— Хм…

— Миша, Миша! Ты очень занят?

— Миша в последнее время вечно занят. Даже играть с нами не хочет!

— Княжны, а как тогда назвать то, чем я занимался вчера и сегодня, наряжая с вами кукол?

— В дочки-матери!

Четырехлетняя Мария, прибежавшая играть со старшими сестрами, выпалила это во весь голос и залилась звонким смехом.

— Княжны, но если игра в дочки-матери — не игра, то что же это тогда?

— Не знаем, не знаем! Все равно Миша должен играть с нами чаще!

Ольга с видом абсолютной правоты вывалила коробку с куклами прямо на ковер.

Восемь, шесть и четыре года.

Возглавляемые моей ровесницей Ольгой, три великие княжны — включая Татьяну и Марию — оккупировали пол гостиной и принялись менять кукольные наряды. Приставленные к детям служанки, наблюдая за этой картиной, невольно улыбались.

Поодаль, на мягком диване, крепко спала на коленях у няни двухлетняя Анастасия. Дворцовый полдень дышал безмятежным покоем.

— Миша, правда красивое платьице?

— Очень красивое. Синий цвет идет княжне Татьяне.

— Правда? Хи-хи!

Пока Татьяна облачала куклу в лазурный наряд, я опустил взгляд на лист бумаги, лежащий на коленях.

Со стороны я казался сущим ангелом: прилежный восьмилетний ребенок, корпящий над домашним заданием по французскому языку.

Вот только строки, заполнявшие лист, не имели к французской грамматике ровным счетом никакого отношения.

[— По бакинским нефтяникам: ввод войск свести к строгому минимуму. Нефтяная отрасль напрямую питает казну, затягивать стачку нельзя. Но начнешь давить всех без разбора — получишь второй Кишинёв, поэтому действуем точечно: вычленить и арестовать исключительно верхушку зачинщиков. Из требований по зарплате удовлетворить лишь разумный минимум. Остальные разойдутся сами.]

Голос Сонджуна методично звучал в моей голове.

Я буква в букву переносил его слова на бумагу.

— А? Миша, что ты пишешь?

— Задание.

— Прямо здесь делаешь уроки? Пока играешь с нами?

— Профессор велел сдать к завтрашнему дню.

Ольга озадаченно склонила голову набок, но тут же потеряла интерес и принялась расчесывать кукольные кудри.

[— В Одессе размах самый широкий: там объединились портовые грузчики и фабричные рабочие. Первым делом восстановить работу порта, аккуратно срезать верхушку забастовщиков, а рядовым рабочим пообещать хотя бы минимальное улучшение условий труда. В Тифлисе бастуют железнодорожники, там полно ценных специалистов. Надавить стягиванием войск, но при этом нужен строжайший царский указ, запрещающий открывать огонь. Аргументируй тем, что стрелять по ним себе дороже — заменить квалифицированные кадры некем.]

— Ой-ой, княжна Мария! Нельзя ронять куклу!

— Э-э?…

Для четырехлетнего ребенка уронить игрушку — дело житейское.

Стоило кукле выскользнуть из ее ручонок, как я тут же подхватил ее и вернул маленькой хозяйке.

Пока Мария, сияя от счастья, стискивала игрушку обеими ручками, инструктаж Сонджуна продолжался.

[— Во главе стачек стоят осколки созданной Зубатовым полицейской организации, так что по ним и ударим первым делом. Обезглавленное тело долго не протянет. Отлично, для охранки этого вполне достаточно.]

Инструкции, которым предстояло лечь на стол начальника отделения Якова через руки Николая II, заполнили страницу целиком.

Пришла пора направить директиву и второй стороне.

[— Теперь пора начеркать указания и нашим красным товарищам, верно? Сформулирую самую суть, так что записывай слово в слово.]

Я достал чистый лист и принялся выводить новые фразы.

— Миша, я тоже хочу написать письмо!

Татьяна резво подбежала ко мне и присела на корточки рядом.

Не успел я оглянуться, как рядом устроилась и Ольга, решив, что сочинять письма — это такая новая увлекательная игра.

— Я напишу папе!

— Да? А я напишу маме. Миша, а кому пишешь ты?

— Другу.

— Миша, у тебя есть друг? Кто же он?

— Его зовут отец Гапон, он мой знакомый за стенами дворца. Очень добрый священник, помогает бедным. Мы переписываемся.

— Ух ты-ы-ы!

Ольга и Татьяна притащили по листку бумаги, и мы втроем растянулись на ковре.

Папе, маме и Владимиру Ленину.

Поистине трогательный час семейного эпистолярного творчества, не правда ли?

[— Товарищ, на юге на улицы вышли двести тысяч человек. Найдутся горячие головы, которые в упоении назовут это прологом революции, однако взгляните на вещи трезво. Не мы подняли эту стачку. Разве члены нашей партии возглавляют ее? Разве они способны ею управлять?]

— Я напишу: «Папа, я тебя люблю».

— А я напишу: «Мама, я скучаю по тебе каждый день».

[— Пункт второй. Эта стачка будет подавлена. Есть признаки того, что царь и правительство намерены действовать иначе, чем прежде. Не тупой силовой разгон, а избирательная ликвидация верхушки движения. Если партийные кадры подставятся под этот удар, вся с трудом выстроенная подпольная сеть окажется уничтожена в одночасье.]

— Ого, Миша, у тебя такое длинное письмо!

— Мне нужно многое сказать.

— И о чем же?

— О том, что в мире сейчас неспокойно, и ему следует поберечься.

— Ну вот, надо писать о чем-нибудь веселом! Похвастайся, как мы наряжали кукол!

[— Пункт третий. Сейчас надлежит не выбегать на баррикады, а запереть двери и заняться отладкой партийного механизма. Когда стачка захлебнется, разочарованные рабочие сами потянутся к нам — и к тому моменту структура должна быть полностью готова принять их.]

Ольга с горящими любопытством глазами заглянула в мой листок, но поскольку я строчил беглым курсивом, она не сумела разобрать ни строчки.

— Миша, ты такой умный, а почерк у тебя ужасный!

— В этом мире нет совершенства.

— Хи-хи, тогда я помогу тебе писать красиво!

Поблагодарив сияющую улыбкой Ольгу, я сложил оба исписанных листа и убрал каждый в свой конверт.

На одном — план для охранки, как задушить забастовку.

На втором — наставления для ленинской организации, как пережить этот разгром.

Правый конверт через царя ляжет на стол Якову, а левый через Гапона полетит прямиком в Женеву.

— Миша! Завяжи бантик моей кукле!

— Слушаюсь, княжна.

Пока я повязывал ленту в кукольных волосах, Мария гордо взмахнула своим законченным посланием:

— «Папа, я люблю тебя!». Готово!

Папе — «люблю».

Маме — «скучаю».

А Ленину — «делай, как велено».

[— По-моему, исключительно продуктивный денек выдался.]

Исключительно прекрасный, пожалуй.

Как и всегда, время, проведенное в играх с очаровательными сестренками, принесло море веселья и душевного тепла.

Как было и будет впредь.

…

Женева, новое пристанище русских социалистов, покинувших Лондон.

Вечер за несколько дней до начала второго съезда партии.

На рабочем столе Владимира Ильича Ульянова — Ленина — лежал конверт с до боли знакомым почерком.

Литера «М.».

Казалось бы, пора привыкнуть к бешеному стуку сердца всякий раз перед вскрытием этого письма, но совладать с волнением он так и не смог.

[ Товарищ. На юге на улицы вышли двести тысяч человек. Среди товарищей непременно найдутся те, кто в упоении назовет это прологом революции… ]

И сегодня первая же строчка безжалостно била в самое яблочко.

Перед самым съездом партийные ряды и впрямь бурлили: донесения с родины кружили головы.

Но М. с беспощадной резкостью отчитывал соратников за стихийность, отсутствие четкого плана и слепой оптимизм.

Болезненный укол.

Вот только когда М. резал правду-матку, он никогда не ошибался.

— Забастовку скоро подавят? Причем отнюдь не обычным разгоном с помощью штыков?

Царское правительство, судя по письму, меняло тактику.

Глубина анализа, о которой он сам и помыслить не мог, навалилась на плечи тяжким грузом.

Конечно, после дела Акаси Ленин и сам по разным каналам улавливал смутные признаки перемен в Петербурге.

Доходили слухи о масштабных чистках в Министерстве внутренних дел, пересуды о глубинной перестройке самой сути охранки — вестей стекалось превеликое множество.

Но все это оставалось лишь туманными знаками, тогда как М. владел конкретикой.

[ Не рвитесь вперед сломя голову; наведите порядок в структуре и выждите, пока уляжется буря… ]

Ленин бережно сложил письмо и спрятал во внутренний карман пальто.

Не идти на поводу у стихийного рабочего движения.

Прежде всего выковать организацию профессиональных революционеров.

Те самые тезисы, которые Владимир Ильич отстаивал в собственной брошюре, М. теперь применил к живой практике с филигранной точностью.

Его и без того терзали сомнения, а предостережение М. не оставило места колебаниям.

Приняв решение, Ленин, втайне от повестки съезда, разослал секретную инструкцию своим сторонникам:

В забастовку напрямую не вмешиваться.

Организацию не подставлять.

Выжидать и готовиться к обстановке, которая сложится после разгрома стачки.

По правде говоря, все нутро Ленина требовало броситься в бушующий шторм.

В конце концов, они были революционерами.

Но М. еще ни разу не ошибся.

Минул месяц.

Вернувшись в Женеву после закрытия съезда, Ленин знакомился с пачкой свежих донесений из России, чувствуя, как по коже бегут ледяные мурашки.

— Товарищ! Вы слышали? Всеобщую стачку на юге наконец подавили!

— Господи… И месяца не прошло?

— Да! Но царские сатрапы применили совершенно иную тактику!

Никаких огульных побоищ: сыскные и жандармы хирургически точно вычленили и арестовали исключительно зачинщиков.

Из-за этого ячейки социалистов-революционеров, оседлавшие забастовку для своей оголтелой агитации, были сметены единым махом.

— Бакинская ячейка разгромлена под корень! Тифлисское руководство арестовано поголовно!

— Передают, что схвачено немало партийцев, самовольно бросившихся в гущу событий на местах.

Подпольщики, поддавшиеся всеобщему порыву и ввязавшиеся в стачку, понесли сокрушительный урон.

Одни лишь меньшевики лишились восьми ключевых функционеров в Одессе.

Напротив, ячейки, дисциплинированно исполнившие директиву Владимира Ильича, вышли из мясорубки невредимыми.

Они не полезли на рожон и благополучно разминулись с сетями охранки.

Арестовали лишь двоих членов киевской группы, ослушавшихся тайного приказа и сунувшихся на заводы.

— М. снова оказался прав. Послушай мы меньшевиков и бросься в пекло…

Пальцы Ленина непроизвольно сжали бумагу.

Даже третий этап предсказания М. стремительно воплотился в жизнь.

Когда стачка угасла и рабочие вернулись с улиц, в их рядах воцарилось глухое разочарование.

Организации, за которыми они шли, оказались сметены с лица земли — и эсеры, и ввязавшиеся в авантюру мартовцы.

Оставшись без поводырей, рабочие закономерно обратили взоры к той единственной силе, что безошибочно предвидела исход бури и невозмутимо копила силы в подполье.

Благодаря этому кризису большевики во главе с Лениным получили мощнейший импульс к росту.

«Значит, М. просчитал все до мельчайших подробностей…»

Как далеко простирался взор этого человека?

Ленин вновь извлек послание и перечитал заключительную строчку:

[ От товарища из России, всем сердцем болеющего за товарища Ильича. М. ]

Человек, знающий подноготную царского двора как свои пять пальцев, и при этом искренне радеющий за дело революции.

Одно лишь осознание того, что на свете есть подобная фигура, зажигало в груди Ленина пламя несокрушимой веры.

— … Передайте нашим связным в России. Мы обязаны любой ценой выйти на прямой контакт с М.

Он должен был встретиться с М. Непременно.

Нет, он страстно жаждал этой встречи.

Покуда этот человек оставался на их стороне, русская революция была обречена на победу.

…

Пора бунтов и забастовок схлынула, и 1903 год неумолимо катился к зиме.

По сравнению с тем, что было полгода назад, обстановка в Александровском дворце переменилась до неузнаваемости.

Императрица Александра чувствовала эти перемены кожей изо дня в день.

Лакеи в коридорах двигались проворнее, а вереница сановников, снующих в кабинет мужа и обратно, заметно разрослась.

Да и само лицо супруга преобразилось.

Человек, прежде тоскливо вздыхавший над ворохом казенных бумаг, теперь целыми днями выглядел увлеченным и собранным.

Хотелось верить, что это к добру.

Но внутри свербело смутное беспокойство.

Она не находила разумных объяснений, однако чутье подсказывало: источником всех этих перемен стало появление того самого ребенка, и эта мысль занозой сидела в ее сердце.

Признаться, она завидовала.

Будь у нее столь одаренный сын, какой безграничной любовью она окружила бы его!

Если бы только у нее родился сын…

— … Кх!

— В-Ваше Величество! Вам дурно?!

— Ах… Все в порядке. Просто в животе какая-то тяжесть…

Неужто пустые терзания и бесплодные грёзы довели ее до дурноты?

Однако и на следующий день, и днем позже дурнота накатывала снова.

На третий день лейб-медик, завершив осмотр, благоговейно опустился на колени перед августейшей четой:

— Поздравляю, Ваше Величество. Похоже, Ее Величество государыня удостоилась Божьего благословения.

Глаза Николая II изумленно распахнулись, а во взоре императрицы Александры вспыхнула ликующая радость.

— Это правда?!

— Истинная правда, Ваше Величество. Судя по всем признакам, сомнений быть не может.

— О, Санни… И в этот раз ты снова…

Царь крепко стиснул руки супруги.

Никогда еще в жизни Александра не молилась Господу с таким отчаянием, как в эти мгновения.

Ольга, Татьяна, Мария, Анастасия.

Пятая беременность императрицы, дарившей миру лишь дочерей, одних только дочерей.

На сей раз надежды и чаяния всей России сошлись воедино под сводами Александровского дворца.

Глава 18