— А у меня, вообще-то, парень появился, — усмехнулась Михару.

— Уже слышал, — устало отозвался я.

— Тц, надо же, Фуюру меня опередила, — с напускным равнодушием протянула она и лениво выдохнула.

Ее повадки ни капли не изменились со времени… нет, с тех самых пор трехмесячной давности. На миг показалось, будто я смотрю продолжение давнего сна, и напряжение окончательно покинуло плечи.

— До чего же жалко я выгляжу…

Для меня всё было кончено, а они продолжали жить дальше. Разница колоссальная. Пока я варился в собственном мирке и существовал исключительно ради себя, они двигались вперед. Не думаю, что поступил неправильно, но… чувствовать себя жалким от этого меньше не перестаешь.

Поняв мое состояние или сделав вид, что не заметила, Михару безразлично зевнула и произнесла:

— Вообще-то я терпеть не могу музеи. Может, махнем в парк аттракционов?

— Ну вот, начались капризы. Стоя на пороге галереи, такие вещи не заявляют.

Я наградил эту капризную принцессу тяжелым взглядом. Михару довольно рассмеялась и похлопала меня по плечу:

— Да шучу я, шучу! На самом деле я ждала сегодняшнего похода. В последнее время Юкидзака-семпай учит меня разбираться в живописи, так что, может, и тебе пару уроков преподам.

Она подхватила меня под руку и потянула вперед.

— Ну что, пошли, Итосуги-кун? — Цубаки-сан точно так же вцепилась мне во вторую руку.

Оказавшись в кольце двух девушек, я не удержался от вопроса, который не давал мне покоя:

— …Цубаки-сан, ты что, вступила в клуб изобразительных искусств?

— Ага! Набираюсь опыта под чутким руководством Юкидзаки-семпая.

— А ты, Михару?

— Я тоже недавно записалась. Всё равно от скуки умирала.

— …Ясно.

Кажется, я уже начал догадываться, к чему всё идет… С этой мыслью мы втроем переступили порог музея. Внутри девушки, очевидно из приличия, отпустили мои руки… и тут же разбрелись в разные стороны к картинам, которые приглянулись каждой.

— И ради этого мы шли сюда втроем?..

Я снова остался один. Подойти к Михару? Или встать рядом с Цубаки-сан? А может, плюнуть и пойти рассматривать полотна в одиночестве?

— Да ладно, какая разница.

Поколебавшись мгновение, я подошел к Михару. Она мазнула по мне мимолетным взглядом и вновь с серьезным видом уставилась на холст.

«…Когда молчит — писаная красавица».

Отогнав дурацкие мысли, я спросил:

— Ты правда делала ДНК-тест?

— Любопытно? — усмехнулась она. — Только вот результат я тебе не скажу.

— Это еще почему?

— Если так интересно, выясняй сам. Ни пальцем не пошевелить, но требовать готовый ответ — это малодушие.

— Ну… тут ты права. Тогда проехали.

Если мне действительно так важно это знать, нужно докопаться до истины самому. Логично. Впрочем, я ведь уже решил для себя, что всё это в прошлом, так с чего бы мне вдруг забивать себе голову?

Я развернулся, собираясь уйти к Цубаки-сан… но Михару снова перехватила меня за руку.

— Картина потрясающая, между прочим. Постой еще немного, посмотри.

— Легко сказать… Это же современное искусство? Честно говоря, я вообще не вдупляю, что тут намалевано.

Картина, перед которой застыла Михару, больше всего напоминала каракули ребенка, дорвавшегося с цветными мелками до чистой стены. Без специальных познаний понять этот хаос было невозможно.

— Эта техника называется «живопись действия», или экшн-пейнтинг. Я и сама в ней мало что смыслю, но работы, написанные в таком стиле, уходят с аукционов за десятки миллиардов иен.

— …Вот эта мазня стоит сотни миллионов долларов? М-да, истинная ценность от меня ускользает.

— От меня тоже. Но в этом ведь и суть, разве нет? …Я до сих пор так и не поняла, в чем ты видишь ценность и чего вообще хочешь от жизни.

— …Да если б я сам знал.

— Может, если бы ты выплеснул всё, что у тебя внутри, прямо на холст, получилась бы как раз такая картина. Обнаженная душа без лишних прикрас. Мне кажется, каждая из этих линий похожа на рану.

— А по мне… это просто полосы краски.

Впрочем, и мои душевные терзания со стороны наверняка кажутся не более чем бессмысленным нытьем запутавшегося пацана. Непонимание касается не только картин. В конце концов, каждый человек заперт в границах собственного восприятия. Говорят ведь: «Лягушка в колодце не ведает о великом океане». Но взгляни на этот океан из глубин космоса — и он покажется крошечной лужицей.

И мы все барахтаемся в этих мелких лужах, бесконечно пережевывая пустяковые, на чужой взгляд, проблемы. И этому нет конца, как нет и надежды быть понятым до конца.

— …Может, автор ее просто не закончил? — сорвалась с губ внезапная мысль.

— В смысле? — Михару удивленно склонила голову набок.

— Да так, подумалось… вдруг художнику на самом деле хотелось колотить кистью по холсту до тех пор, пока тот не разлетится в щепки.

— С чего вдруг? Ты, оказывается, куда более вспыльчивый, чем кажешься.

— Уж кто бы говорил!

Мы оба криво усмехнулись и не спеша пошли дальше. Плечом к плечу, совершенно естественно. Несмотря на выходной, залы пустовали, и наши шаги гулким эхом разносились по тихим музейным коридорам.

— Фуюру ты нравишься, — вдруг произнесла Михару, не отводя взгляда от полотен.

— …Она мне лично об этом сказала пару минут назад.

— В клубе только о тебе и говорят: Юкидзака-семпай без умолку трещит, Аямэ вечно о тебе переживает. Сана эта… понятия не имею, что у нее в голове, но она постоянно на тебя пялится. …Ты ведь с самого детства девчонкам нравился, да?

— Потому что лицом вышел.

— В меня пошел?

— В родителей.

— Мог бы и спасибо сказать!

— Разбежалась.

Мы снова рассмеялись в унисон. И внутри опять стало легко и спокойно.

— Знаешь, Юкидзака-семпай недавно говорила, что на ценность картины влияет не только само изображение, но и то, какую жизнь прожил художник.

— …И что с того?

— Мне кажется, с людьми всё то же самое. Мы ломаем голову над бессмысленными вещами, совершаем поступки, которые кажутся пустой тратой времени, но со временем именно из этого складывается ценность человека. Разве это не прекрасно?

— …Наверное. Хорошо бы, если так.

Я ответил совершенно искренне. …Хотя нет. Скорее, мне просто очень хотелось, чтобы это было правдой.

Вскоре мы отыскали Цубаки-сан, которая уже успела надуть губы от легкой обиды, и втроем не спеша обошли оставшиеся залы. Большую часть экспонатов я так и не понял, но, как ни странно, скучно мне не было ни секунды.

Полная противоположность спектаклю про Золушку, на который мы ходили в прошлый раз.

«До чего же я простой…»

Закончив осмотр, мы вышли на улицу и опустились на скамейку в прилегающем к музею парке. Цубаки-сан убежала к торговому автомату неподалеку, пообещав купить сока на всех.

Неужели нарочно оставила нас наедине, проявив тактичность? Не успел я об этом подумать, как сидевшая рядом Михару подала голос:

— Ну как? Понравилось в музее?

Я ответил, не поворачивая к ней головы:

— Понравилось. Всегда думал, что выставки — это не мое, но иногда можно выбраться.

— А если сравнить с тем, как ты сидел сычом в четырех стенах и пережевывал унылые мысли: что было веселее?

— …Если бы я не хандрил в одиночестве, то не смог бы получить удовольствия от сегодняшнего дня.

Обычная жалкая попытка оправдаться. Но Михару понимающе кивнула:

— Пожалуй. Думаю, и я могу вот так нормально с тобой разговаривать только потому, что между нами были эти три месяца тишины. Так что в мире нет ничего по-настоящему бессмысленного. Даже если тебе кажется, что всё впустую, смысл обязательно где-нибудь прорастет.

— Ты сегодня на редкость поэтична.

— Подстраиваюсь под твой уровень. Цени мою заботу, пубертатная язва.

Михару рассмеялась. Вдали показалась Цубаки-сан: с баночками сока в руках она весело махала нам. Ласковый весенний ветер кружил в воздухе едва тронутые розовым лепестки сакуры.

Вдруг нестерпимо захотелось плакать. На душе не было ни особой радости, ни щемящей тоски, но слезы подступили к глазам сами собой, и я задрал голову к небу. …Безоблачная, чистая синева. Погода сегодня стояла удивительно хорошая.

Михару поднялась на ноги и посмотрела на меня с непривычной, мягкой теплотой:

— Слушай, а не пойти ли тебе в художественный клуб? Будем вместе болтать о всякой ерунде и малевать дурацкие рисунки. Уверена, будет весело.

— Да ну, я…

— Замолчи и просто кивни! …Так и быть, поделюсь твоим любимым шоколадом, только не капризничай.

— …Вообще-то капризничаешь здесь только ты.

Михару настойчиво потянула меня за руку, заставив подняться со скамейки, и буквально всучила в ладонь плитку шоколада. …Тот самый знакомый шоколад. В голове осталась лишь одна мысль.

— …Слушай, Михару.

— Что?

— Я хотел извиниться за одну вещь… На самом деле мне… всегда нравился этот шоколад.

— Вот как. А мне нравишься ты.

Михару улыбнулась. Связывает ли нас кровное родство или нет — эта улыбка была невероятно притягательной.

— Ха… цирк какой-то.

В конце концов, всё свелось к такой простой истине. И сколько же лет ушло на то, чтобы до нее дойти?.. Впрочем, скорее всего, впереди нас ждет еще немало обходных путей.

Обходных путей — бессмысленных, но таких счастливых.

— Желаю тебе поскорее найти ту, которую полюбишь, — сказала Михару с улыбкой.

— Спасибо, — улыбнулся я в ответ.

Весенний ветер ласкал лицо, и я — не по чьей-то указке, а по собственной воле — сделал первый шаг вперед.