«В самом начале было лишь Пламя. Кроме него царило столь абсолютное небытие, что не существовало даже самой пустоты. То было до времени и до мысли. Прежде самой магии. Лишь Пламя — и больше ничего».

«Покуда Пламя не решило творить. И первым творением Пламени-Изначального стало слово, возникшее из ничто — Имя. Ибо нарекло оно само себя словом, запечатленным в первооснове сущего так крепко, что его невозможно стереть вовек. И Имя это было, есть и пребудет вечно: Игнис».

«Когда явилось Имя, Игнис пожелал продолжить творение и нарёк Восемь Аспектов. И стоило им обрести имена, как силой Игниса они тоже обрели бытие. То были: Матерь Света Люмен, Добродетельная. Матерь Пустоты Умбра, Грешная. Ткач Судеб Логос, Всеведущий. Властелин Времени Хронос, Вездесущий. Зодчий Миров Астремус, Беспредельный. Дарующий Жизнь Витарос, Обманщик. Носитель Орудий Париос, Неумолимый. И наконец — Безымянный Аспект, чье Имя сокрыто и предано запрету, дабы даже помысел о нем не подтолкнул к деяниям наичернейшим. Ибо последний Аспект должно знать лишь как Предателя».

«И как были они сотворены, так принялись творить сами. Сперва Хронос явил миру само время и пространство. Затем Астремус выковал все миры, в которых живем мы, смертные. Витарос даровал возможность зародиться первой смертной жизни, а Предатель наделил смертных душами. Люмен подарила нам день и звезды, тогда как Умбра обратила всю тьму и ночь между ними в свои владения. Париос наделил бренную плоть способностью к магии, а Логос даровал смертным знания, чтобы жить и процветать в новой, открывшейся им реальности. То была пора чудес. Где не существовало зла. Эпоха Аспектов.

А теперь Аспекты мертвы. Как мертв и сам Игнис, невзирая на все свое величие. Ибо они были преданы и сражены. Такова повесть о Первом Предательстве и о том, почему нет в мире зла страшнее некромантии».

«Но сперва вернемся к тому, почему мы празднуем Солнцестояния. И к соперничеству Люмен и Умбры, двух избранниц Пламени-Изначального. Несмотря на их любовь к Игнису, Свет и Пустота противоположны и нетерпимы друг к другу — они не способны сосуществовать. И когда Люмен пожелала озарить смертных теплым светом вечного дня, Умбра воспротивилась. Она потребовала распростереть над мирами собственную вечную ночь.

Дабы разрешить этот спор, Игнис повелел найти согласие: пусть в каждом мире ночь и день сменяют друг друга в непрерывном круговороте. В Солнцестояние Люмен день будет самым долгим, ближе всего к тому вечному сиянию, о котором она некогда грезила; затем дни будут убывать вплоть до Солнцестояния Умбры, когда ночь станет самой длинной; а после и ночи пойдут на убыль, замыкая круг. Из года в год».

«В былые эпохи эти дни несли в себе великую мощь. Когда в Солнцестояние Люмен ни единого лучика тьмы не могло укрыться даже в самой глубокой расселине земли. Когда добродетель наполняла сердца всех, кто созерцал сей свет. Когда в Солнцестояние Умбры ночь была беззвездной и полнилась грехом. Но не грехом в нашем нынешнем понимании, ибо тогда еще не было зла. Не было ни голода, ни скорби, ни страданий. В те времена грех и добродетель были лишь проявлениями человеческой природы, не несущими в себе ни добра, ни худа. То была эпоха, когда всё было правильным. Но всё изменилось после Первого Предательства».

Ирвин почувствовал, как от одного лишь пересказа этой истории к горлу подкатила тоска.

«Это ощутили во всех мирах, во всех царствах. Каждый человек осознал это в тот же миг с абсолютной непреложностью: Игнис мертв. Как мертвы и Аспекты. Ибо их предал один из своих. Предатель сразил своего создателя и своих братьев, навеки осквернив всё сущее. Именно из этого злодеяния и берет начало все зло в мире. Первое Предательство. С тех самых пор истинная магия угасает. Безупречная Эпоха Аспектов канула в Лету, и всё, что противоестественно, явилось на свет».

«Но пусть подлинные чудеса прошлого давно развеялись, наша благодарность должна жить. Вот почему мы по-прежнему празднуем Солнцестояния — чтобы почтить память Люмен и Умбры даже после их гибели. Вот почему те из вас, кто не знает ни дня своего рождения, ни родителей, могут принять благодать Матери Света или Матери Пустоты».

«Ибо пусть то время и ушло, когда-то мир полнился неописуемым величием. И пока мы храним эти предания, пока мы чтим их, частица Аспектов продолжает жить в каждом из нас. Так что когда настанет ваш самый темный час, когда вы перестанете видеть надежду, помните: каждый из вас несет в себе крошечную крупицу того великого величия».

Ирвин закончил и поклонился, развеивая яркий венец над головой. На мгновение повисла тишина, прежде чем кто-то робко захлопал. Вскоре зал взорвался аплодисментами, от которых парень густо покраснел. Взмахом руки он поспешно зажег все фонари и довольно неловко спустился со ступеней.

— Ну, хоть в этот раз язык в задницу не засунул, — показал ему большой палец Вейлан, едва Ирвин опустился на скамью. В следующее мгновение он повернулся и осклабился в сторону Райнера, который с кислым видом швырнул ему пару монет.

— Вы что, даже на такое спорите? — на лице Нарцинии смешались изумление и легкое отвращение.

— Ставка-другая на всякую ерунду делает жизнь куда веселее, — пожал плечами Райнер. — Да и учишься лучше соображать, когда дело доходит до серьезных ставок.

— Спасибо за неизменную веру в меня, Вейлан, — улыбнулся Ирвин. — Я же говорил, что в этот раз не подведу.

— Ага, ты и в прошлый раз так заливал, — ухмыльнулся Вейлан, картинно проведя пальцем по щеке, будто смахивая слезу. — Знаешь, как я тогда раскошелился? По миру пустил!

— Тебе понравилась речь, Нарци? — поинтересовалась Калиста. — Ты же ее впервые слышишь, да? Скажи ему, что он сыплет слишком заумными словечками.

— Я до сих пор половину из них не догоняю, — вставил Вейлан.

— Мне-то все было понятно, — отозвалась Нарциния, но вид у нее сделался заметно смущенным. — Просто дело в том… ну… понимаете… — замялась она.

— Если у тебя есть замечания, я с удовольствием выслушаю, — кивнул Ирвин. — Эти двое умеют только жаловаться на слова, хотя я переписывал текст трижды, чтобы сделать его простым и понятным, не растеряв сути.

— А что такое вообще эта «расселина»? — спросил Райнер, на что Калиста что-то шепнула ему на ухо, вызвав сальную ухмылку: — О как.

— Дело в том, что мой отец был очень набожным, но… ну… он поклонялся Новым богам, — наконец выговорила Нарциния. — И… ну, в общем… я, наверное, тоже…

— Для нашего герцогства это непривычно, но вполне понятно, — улыбнулся Ирвин, пытаясь развеять ее неловкость. — Новые боги, скорее всего, действительно существуют, хотя они совершенно точно не создавали наш мир, вопреки своим притязаниям.

— Откуда тебе знать?! — огрызнулась Нарциния, заставив всех вскинуть брови от ее внезапной резкости.

— Ну, я много читал и сделал собственные выводы, — пожал плечами Ирвин, не заметив, как сам слегка нахмурился. — К примеру, во всех девяти герцогствах Федерации правящие герцогские дома открыто поклоняются или хотя бы признают древних Аспектов. Полагаю, величайшим родам лордов-магов лучше знать, кто на самом деле создал магию. Кроме того, в мифах Новых богов полно нестыковок. Например, они утверждают, будто пламя — стихия, равная остальным, однако лишь пламя не имеет низших проявлений, в отличие от остальных восьми первостихий, не говоря уже о…

— Хватит, Ирвин, — осадил его Максим. — Людей так не переубеждают. Это приведет лишь к сваре и испортит всем вечер. Истинная вера или ложная — человеку, который верит всем сердцем, до этого дела нет.

— Но… — Ирвин уже собирался вскипеть, но взглянул на Нарцинию. Робкая обычно девушка сердито прикусила нижнюю губу и сверлила его взглядом куда более яростным, чем Ирвин мог от нее ожидать. — Ладно. Не будем больше об этом.

— Пойду займусь мытьем посуды, — с подчеркнутой резкостью бросила Нарциния и встала из-за стола, оставив компанию с неприятным осадком на душе.

— Ну ты и сердцеед, Ирв, — хмыкнул Райнер, за что тут же получил от Калисты шутливый тычок с призывом помолчать.

— Возможно, я перегнул палку, — признал Ирвин, хоть его и коробило то, как слепо люди готовы держаться за собственное невежество.

— Ты опять за свое, Ирв, — вывел его из раздумий Вейлан.

Ирвин спохватился и понял: между пальцев и впрямь плясал крошечный язычок пламени. Он тут же погасил его. Дурная привычка. Особенно учитывая, какие неприятности грозят, дойди слух о его колдовстве до властей. Показать фокус детям ради вдохновения было просчитанным риском. Они никогда не выходили на улицу, тем более за пределы трущоб, пока не подрастали для работы. А к тому времени они будут достаточно преданы и сообразительны, чтобы держать язык за зубами. Он считал это оправданной платой за то, чтобы подарить им светлые воспоминания — видит Логос, они в этом отчаянно нуждались.

Даже проболтайся кто-то из них за эти годы, никто не поверил бы, что шайка уличных воришек укрывает у себя чародея. В Черном Приюте они были слишком редкими птицами: почти всех магов выкачивала соседняя столица, Город Черный, сулившая высшее образование и куда более завидные перспективы. Вот только сиротство и отсутствие официального имени или опекуна лишали Ирвина такой возможности.

— Простите. Пойду почитаю у себя, — вздохнул Ирвин, встретив согласные кивки.

— Бывай, — махнула Калиста.

— И вам того же.

— О, мы уж точно время зря не потеряем, — ухмыльнулся Райнер, но Ирвин не удостоил его ответом и даже не стал приглядываться к его похотливому взгляду.

— До завтра тогда, — бросил Вейлан, а Максим лишь веско кивнул. — Спокойной ночи.

Ирвин быстро проскользнул в середину зала и поднялся на второй этаж. Пара ребятишек окликнула его, но он лишь отмахнулся — настроения болтать не было вовсе. Как один из «взрослых», Ирвин заслужил отдельную комнату. Причем одну из самых просторных. Впрочем, как по заслугам, так и по необходимости: его увлечение требовало немало места.

Стоило отворить дверь, как перед глазами представала скорее библиотека, чем спальня: книжные полки занимали три глухие стены, а кровать ютилась прямо у входа.

Ирвин буквально рухнул на матрас, зажигая над кончиком пальца световой шар, быстро озаривший комнату без окон. Этот свет был куда проще того представления, что он устроил внизу, обычный огонек. Но каким же ослепительным и прекрасным он казался, несмотря на свою простоту. Хотя Ирвин обожал книги, читал он куда реже, чем думали остальные. Чтение приносило удовольствие, но магия значила для него несоизмеримо больше.

Бесконечные вариации и превращения манили Ирвина так, как ничто другое на свете. Книги давали знания. Слова и обороты, позволявшие чувствовать себя человеком образованным, а не уличной швалью, коей он являлся. Помогали понимать историю и людей. Но в глубине души он знал: если дело дойдет до беды, вытащит его именно магия. Сделает особенным, выделит из толпы.

И потому он принялся за тренировку. Одинокая сфера света разделилась надвое, не потеряв в размере. Затем на четыре, восемь, шестнадцать, тридцать две, шестьдесят четыре и, наконец, на сто двадцать восемь. Со лба Ирвина градом катил пот еще до последнего деления. Когда в девять лет он впервые пробовал это упражнение, то едва мог управиться с двумя. Понадобился год, чтобы дойти до четырех, еще два — до восьми, и еще два — до шестнадцати. Но затем прогресс пошел быстрее. Чем старше он становился, тем легче давалось обучение. В четырнадцать лет он с трудом удерживал шестнадцать светляков, а всего два года спустя замахнулся на сотню с лишним. За последний месяц с момента, как ему впервые покорилось это число, он ощущал стремительный рост. Сладостное волнение от того, что его способность удерживать внимание и точность контроля становились хоть на толику, но ощутимо лучше после каждого раза. Окрыленный этим чувством, он попытался заставить огни двигаться.

Это было тяжело. Половина сфер едва мерцала, когда он пытался направить их по заранее намеченным траекториям. Некоторые замерли на месте, а несколько и вовсе схлопнулись, лишенные подпитки из-за ослабшей концентрации. Но и те, что пришли в движение, летели неровно, то и дело сбиваясь с курса. Время от времени парочка сталкивалась, озаряя комнату яркой вспышкой. Ирвин удерживал заклятие минуту. Затем десять. На пятнадцатой пот заливал глаза, а в затылке запульсировала тупая боль от непрерывного напряжения; ошибки сыпались одна за другой. На семнадцатой минуте он наконец оступился — все плетение развеялось в прощальной световой вспышке.

Ирвин обессиленно рухнул на постель, погружая комнату в непроглядную тьму. Он наконец ощутил чудовищную головную боль — почти парализующую вкупе с умственным истощением, — и все же на его лице сияла широкая улыбка. Он продержался чуть-чуть дольше, чем вчера.

Он пролежал так минут десять, пока боль не утихла, а пот не обсох. К счастью, бессилие отступило довольно быстро, и он вернулся в норму — то есть в состояние обычной усталости после долгого дня, без той изнурительной тяжести, которая неизменно накатывала после сложного колдовства. И он перешел к следующему упражнению.

В темной комнате прорезались пять световых лучей. При этом они почти не рассеивали тьму вокруг: свет был сфокусирован настолько узко, что освещал лишь свои цели — четыре книги. Ирвин закрыл глаза, сосредоточился и прочитал вслух: «Повторная индустриализация: краткий очерк. Легенда о Герцоге Гнева. Странные секты Черного Герцогства. Федерация Девяти Герцогств: путеводитель». Все названия из его раздела «История или около того». Затем он открыл глаза, перевел лучи на другую полку и снова зажмурился. Его хватило на шесть заходов, прежде чем пришлось остановиться.

Несмотря на кажущуюся простоту, пот с него лил ничуть не меньше, чем в первом упражнении.

Ощущать то, чего касается свет даже в столь малом радиусе, было невероятно тяжело. Лучи были сфокусированы, но свет оставался светом. Часть его рассеивалась, тускло заполняя комнату. Каждая пылинка в воздухе, каждая щербинка на стене, каждая юркая букашка — все попадало под его взор. И Ирвину приходилось отсекать этот шум и концентрироваться исключительно на книгах. Улавливать малейший перепад глубины букв по сравнению с бумагой, смену цвета или текстуры. А затем воссоздавать всю эту информацию в цельный образ или хотя бы в нечто достаточно близкое, чтобы мозг мог разобрать написанное. Даже спустя годы тренировок прогресс шел туго, а польза оставалась спорной: дневной или даже лунный свет был слишком всепроникающим и подавляющим, чтобы что-то вычленить, прежде чем он потеряет сознание от перенапряжения. И все же Ирвин мечтал о дне, когда сможет объять разумом всё, чего касается свет. Или хотя бы подсмотреть сквозь стену, не падая в обморок.

Следующим пунктом стояло пламя. Из девяти первостихий Ирвину откликались лишь Свет и Пламя, тогда как остальные оставались глухи к его зову. Он не стал тратить годы на безуспешные попытки и бросил осваивать прочие элементы. Зачем упрямиться, если они даются с таким скрипом? Куда разумнее оттачивать то, к чему лежит душа. Наверное. Разумеется, сидя в спальне-библиотеке, Ирвин не смел жонглировать сотней огненных шаров, как проделывал со светом. Пусть он и умел быстро гасить небольшие огоньки, это был вернейший путь спалить коллекцию книг и нарваться на крайне неприятный разговор со Старым Грачом. Нет, вместо этого Ирвин создал над ладонями один-единственный увесистый огненный шар и принялся сжимать его, уплотнять. Он прекратил сдавливать сферу, лишь когда она уменьшилась до размера глазного яблока; затем вокруг нее вспыхнуло новое пламя, жадно втягиваясь внутрь. Крошечная пылающая бусина пожирала все больше и больше огня, все быстрее и быстрее. Примерно через минуту процесс остановился. Вокруг еще на мгновение взвивались лепестки пламени, но шарик больше не мог вместить ни капли. Ирвин улыбнулся, сжимая в пальцах насыщенную огнем гранулированную бусину.

Она была твердой на ощупь и приятно грела руку. Любого другого она бы испепелила до костей, но пламя любило Ирвина, и он не обжигался. Он ощущал заключенную внутри силу, хотя толком не представлял, на что она способна. Сожжет ли она человека заживо? Прожжет деревянную стену? А каменную? Ирвин не имел понятия — он ни разу не осмелился испытать ее в деле. Да и негде было. Внутри дома такие опыты грозили бедой, а снаружи не нашлось бы места, где взрыв магического пламени остался бы незамеченным. Даже в трущобах кто-нибудь обязательно обратил бы внимание. Да и не мог он просто так выйти за городские ворота ради магических экспериментов. Поэтому со вздохом он принялся расплетать магию в ладони — причем на безопасное разрушение ушло куда больше времени, чем на создание, и большая часть силы вернулась обратно в его тело. Затем он собрал и рассеял бусину еще десяток раз для закрепления навыка. В конце концов, все дело в скорости.

Дальше по плану шло ощущение пламени, а не света. И это, признаться, было несравнимо проще, учитывая, что огонь стремится сжечь все, чего касается, или гибнет в попытке. Поэтому вместо того, чтобы сосредотачиваться на комнате, Ирвин потянулся восприятием вовне — и мир распахнулся. Огонь ощущался совсем не так, как свет. Источников вокруг тоже было великое множество, но они оставались обособленными и постоянными. Разве что шальная искра сорвется и упадет на землю, но концентрироваться было куда легче, когда каждый очаг тепла четко отделялся от соседнего.

Он почувствовал группу людей, сгрудившихся вокруг огня в железной бочке — редкие сполохи выдавали их дрожащую толпу. Почувствовал горящий погребальный костер, на котором что-то корчилось; может, человек, хотя лучше бы нет, пусть очертания пугающе напоминали тело — об этом стоит шепнуть Старому Грачу завтра утром. Постепенно он уловил тысячи свечей по всем трущобам: то и дело какая-то гасла — задутая или попросту догоревшая в этот поздний час; коснулся он и свечей в главном зале внизу. Почувствовал ревущее пожарище через две комнаты отсюда…

Ревущее пожарище через две комнаты?!

Ирвин сорвался с кровати и пулей вылетел из комнаты. Пламя разрасталось с каждой секундой, вздымаясь в геометрической прогрессии. И это был обычный огонь, а значит, Ирвину сначала требовалось обратить его в магический, прежде чем он вообще сможет попытаться его обуздать. Пара пустяков с несколькими свечами, но смертельная угроза, когда бушующее пекло пожирает половину просторной комнаты.

Ирвин вышиб дверь и увидел сплошную стену огня, расползающуюся по деревянным стенам, мебели и даже потолку. «Как все зашло так далеко до того, как кто-то заметил?!» — в ужасе подумал он, выплескивая столько магии, сколько мог, в отчаянной попытке придушить пламя, но его было слишком много. И тут парень понял: у него почти нет опыта тушения таких масштабных пожаров. Поколебавшись лишь долю секунды, он шагнул прямо в преисподнюю. Огонь не был магическим, но все же… пламя любило Ирвина. И он не горел.

А вот едкий дым, забивавший легкие, и острая нехватка кислорода стали куда более насущной бедой. Ирвин мысленно обматерил себя за то, что не набрал полную грудь воздуха перед тем, как выбить дверь. В следующий миг он пробился сквозь завесу на ту сторону комнаты, которая еще не успела заняться огнем. Там жались друг к другу Райнер и Калиста, в ужасе глядя вниз из распахнутого окна — с десятиметровой высоты. Они явно паниковали и были абсолютно нагими.

— Вы целы?! — прокричал Ирвин и сосредоточился на сдерживании огня. Погасить все разом он не мог, но в силах был планомерно давить его с одной стороны, теперь, когда убедился, что никто не задыхается насмерть. Он отсек внешний мир и зажмурился. Он чувствовал языки пламени — присмиревшие прямо перед ним, но все еще рвущиеся в стороны, жадно пожирая стены. Чтобы остановить их, нужно было сначала подчинить, а для этого — накачать огонь достаточным количеством магии, чтобы он начал питаться ею вместо дерева. Ирвин сделал вдох, закашлялся от едкого дыма, сплюнул и распахнул мысленные шлюзы.

Прежде он такого не проделывал, но сейчас выжал из своего тела всю доступную силу до последней капли. Он почувствовал, как внезапный жар прокатился по венам и лавиной хлынул из каждой поры. Магии оказалось куда больше, чем ожидал сам Ирвин: она обрушилась на бушующее пламя, перерождая саму его суть, пока то не перестало пожирать дерево и воздух, перейдя на чистую магическую подпитку. А подчиненный огонь был полностью в его власти. И парень принялся сжимать его — точь-в-точь как когда лепил огненную бусину у себя в комнате, только теперь вместо постепенного притока сил на него обрушился целый водопад. Он напрягал все жилы, боролся с ревущей волной, пока наконец весь этот ад не сжался в единственную мраморную крупицу твердого пламени на его ладони. Ирвин с облегчением выдохнул и принялся медленно и аккуратно расплетать заклятие. Это действие было привычным, так что он смог повернуться к ошарашенным друзьям, зажигая над головой светляка, достаточно яркого, чтобы озарить почерневшую комнату.

— Вы можете мне, бля… какого черта вы вообще тут творили?! — Ирвина захлестнула волна ярости пополам со страхом. Если бы он не почуял огонь вовремя…

— Я… кажется, мы опрокинули светильник на ткань и не заметили? — нервно хохотнул Райнер.

Калиста тем временем проигнорировала обоих и подошла к обугленной части комнаты, едва морщась от все еще раскаленного черного пола. Впрочем, большая часть жара ушла вместе с огнем.

— Эй! Вы хоть понимаете, что было бы, не заметь я вовремя?! — повысил голос Ирвин, распаляясь еще сильнее. — Опоздай я хоть на пару минут…

— Да, Ирв, спасибо тебе огромное и пошел на хер! — сорвалась Калиста, опустившись на колени перед какой-то обгоревшей кучей. — Все сгорело, твою мать, всё… — пробормотала она.

— В следующий раз дам вам спрыгнуть, — ощетинился Ирвин.

— Да пожалуйста, спасибо тебе, о великий спаситель! — закричала она, заставив парня опешить и замолчать. — Я только что чуть не сдохла! Минут десять стояла и думала, как буду лететь насмерть с гребаного окна! Все мои вещи сгорели к чертям! Наверное, я имею право, сука, немного поэмоционировать?!

Она потянулась к еще дымящейся куче, но Райнер перехватил ее руку и прижал девушку к себе. В этот миг Ирвин заметил, что она рыдает навзрыд, а лицо ее покраснело от слез и копоти. И тут до него наконец дошло, что лежало в той куче: шелк. Гора дорогущего, превратившегося в пепел шелка, который Калиста неизменно забирала в качестве своей доли со всякого удачного дела.

— Спасибо, Ирвин, — подал голос Райнер; он тоже дрожал, но держался куда увереннее подруги. — Ты нас реально вытащил с того света. С меня причитается, поляну накрою, честно. Но давай сейчас просто остынем, ладно?

— Да… прости, — смутился Ирвин, устыдившись своей вспышки, и вздохнул: — Пойду скажу остальным, что стряслось. Мы наверняка весь дом перебудили.

— Никого мы не разбудили, — слабо улыбнулся Райнер, одной рукой гладя Калисту по волосам, а другой указывая наверх.

Там Ирвин наконец заметил слабое магическое излучение, которое в пылу адреналина попросту проглядел — вернее, забыл о нем. Обычный оберег с простейшим начертанием: глушилка звука.

— Поэтому никто и не слышал, как мы орали о помощи.

— Ладно, разберемся со всем утром, — вздохнул Ирвин, чувствуя, как отступающий адреналин сменяется свинцовой усталостью. — Отдыхайте.

Он развернулся и вышел, забрав свет с собой. К счастью, по коридорам никто не бегал и с расспросами не приставал, хотя именно это зачарование едва не привело к катастрофе.

Измотанный и подавленный, Ирвин вернулся к себе и рухнул в сон, забросив остаток ночных упражнений.