Электронный градусник пискнул противным тонким звуком.

Юна достала его из-под мышки Харуто, взглянула на экранчик и тихо цокнула языком:

— Тридцать восемь и восемь. И с этим ты собирался просто «отлежаться»?

Харуто лежал пластом, приоткрыв один глаз. Его чёрные волосы взмокли и нелепо прилипли ко лбу:

— Люди выживали и при тридцати девяти. Человеческое тело — удивительно прочная штука.

— Особенно когда у его владельца напрочь отсутствует инстинкт самосохранения, — парировала Юна.

Она действовала быстро, явно помня об отведённых Сакамото пятнадцати минутах. Стянув с упаковки защитную плёнку, она залепила ему лоб охлаждающим гелевым пластырем. Холод обжёг кожу так резко, что Харуто поморщился и попытался дёрнуть головой, но Юна без церемоний прижала пластырь ладонью:

— Лежи смирно.

Она достала из аптечного пакета порошок жаропонижающего, налила в гранёный стакан воды из-под крана и сунула ему в руку:

— Пей.

Харуто через силу приподнялся, сделал пару глотков горьковатой мутной взвеси и обессиленно откинулся назад:

— Ты ужасная сиделка, Кисараги. Никакого сочувствия к умирающим.

— Умирающие обычно не язвят, Минасэ.

Юна огляделась по сторонам, наткнулась взглядом на крошечную кухонную стойку с единственной плиткой и решительно направилась туда:

— В инструкциях пишут, что такие таблетки нельзя пить на голодный желудок. Ты вчера готовил мне дзосуи. Я сварю тебе рис.

Харуто, уже проваливавшийся в дремоту под действием лекарства, внезапно распахнул оба зелёных глаза. В его затуманенном взгляде промелькнул неподдельный ужас:

— Стой. Не трогай плиту.

— Я, по-твоему, совсем беспомощная? — оскорбилась она, уже открывая шкафчик над раковиной. — Вода, рис, огонь. Что там может пойти не так?

— Всё, — прохрипел Харуто. — Кисараги, честно. Я ценю порыв, но у меня нет страховки на случай пожара…

Юна фыркнула, демонстративно проигнорировав его слова. Нашла маленькую кастрюлю, плеснула туда воды на глаз, засыпала две щедрые горсти сухого риса прямо из пакета и выкрутила регулятор газовой конфорки на максимум.

Харуто хотел сказать, что рис хотя бы промывают, а огонь убавит любой человек, закончивший начальную школу, но тяжесть в затылке навалилась бетонной плитой. Жаропонижающее начало действовать, утягивая его в глубокий, вязкий сон. Последнее, что он услышал перед тем, как окончательно отключиться, — шипение выкипающей на конфорку пены и панический шёпот Юны:

— Ай, горячо!.. Да куда оно лезет?!

Харуто проснулся оттого, что в комнате пахло гарью. Не катастрофической, но отчётливой гарью сгоревшей рисовой шелухи.

Он резко сел на футоне. Голова всё ещё была чугунной, но того раздирающего жара уже не чувствовалось. Пластырь на лбу высох и болтался на одном краю.

На часах было 7:15 утра среды.

Харуто провёл ладонью по лицу. Жара не было — осталась только лёгкая слабость в коленях и зверский аппетит. Он встал, пошатываясь дошёл до кухни и замер.

На плите стояла его кастрюля, снятая с конфорки. Внутри плескалась странная сероватая масса, намертво прикипевшая ко дну чёрной коркой. Рядом лежала аккуратно прибранная тряпка, закрытая упаковка купленных в аптеке питательных желе в тюбиках и бутылка электролитического напитка.

А прямо на журнальном столике, прижатый к столешнице коробкой с порошками от простуды, лежал оторванный листок из блокнота.

На нём ровным, слегка округлым почерком было выведено:

«Ладно, признаю: кулинария — это не моё. Кастрюлю я замочила, но оттирать придётся тебе.

Желе калорийные, выпей хотя бы два штуки. Жаропонижающее пей каждые восемь часов, если поднимется выше 38.

Сакамото-сан чуть не вызвала полицию, так что мне пришлось убегать.

Мой номер: 090-XXXX-8421.

Напиши, как очнёшься. Если не напишешь до полудня, Фудзимори придёт выбивать твою дверь.

Юна.»

Харуто перечитал записку дважды. Взглянул на обугленный рис на дне кастрюли. И впервые за последние несколько месяцев в пустой комнате тихо, сдавленно рассмеялся.

Сполоснув лицо холодной водой и проглотив питательное желе со вкусом яблока, Харуто достал телефон. Номер из записки он вбил в контакты без лишних раздумий — просто как «Юна».

Открыв чат, он пару секунд смотрел на пустую строку ввода. Можно было написать что-то нейтральное вроде: «Я проснулся, температура спала, спасибо». Но перед глазами стояла сгоревшая кастрюля.

Он набрал:

«Твоё кулинарное оружие массового поражения обезврежено. Жертв нет, но посуду придётся отмачивать до выходных. Температуры нет. Жив».

Ответ прилетел неожиданно быстро — буквально через две минуты, хотя сейчас шла середина первого урока:

«Сам виноват, надо было подробнее объяснять пропорции воды! И вообще, нормальные люди говорят спасибо, а не критикуют шеф-повара.»

Харуто усмехнулся уголком губ. Пальцы быстро набрали следующий вопрос:

«Сколько я должен за лекарства и желе? Чек ты не оставила».

На этот раз три точки набора текста появлялись и исчезали несколько раз. Юна явно стирала написанное. Наконец пришло:

«Нисколько. Хватит простого спасибо.»

Харуто нахмурился:

«Кисараги, там одних желе на пару тысяч иен, плюс противовирусные. Я не беру подарков от одноклассниц, тем более тех, у которых недавно отказывался брать деньги за проезд».

Ответ пришёл мгновенно, капсом:

«МИНАСЭ, ТЫ НЕВЫНОСИМ.»

А следом ещё одно, уже спокойнее:

«Если тебе так жмёт твоя дурацкая гордость — вернёшь долг кашей, когда у меня снова закончится еда. А сейчас долечивайся и не смей сегодня выходить на смену, если не хочешь упасть прямо за кассой».

Харуто посмотрел на экран, затем на коробку с порошками. Мысль о том, что Юна Кисараги — девушка с рекламных щитов Сибуи — всерьёз торгуется с ним за порцию домашнего риса, казалась абсурдной. Но на душе почему-то стало непривычно легко.

Он напечатал:

«Договорились. Но кастрюлю помоешь сама».

«В твоих мечтах, Минасэ. Спи давай, учитель литературы уже косится на мой телефон».

В школу Харуто вернулся только в четверг.

После болезни воздух на улице казался особенно свежим. К октябрьской прохладе примешивался запах влажных листьев гинкго. У входа в класс Харуто невольно задержал дыхание перед тем, как взяться за ручку двери.

Когда он вошёл, класс шумел перед утренней перекличкой. Сота, сидевший на своей парте задом наперёд, первым вскинул голову и громко присвистнул:

— О, воскресший из мёртвых! Ты живой! Я уже думал, придётся брать лом и идти в твой «Мидори-со» вскрывать квартиру.

— Не драматизируй, обычная простуда, — Харуто прошёл к своему ряду и сел на место, бросив сумку на крючок.

— Ага, обычная. Ты на себя в зеркало смотрел? До сих пор бледный, как призрак в старом аниме.

Харуто не ответил. Он повернул голову вправо, через проход.

Юна сидела за своей партой. На ней был тот же серый блейзер, но бинт на ноге стал заметно тоньше — обычный компрессионный носок вместо тяжёлой повязки. Она не прятала взгляд, не отворачивалась к окну и не делала вид, что они едва знакомы.

Она просто посмотрела на него — прямо, чуть насмешливо, с едва заметной искоркой в изумрудно-зелёных глазах:

— С возвращением, Минасэ-кун.

Голос звучал совершенно повседневно, но в нём не было той выверенной телевизионной дистанции, которая сквозила в её словах ещё неделю назад.

Харуто прислонился спиной к спинке стула, чувствуя, как внутри отпускает какая-то тугая пружина:

— Спасибо, Кисараги. Кастрюля, кстати, выжила.

Юна фыркнула, прикрыв рот ладонью, и покачала головой:

— Жаль. Я надеялась, что тебе придётся купить новую.

Сота перевёл ошарашенный взгляд с Харуто на Юну, потом обратно на Харуто. Его брови медленно поползли на лоб:

— Э… стоп. Какая кастрюля? Вы двое о чём вообще говорите?

— Ни о чём, Фудзимори, — синхронно ответили они, даже не сговариваясь.

Юна тут же смутилась собственной резкости и быстро уткнулась в раскрытый учебник английского, пряча порозовевшие кончики ушей за прядями тёмных волос. А Харуто отвернулся к окну, чувствуя, как на губах сама собой появляется слабая, искренняя улыбка.

Кажется, притворяться чужими людьми у них больше не получалось.