Уснуть Кассиан так и не смог. Стоило задремать, как тело вздрагивало, будто под ним уходил пол, и он снова лежал с открытыми глазами.

Когда пришёл черёд Рена сторожить, тот долго тёр глаза скованными руками и то и дело шёпотом спрашивал, не слышно ли чего. Кассиан всё равно не спал и каждый раз отвечал, что нет. Слышно было только, как где-то в коридоре капает вода, редко и громко.

Утра под землёй не бывает, и отмерил его Кассиан по себе: в крепости поднимали в один и тот же час, и тело знало этот час без колокола. Рен к тому времени перестал спрашивать и задремал сидя, уронив подбородок на грудь. Кассиан полежал ещё, глядя на огонёк за стеклом, и будить его не стал.

Потом они вернулись к выбитой двери и пошли вниз.

Кассиан шёл первым и вёл правой рукой по стене. Рен светил ему из-за плеча, и тень Кассиана ложилась на ступени впереди длинным горбатым клином. Пролёт строили так, чтобы двое пронесли носилки и не задели стен. Чем ниже они спускались, тем свежее становились полосы. Наверху кровь осыпалась чешуйками, а здесь ступени липли к подошвам, и подошвы отрывались от камня с тихим треском.

На втором уровне лампы горели через одну, и темнота между ними была гуще. Мертвечиной здесь пахло сильнее, чем наверху: запах въелся в сам камень. Привык к нему Кассиан быстрее, чем хотелось бы.

Сразу у лестницы коридор перегораживали перевёрнутые столы, сдвинутые в два ряда. За ними чернели засохшие лужи крови. Один стол раскололся пополам — по нему ударили сверху чем-то тяжёлым.

Здесь пытались держать оборону.

Между столами лежал охранник, лицом вниз, придавленный столешницей. Утаскивать его не стали и объели на месте то, до чего дотянулись: ноги, торчавшие из-под доски, были обглоданы до кости, и только на одной ещё держался сапог. Переворачивать его Кассиан не стал: лицо мертвеца ему было ни к чему.

Меч мертвец так и не выпустил. Пальцы окостенели на рукояти, и разгибать их пришлось по одному. Клинок оказался короткий, армейский, тяжелее того, с которым Кассиан выходил на экзамен.

Фехтовать скованными руками Кассиан всё равно не смог бы. Оставалось бить из темноты, а для этого клинок годился вполне.

Дальше по коридору тянулись двери охранных комнат. На одной снаружи остались глубокие борозды, по три в ряд. Кассиан надавил на неё ладонью, и дверь даже не дрогнула — изнутри её чем-то подпёрли. Кто бы там ни заперся, наружу он так и не вышел.

Стучать Кассиан не стал. Он не знал, что было бы хуже, ответ или тишина.

Рен всё это время смотрел на дверь в стене напротив, а когда Кассиан вернулся, кивнул на неё.

— Там дежурка. Если у них всё как у нас на заставе, ключ от запасного шкафа лежит в столе у дежурного, под журналом.

Так и оказалось. Журнал прилип к столу засохшей кровью, и Рен отдирал его, морщась, как от ожога. Под ним, в ящике, лежал маленький ключ на шнурке.

На краю стола кто-то вырезал ножом игральную доску: три квадрата один в другом, соединённые чертами. В ямках так и остались камешки, светлые и тёмные. Партию бросили посередине. Тёмные проигрывали.

В шкафу нашлись длинный нож в ножнах и круглый щит, окованный железом по краю, а на нижней полке мешок сухарей, связка вяленого мяса и фляга. На верхней полке тянулся ряд гнёзд под пузырьки, и все стояли пустыми. Зелья, скорее всего, разобрали, когда строили баррикаду, — охраннику под столешницей они не помогли. Желудок отозвался раньше, чем Кассиан успел взвесить нож в руке. Голода он не замечал со вчерашнего дня — теперь тот вернулся разом. Живот свело, и боль ударила в треснувшие рёбра так, что пришлось опереться о полку.

Щит он подержал и положил обратно. Сломанная рука его не удержит, а лишний вес на цепи между запястьями будет только мешать. Нож он сунул за пояс.

Ели там же, на полу дежурки, привалившись спинами к шкафу. Сухари оказались каменными, мясо пересоленным. Рен ел так быстро, что закашлялся. Кассиан жевал медленно, потому что каждый глоток отдавался в рёбрах, и держал сухарь у самой груди, как держат то, что могут отнять.

Рен вытер рот рукавом.

— Первый раз за два дня ем без нормы. Правда, с таким количеством выходит даже меньше нормы, так что радоваться особо нечему.

Кассиан протянул ему флягу. В крепости за едой не разговаривали, и он поймал себя на том, что ждёт, скажет ли Рен ещё что-нибудь.

По схеме спуск на третий уровень был в конце главного коридора, у левого крыла. Туда они и пошли, держась стены. Рен прикрутил фитиль так, что от фонаря остался один жёлтый огонёк, и прикрывал его ладонью, хотя ветра здесь не было.

Справа коридор расширялся в отсек с камерами, по пять с каждой стороны. Решётки шли от пола до потолка, из прутьев толщиной в палец. Почти все стояли открытыми, и открыли их изнутри: прутья выгнуло наружу, в проход, а две решётки вырвало из камня вместе с петлями.

В одной камере на полу лежала железная миска, прокушенная в нескольких местах: край был вырван кусками, и на металле остались следы зубов. Полчаса назад, над сухарями, Кассиан был голоден почти так же.

У входа в отсек стоял столик дежурного, и на нём, придавленный чернильницей, лежал журнал. Кассиан поднёс его к фонарю. Записи шли мелким ровным почерком через каждые два часа, а последние одна за другой, всё теснее.

«Камеры 3–7: беспокойны с вечера. От пищи отказываются».

«Шум снизу, со стороны третьего уровня. Доложено».

«Камера 6: бьётся о решётку. Успокоительное не действует. Запрошен лекарь».

Последнюю строку писала другая рука, торопливо, с кляксой посередине. «Решётки не выдерживают». Дальше страница была пустой.

Значит, беда шла не один час.

Кассиан вернулся ко второй записи и задержал палец на последнем слове.

Доложено. Кому?

Если доклады уходили к начальству, оно знало обо всём за несколько часов до того, как твари поднялись на первый уровень. Этих часов хватило, чтобы запросить лекаря.

Он положил журнал на место, ровно, как тот лежал. Рен смотрел на выгнутые прутья и молчал.

Шагов через сто Кассиан поднял руку, и Рен замер у него за спиной. Впереди коридор поворачивал, и из-за поворота доносился мокрый мерный звук: там не спеша что-то разрывали. Потом глухо хрустнуло.

У поворота Кассиан медленно опустился на правое колено и выглянул из-за угла одним глазом, низко, у самого пола. Видно было только край зала с ножкой перевёрнутого стола и тёмной грудой на полу, над которой склонились две бледные спины. Остальное закрывала стена, но чтобы понять, из чего была груда, хватило и этого.

Он уже отползал, когда одна из спин выпрямилась. Голова на длинной шее поднялась над грудой и медленно повернулась к повороту. Тварь прислушивалась.

Кассиан перестал дышать. Голова повисела в воздухе ещё немного и опустилась обратно, и снова послышался тот же мокрый звук.

Только когда стена опять закрыла зал, он заметил, что дышит ртом, мелко и беззвучно, а язык присох к нёбу. Он сглотнул, насколько получилось, и отполз от поворота.

Рен наклонился к нему и зашептал так тихо, что слова приходилось скорее угадывать.

— Нам же туда, к левому крылу.

— Сейчас точно нет, мимо них не пройдём.

— Тут должен быть служебный ход вдоль главного коридора, для смены и подвоза. На схеме он шёл тонкой линией.

Кассиан вспомнил эту линию и кивнул. Вход нашёлся чуть позади, за неприметной дверью без таблички.

Служебный ход был узкий, на одного человека, со сводом чуть выше головы и трубами вдоль стены. В трубах стоял низкий гул, и он отдавался в плечо всякий раз, когда Кассиан задевал стену. Ламп здесь не было, и Рен выкрутил фитиль посильнее.

Больше половины хода осталось позади, когда сзади, из темноты, донёсся звук. Затылок сразу взмок. Крюки скребли по камню — три коротких скрежета, пауза, снова три. Звук был ещё далеко, но с каждым десятком шагов становился ближе.

За нами.

Уйти от твари бегом Кассиан не мог: с такой ногой и рёбрами его хватило бы шагов на десять. Драться лицом к лицу в узком ходу он тоже не мог, руки у твари доставали дальше любого меча.

Он остановился. Через несколько вдохов скрежет сзади тоже смолк. Стоило шагнуть, и скрежет пошёл снова.

Шагов через двадцать ход упёрся в переборку. Рен с разгону ударил в дверь плечом, раз и другой, и фонарь у него в руках заметался. Дверь даже не дрогнула. Кассиан повёл взглядом вдоль труб: у самого пола они уходили сквозь стену, в проём, куда можно было протиснуться, только согнувшись в пояс. Скрежет за спиной стал ближе.

Там тварь пригнётся, и голова на миг окажется у самого пола. А звук можно увести вперёд.

Ноги для этого были у Рена.

Кассиан толкнул его в плечо.

— В проём. Быстрее.

Рен протиснулся первым и посветил с той стороны. Кассиан пролез следом, сжав зубы от боли в рёбрах, и опустился на одно колено у боковой стены, в шаге от проёма и в стороне от того места, где пройдёт тварь. Под рукой оказалась нижняя скоба трубы.

— Беги дальше по ходу и не останавливайся, пока я не крикну.

Рен посмотрел на него, потом назад, откуда шёл скрежет, и побелел.

— Она же услышит.

— Беги.

Рен не двинулся. Он посмотрел на ногу, которую Кассиан берёг всю дорогу, на руку в повязке и снова ему в лицо. Скрежет за переборкой стал ещё ближе.

— Бегом!

Так командуют на плацу, и три года курсов сработали раньше, чем Рен успел решить. Он побежал. Бегал он и правда хорошо. Свет заплясал по стенам и быстро уменьшился впереди, пока от него не осталось жёлтое пятно. Топот уходил вместе с ним, всё глуше, но не стихал.

Скрежет за переборкой сразу участился: тварь пошла на топот. Кассиан упёр навершие в скобу и обеими руками, насколько позволяла цепь, наклонил меч к проёму, так что остриё встало в полушаге от проёма, на ладонь выше пола. Сам он замер у стены, в темноте.

Если голова пройдёт выше острия, второго раза не будет. Додумать он не успел.

Тварь не остановилась у переборки. В проёме скрежет сорвался в рывок, и что-то длинное пролетело над клинком и ударило крюками в пол у самого его колена.

Кассиан ничего не видел и только держал остриё там, где должна была пройти голова.

Остальное тварь сделала сама. Клинок вошёл во что-то мягкое, хрустнуло, и рукоять толкнуло в ладони. Навершие вдавило в скобу, и труба загудела.

Тварь забилась. Рукоять рвануло вбок так, что меч едва не вывернуло из пальцев, и Кассиан отпустил его сам. Он откатился вдоль стены прочь от проёма, и крюки полоснули по камню там, где только что была его голова. Перекат пришёлся на рёбра, а цепь на запястьях дёрнула сломанную руку так, что в глазах потемнело.

Подниматься он не стал.

Тварь дёрнулась ещё дважды и обмякла, прижав клинок к полу всей тяжестью.

Кассиан сел, привалившись к стене, и так и остался сидеть, дыша мелко, насколько пускали рёбра. По рукам текла её кровь, густая, тёмная и теплее, чем он ждал. Рубаха прилипла к спине, мокрая насквозь, хотя в ходе было холодно.

Потом он позвал, и голос вышел хриплым.

— Рен.

Свет вернулся не сразу. Кассиан успел подумать, что Рен может и не прийти. Выход где-то впереди, а с тем, кто отправил тебя приманкой, дальше идти незачем. Мысль была разумной, и всё же ему не понравилась.

Рен шёл медленно, держа фонарь перед собой, и остановился в нескольких шагах, когда увидел тварь. Он долго смотрел на неё, а потом на Кассиана.

Только теперь, при свете, Кассиан увидел, куда пришёлся удар: клинок вошёл твари в свёрнутую набок, разинутую пасть и вышел у затылка.

— Она побежала за мной?

— За шумом.

Рен посмотрел себе под ноги, потом снова на Кассиана.

— Ты мог сказать.

— Времени не было, да и ты бы оглядывался.

Рен коротко, невесело усмехнулся и ничего не ответил.

Ответ был верный — на любом разборе его бы приняли. Была и вторая половина, которую Кассиан вслух не сказал. Промахнись он, тварь ушла бы на звук дальше, и тогда всё решали бы только ноги Рена.

Рен поставил фонарь на пол и взялся за рукоять рядом с Кассианом. Тварь лежала на клинке всей тушей, и со скованными руками даже вдвоём меч выходил рывками, пока Рен упирался сапогом ей в голову. Оба молчали.

Через полчаса служебный ход вывел их в боковой коридор у самого левого крыла, к спуску на третий уровень. Всю дорогу Рен держался в трёх шагах позади. Кассиан шёл и слушал его шаги, хотя слушать следовало темноту впереди.

На повороте он оглянулся.

— Боишься стоять рядом?

— Кто знает, что тебе ещё придёт в голову.

Злости в голосе Рена не было, одна усталость. Кассиан поискал ответ и не нашёл.

Ближе Рен так и не подошёл.