В 1905 году Россию даже из чистой вежливости никто не назвал бы местом, пригодным для жизни простого человека.

На словах она провозглашала себя капиталистическим государством наравне с прочими европейскими державами, однако в корне отличалась от той же Британии или Франции, где власть имущие хотя бы научились делать вид, будто их заботит положение фабричного люда.

Рабочий день длился от десяти часов в лучшем случае до двенадцати — в худшем.

Базового заработка едва хватало на хлеб, но заводчики все равно с маниакальным упорством урезали даже эти крохи.

Кашлянул у станка или опоздал хотя бы на секунду — получи штраф в треть месячного оклада.

Порой владельцы предприятий, ссылаясь на трудные времена, и вовсе выдавали жалованье не наличными деньгами, а заводскими талонами.

Ни одна страна не докатывается до революции без веских на то причин.

Российское дворянство, само собой, даже мысли не допускало, что в таком порядке вещей кроется хоть какая-то несправедливость.

— Что, не нравится? Проваливай! За забором полно тех, кто встанет на твое место.

Чего в России водилось с избытком, так это рабочей силы. Этому мужичью радоваться бы самой возможности заработать на хлеб, а они смеют выть о каких-то правах и человеческих условиях?

Во всем виноваты смутьяны-социалисты, одурманившие фабричных своими зловредными бреднями.

А если рабочие заявят, что с них хватит, и выйдут на демонстрацию?

Вздернуть нескольких на виселице для острастки, а коли и это не вразумит — пуля живо успокоит остальных. В чем вообще вопрос?

Однако людские обиды, которые затыкают силой, вместо того чтобы разрешать противоречия, рано или поздно неизбежно прорывают плотину.

Пусть в Русско-японской войне и была одержана победа, а клика, застилавшая царю глаза и уши, пошла ко дну, в бесправном положении русских рабочих не изменилось ровным счетом ничего.

Сколько бы народ ни накачивали дурманом ура-патриотизма, чтобы удержать на ногах, человеческое терпение не безгранично.

— Разве мы требуем чего-то несусветного? Просто дайте нам работать по восемь часов в день. Христа ради!

— Если уж заставляете работать сверхурочно, платите по совести! Суете грошовые талоны, которые нигде не берут, и что, скажите на милость, нам с ними делать?!

— Государь… Батюшка-государь непременно услышит о наших муках!

Как ни поразительно, русский народ проявлял редкостную покорность, искренне благоговея перед своим императором и уповая на него с беззаветной верой.

Правящий царь Николай II сумел привести империю к победе в Русско-японской войне, и в сердцах теплилась надежда: уж с его-то выдающейся государственной мудростью он непременно внемлет чаяниям подданных.

И ровно в этот миг грянул взрыв.

По рукам пошли документы, во всех грязных подробностях раскрывавшие казнокрадство московского генерал-губернатора, великого князя Сергея Александровича.

Откуда они взялись — оставалось загадкой.

Но изложенные факты оказались настолько точными и въедливыми, что заподозрить подлог не мог никто.

— Московский генерал-губернатор Сергей Александрович брал отступные у фабрикантов за то, чтобы освобождать их предприятия от проверок условий труда!

— Говорят, деньги Святейшего Синода, выделенные на миссионерские труды Православной церкви, утекли прямиком в тайную кубышку генерал-губернатора!

Но сильнее всего сердца фабричных обожгла ведомость прошений.

Челобитных от рабочих, поступивших в Московское генерал-губернаторство: всего сорок семь.

Получивших ход: ноль.

Часть бумаг обнаружили в кладовых генерал-губернаторской канцелярии — нераспечатанными.

— Сорок семь раз! Мы взывали к нему сорок семь раз, а он ни единой строчки не прочел?!

— И пока мы мерли с голоду, этот так называемый генерал-губернатор греб взятки от заводчиков!

— Московский генерал-губернатор Сергей Александрович, держи ответ перед людьми!

Словно назло, по городу вновь эхом прокатилась весть о том, что его старший брат, великий князь Алексей Александрович, разорванный на куски боевиками-социалистами, украл тридцать миллионов рублей.

Старший брат растаскивал флотскую казну на драгоценности для любовницы, за что и взлетел на воздух, а младший обирал бюджет Московского генерал-губернаторства и спускал челобитные мастеровых в помойное ведро?!

Дурная слава братьев-казнокрадов великокняжеского рода, не знавшая равных во всей России, вмиг накрыла Москву душной волной гнева.

Вслед за Путиловским заводом в Москве одно за другим вставали предприятия, и рабочий люд многотысячным потоком хлынул на мостовые.

Когда дело зашло так далеко, царь принял беспрецедентное решение: временно отстранил Сергея Александровича от должности генерал-губернатора Москвы и изъявил готовность выслушать требования рабочих.

По справедливости, на этом пожар должен был утихнуть.

Пусть это и не была полная отставка, но сам государь пообещал прислушаться к голосу народа.

Однако сразу же после падения Сергея Александровича — будто только этого и дожидаясь — в Петербурге, Одессе, Баку и во всех остальных крупных промышленных центрах России залпом выплеснулись разоблачительные материалы на других великих князей.

— Доказательства того, что на казенном патронном заводе гвардии под началом Владимира Александровича часть причитающегося рабочим жалованья попросту испарилась —

— Отчет о том, как на судостроительной верфи, к которой приложил руку великий князь Кирилл Владимирович, половину заработка мастеров списали под предлогом расходов на оборудование —

— Улики, свидетельствующие о том, что Николай Николаевич щедро раздавал куски из военного бюджета дальневосточной армии офицерам собственной клики —

Глядя, как казнокрадство обнажается слой за слоем, точно луковая шелуха, даже малое дитя поняло бы, что происходит.

Почему рабочие державы, уступающей лишь Британии, страны, шествовавшей от триумфа к триумфу на полях сражений, пухнут от голода?

Ответ оказался до боли прост.

Потому что засевшие на самом верху воры ненасытно пожирали долю, заработанную чужим потом и кровью.

— Ах вы, твари бессовестные!

— Царь-батюшка, заступись, умоляем тебя!

— Дайте нам жить по-человечески! По-людски, больше ничего не просим!

Вслед за Москвой заполыхал Петербург, следом Одесса, затем Баку — забастовка накатывала на забастовку, и ряды манифестантов росли с пугающей быстротой.

Ситуация окончательно переросла рамки чьего-либо контроля.

…

— Ваше Величество, в крупнейших промышленных центрах — Москве, Петербурге, Одессе, Баку и ряде других городов — синхронно вспыхнули масштабные стачки. Число бастующих рабочих оценивается от двухсот до трехсот тысяч человек.

Едва начальник отделения Яков закончил доклад, лицо царя стало белым как полотно.

— Ч-что все это значит?! Мы ведь вышли победителями из войны, с чего вдруг такое безумие…

— Ваше Величество, нет ни малейшего повода для тревоги.

Я напустил на себя самый беспечный вид и лучезарно улыбнулся, чтобы вернуть растерянному монарху душевное спокойствие.

— Хм? Такое творится, как же мне не беспокоиться…

— Размах кажется устрашающим, но происходящее целиком под контролем нашей охранки. Не так ли, начальник отделения?

Глаза царя полезли на лоб.

— Под контролем? Когда на улицах триста тысяч человек?!

— Именно так. Помните, я докладывал вам прежде? Отец Гапон, радетель бедняков. Этот батюшка держит верхушку рабочего союза в ежовых рукавицах.

Строго говоря, я сам подлил масла в огонь, слив социалистам под литерой «М.» весь компромат на великих князей до последнего клочка, но об этой подробности государю знать не требовалось.

Главное — убедить нашего дорогого Ника, что перед ним разыгрывается спектакль по заранее расписанным ролям.

— Отец Гапон пользуется безоговорочным авторитетом среди рабочих и направляет шествие в безопасное русло. Он следит, чтобы волнения не переросли в насилие и свелись исключительно к скромным просьбам об улучшении условий труда.

Напряжение постепенно сходило с лица Николая, уступая место пониманию.

— Стало быть… манифестацию с самого начала устроили так, чтобы исключить любую опасность?

— Совершенно верно. Гнев рабочих, разумеется, подлинный: им приходится нелегко. Мы лишь направляем этот напор, чтобы народное недовольство не вильнуло в дурную сторону.

— Ха-ха-ха, и то верно. Коли подданные бедствуют, выслушать их беды — тоже царский долг.

«Едва решил, что бояться нечего, как спесь тут же вернулась на место».

Пусть потешится.

Царю нужно оседлать эту волну самодовольства, чтобы с готовностью выйти на сцену главным героем задуманной пьесы.

— Так что же мне надлежит сделать?

— Мы обо всем позаботились. Вашему Величеству достаточно лишь объявить, что вы внемлете чаяниям обиженных рабочих. Одну-единственную фразу, ничего больше.

— Право? И это все?

— Да. Затем наши люди примут их прошение в заранее очерченных границах и уладят частные вопросы, а рабочие вознесут благодарение царю-батюшке и с миром разойдутся по домам.

Царь задумчиво погладил подбородок и пробормотал:

— И все же… предстать перед простым народом лично — это как-то…

— Ваше Величество, вам вовсе не придется встречаться с ними лицом к лицу.

Я добавил в голос веса:

— Достаточно лишь взглянуть на них с безопасного расстояния и явить свое августейшее величие. И тогда забастовка сотен тысяч рабочих, всколыхнувшая всю Россию, утихнет по одному вашему слову, будто по волшебству. Представьте, какое это будет зрелище!

Николай II на миг заколебался, затем прикрыл глаза и кивнул.

Сотни тысяч людей, замирающие от одного царского слова, а затем оглашающие воздух восторженными славословиями…

Николай II, уже познавший опьяняющий вкус всенародного триумфа после Русско-японской войны, не сумел сдержать самодовольной улыбки.

— Каждый подданный в этой стране вновь осознает: единственный, кто хранит нас — это Ваше Величество, отец всего народа… Вот о чем они будут думать.

— Да… да! Когда ты так говоришь, мой долг совершенно ясен!

Человек, еще десять секунд назад малодушно мявшийся при мысли о выходе к народу, теперь с царственным величием на лице повернулся к начальнику отделения Якову:

— Начальник отделения!

— Слушаю, Ваше Величество.

— С этой самой минуты и до тех пор, пока я лично не сделаю шаг вперед, открывать огонь по рабочим или пытаться разогнать их силой строжайше запрещаю. Такова моя монаршая воля — немедленно передайте ее гвардии.

— Слушаюсь!

Слышали? С этой секунды любой, кто отдаст приказ стрелять или пойдет на силовой разгон, станет никем иным, как изменником, нарушившим высочайший указ.

Разумеется, смысл этого запрета на стрельбу внешний мир воспримет с са-а-амой крошечной оговоркой, но день, когда царь об этом проведает, не наступит никогда.

Едва начальник отделения Яков поклонился и покинул покой, царь снова обратился ко мне:

— В таком случае, Миша, когда мне явиться перед народом?

— Двадцать второго января. По юлианскому календарю это девятое января, воскресенье.

— Воскресенье… Стало быть, у рабочих к тому же выходной?

— Именно. Они отстоят службу в храмах и пойдут подавать челобитную с портретами государя в руках. В них не будет ни капли от вооруженного сброда, так что извольте ни о чем не тревожиться.

«Кровавая бойня, случившаяся в воскресенье, — оттого и прозвали Кровавым воскресеньем. Уж больно прямолинейно».

На этот раз события, пожалуй, запомнятся под схожим названием.

Вот только прольется в тот день не кровь рабочих, а кровь предателей.

…

Государь превратил охранку в свою личную спецслужбу, однако по всей России оставалось немало осведомителей, никак ей не подчинявшихся.

У великих князей тоже имелись собственные доносчики, пристроенные при дворе.

Кто вообще взялся бы сосчитать, сколько слуг в царских покоях кормились из щедрой руки великого князя Владимира Александровича?

Вот только донесения, выносимые этой челядью, неизбежно проходили через чужие уста и уши, превращаясь в удобную полуправду.

— Насколько мне доложили, Его Величество так перепугался огромной толпы рабочих, что наотрез запретил пускать в ход силу.

— Выходит, струсил?

— Похоже на то. В зале для аудиенций побелел как полотно и пришел в себя лишь после того, как начальник отделения Яков и мальчишка Миша из кожи вон лезли, чтобы его успокоить…

— Хе-хе, император, которого нянчит девятилетний сопляк… Какое жалкое ничтожество.

Лица великих князей, вновь собравшихся во дворце Владимира Александровича, разительно отличались от тех, с какими они сидели на прошлом тайном совете.

Предвкушение открывшихся возможностей захлестывало их куда сильнее, чем досада из-за отстранения Сергея.

— История с Сергеем прискорбна, но поведение Ника все расставило по местам. Его нутро ни капли не изменилось. Чуть запахнет жареным — тут же поджимает хвост и пятится.

— Само собой. В этом и заключается предел Ника. Кому, как не нам, знать: он дает задний ход всякий раз, когда следует проявить твердость?

— Запретить применение силы — это вообще укладывается в голове? Триста тысяч рабочих бесчинствуют на улицах, а он намерен увещевать их поодиночке?

С каких это пор в России прислушивались к неотесанной черни?

Всякий знает: даже дворовый щенок садится на шею, если ему потакать, а что уж говорить о мужиках?

— С военной точки зрения это и вовсе чистое безумие. Толпа надвигается на дворец, а в ответ — миролюбие? Если дело сорвется, авторитет царя рухнет в грязь.

— Вот именно. Это вопрос безопасности Дома Романовых.

Владимир Александрович поставил бокал с вином и обвел присутствующих тяжелым взглядом:

— Так не мы ли, зрелые мужи, остаемся единственными, кто способен разрешить этот кризис?

— Разумеется. Он осмелился отстранить Сергея, но стоило грянуть буре — и сам он не способен и пальцем пошевелить. А значит, мы обязаны взять дело в свои руки и смести эту скверну.

В глазах великих князей вспыхнул хищный блеск, они дружно закивали.

Десятилетиями эта схема работала безотказно.

Чуть стрясется беда — Ник прячется за их спины, а разгребать опасную грязь неизменно приходится великим князьям Дома Романовых. Разве не так?

— Ха-а… И все же, каково позорище! Человек, именующий себя царем всея России, струсил перед горсткой взбунтовавшихся фабричных!

— В конечном счете для нас все складывается наилучшим образом, разве нет?

— Истинно так. Сколько бы Ник ни изображал из себя сильного правителя, он в очередной раз доказал, что остался все тем же Ником.

И впрямь: если принести в жертву тупую чернь, которая разбежится в ужасе после пары залпов, чтобы надеть на царя крепкий ошейник, — разве сыщется на свете более выгодная сделка?

— Отдайте приказ гвардии. Во имя защиты императорского дома войска должны быть готовы открыть огонь в любую секунду.

Единственный залп, который прогремит в тот день, когда забывшие свое место рабочие посмеют пойти на дворец, переломит будущее этой империи.

Великие князья уже не могли сдержать злорадного смеха, рвавшегося наружу.

Глава 32