а… Понял, понял! Да, и впрямь давно.

Фраза прозвучала мимоходом, но в голосе государя дрогнуло неподдельное тепло.

Ведь эта гордая женщина только что вслух признала: их семья полна лишь тогда, когда за столом сидит внебрачный сын ее мужа!

Девочки не уловили скрытого смысла переглядок родителей, но по-прежнему весело щебетали, наперебой обращаясь ко мне:

— Миша, мне задали такие трудные упражнения по французскому! Ты не поможешь мне потом?

Старшая, Ольга, просила о помощи с уроками.

— Французский? Что именно не получается?

— Сослагательное наклонение такое путаное! Сколько учительница ни объясняет, у меня все из головы вылетает…

— После ужина глянем вместе. Я разложу все по полочкам.

— Я так и знала! Миша самый умный!

Татьяна и Мария, видимо, так прониклись детективной игрой, что принялись осыпать меня советами прямо за супом:

— Братец Миша, а нарисуй еще карточек! Добавь вокзал, а то конюшня уже надоела!

— И новые профессии нужны! Давайте присяжного поверенного нарисуем!

— Братик, сестренка, я тоже хочу! И меня возьмите!

Завидя всеобщее оживление, Анастасия замахала ложкой и звонко закричала на всю залу.

Влезать в разговор взрослых, не понимая ни слова, — неизбывная черта всех младших детей на свете.

Хотя со счастливым рождением Алексея статус младшенькой она формально утратила.

— Настенька, ты ведь и читать-то толком не умеешь!

— Умею! Умею!

— Ладно, ладно. Вот подучишься грамоте — и примем в команду.

Должно быть, от звонкого смеха спавший в колыбели Алексей проснулся и жалобно захныкал.

Прежде чем царица успела встать, Ольга поднялась со стула и бросилась к брату:

— Тише, тише, маленький… Сестренка здесь, все хорошо…

То, с какой заботой десятилетняя девочка подхватила младенца и принялась укачивать его, выдавало в ней чуткую старшую сестру.

Поразительное зрелище: сама еще ребенок, а печется о малыше не хуже взрослой няньки.

Младенец на руках Ольги мало-помалу притих, и государыня с облегчением улыбнулась:

— Какое счастье, что Оленька так бережет Алешу.

Крохотный кулачок Алексея крепко вцепился в ткань сестринского платья и не разжимался.

Я молча смотрел на эту картину.

Алеша родился с высоким титулом Государя Наследника Цесаревича, но при нынешнем уровне медицины рубеж в тридцать лет для него был почти недосягаем.

Младшие сестры выросли взаперти в золотой клетке, в абсолютном неведении о жестокости внешнего мира, и эта их невинность внушала щемящую тревогу.

Как ни крути, защитить их всех не под силу никому, кроме меня.

Построить мир, в котором мой несчастный брат, страдающий гемофилией, сможет дожить и до сорока, и до пятидесяти лет.

Сделать так, чтобы эти простодушные, чистые девочки прожили долгую, безмятежную и счастливую жизнь.

И ради этого — взять в свои руки управление этой бескрайней страной.

Я пущу в ход любые средства, какие только существуют.

Охранку, революционеров, саму государственную машину России.

Все они — лишь инструменты для достижения цели.

Ведь эта страна сможет обрести стабильность и силу лишь под моим началом.

Глава 46