На картине были изображены кипарис и сакура.

Разнесенные по разным краям холста, они мягко колыхались на невидимом ветру. Усыпанная пышным цветом сакура и кипарис, от которого веяло щемящим одиночеством. Помимо них, на полотне была лишь земля, будто припорошенная пеплом, и пронзительно-чистое, прозрачное синее небо. Картина была написана так, что любой с первого же взгляда безошибочно понял бы: главные герои здесь — сакура и кипарис.

А глубоко под землей их корни переплетались в единый, неразрывный узел. Написанный в приглушенных, блеклых тонах, этот реалистичный пейзаж нес в себе нечто призрачное и потустороннее.

Стоило вглядеться в него пристальнее, как возникало странное чувство: полотно будто затягивало в себя… или заставляло заглянуть в самые потаенные уголки собственной души.

— Хорошая картина, — негромко обронил я.

Это было сказано абсолютно искренне. Но в ту же секунду в голове вспыхнула другая мысль:

«До чего же мерзкая картина».

Словно кто-то вырезал кусок моего сердца и просто пришпилил его к холсту. Кто бы ни взглянул со стороны, истинный смысл этой работы останется для него тайной. Никому не дано понять, что скрывается за этим до боли живым переплетением корней.

Но я… нет, мы с Михару знали это наверняка.

— ……

Я сжал кулаки, подавляя внезапный порыв разорвать холст в клочья.

Юкидзака-сэмпай мягко улыбнулась:

— Я попыталась изобразить корни, связывающие тебя и Михару-сан. Я вложила в это полотно все свое мастерство, написала его ради тебя. Признаться, я думала, что, увидев картину, ты придешь в ярость… но ты на удивление спокоен.

— …Не вспомни я обо всем раньше, может, и разозлился бы.

— Значит, момент был выбран удачно.

Сэмпай усмехнулась. Я же оставался невозмутим.

— На самом деле я навела о вас кое-какие справки. О тебе и о Михару-сан. И совершенно случайно наткнулась на занятный слух.

— Слух?

— О том, что вы с Михару-сан связаны кровным родством. Говорят, такие пересуды ходили, когда вы еще учились в средней школе? Впрочем, Михару-сан, кажется, мгновенно заткнула тех, кто распускал эти сплетни.

— ……

Я промолчал. Подтвердить это или опровергнуть было невозможно — прямых доказательств не существовало. Единственное, что связывало нас с Михару, помимо нескольких общих черт во внешности, — это то, что мой отец долгие годы крутил роман со своей подругой детства… матерью Михару.

Тест ДНК никто не проводил, и все это могло оказаться банальным совпадением. Однако именно в этом крылась главная причина того, почему Михару стала другой.

Потребовать от родителей генетической экспертизы — задача не из легких. Для меня это полбеды, но для Михару такой шаг означал бы полное разрушение семьи, в которой она выросла. Скорее всего, она просто не нашла в себе сил сделать это. Точно так же, как и я предпочел закрыть глаза на правду.

Я шумно выдохнул, словно пытаясь выпустить накопившийся внутри жар:

— Знаете, отец с матерью часто повторяют мне: «Единственный, кого мы по-настоящему любим, — это ты».

— Разве любовь — в какой бы форме она ни выражалась — это не благо?

— Вы правда так считаете?

— ……

Юкидзака-сэмпай промолчала. Я продолжал:

— Эти двое напрочь забывают о собственных грехах и несут только то, что им выгодно. Как будто в чувствах бывает «настоящее» и «фальшивое». Человек либо нравится тебе, либо нет, вот и вся суть. Почему же люди не способны понять такую простую вещь?

— Людям нужны оправдания. Знаешь, как в дневных мыльных операх, где мужчины и женщины изменяют направо и налево? «Этот человек не смог сделать меня счастливой. Но, может быть, с другим у меня получится». Взрослые люди любят лишь ради того, чтобы урвать кусочек счастья. Хотя на самом деле все должно быть ровно наоборот.

— «Наоборот» — это любить, чтобы стать несчастным?

— Вовсе нет. Любовь — это готовность принять несчастье. Истинная любовь, на мой взгляд, — это когда ты согласен разделить с человеком любые беды, лишь бы быть рядом. Ведь если дело только в личном счастье, какая разница, кто находится с тобой рядом?

— Ваша правда. Говорят, важно не то, что ты ешь, а с кем. Но вкусная еда останется вкусной, с кем бы ты ее ни делил.

Наше восприятие мира действительно было пугающе похожим. Но оставалось то, чего я по-прежнему не мог взять в толк:

— И все же зачем вы написали такую картину?

Да, полотно получилось сильным. Я мало смыслю в живописи, но, возможно, оно даже взяло бы какую-нибудь награду на конкурсе. Но ведь эта работа была адресована лично мне. Зачем тратить столько сил и времени, чтобы выразить на холсте то, о чем можно было сказать парой слов? В чем смысл?

Юкидзака-сэмпай встала перед картиной и с искренней радостью развела руками:

— Я просто нарисовала то, что хотела нарисовать.

В ее улыбке промелькнуло что-то по-детски непосредственное. Увидев это выражение лица, я потерял дар речи.

— Акихо-кун, могу я тоже задать тебе вопрос?

— Какой?

— Зачем ты намеренно идешь туда, где тебе причинят боль?

— …Что? — Я непонимающе склонил голову набок.

— Ну ведь так и есть. Бог со мной, но начни ты встречаться с Цубаки-сан, ты стал бы куда счастливее. Однако ты упрямо цепляешься за вещи, которые со стороны кажутся сущей ерундой, и ранишь этим и себя, и других. Зачем?

— ……

Ответ лежал на поверхности. Но слова почему-то застряли в горле. Не отрывая взгляда от холста, я надолго замолчал.

Издалека доносился фестивальный гам. Если бы я не тратил время на эти бессмысленные споры, а пошел веселиться вместе со всеми, жизнь наверняка заиграла бы яркими красками.

Завести друзей. Найти девушку. Помириться с семьей. С головой уйти в клубную деятельность. Прилежно учиться. Смеяться на школьном фестивале. Живи я так, все было бы куда проще.

Но вместо этого я растрачиваю юность и саму жизнь на нелепые попытки доказать существование любви. Со стороны это и впрямь выглядит форменным идиотизмом.

Я глубоко вздохнул и ответил:

— На самом деле я просто извращенец.

— …Что?

Сэмпай округлила глаза от неподдельного изумления. Я впервые за долгое время усмехнулся:

— Вместо того чтобы смеяться со всеми, мне больше по душе бесконечно мусолить неразрешимые вопросы. Вот почему я извращенец. Мое восприятие отличается от нормы. Так что… для меня это в порядке вещей.

— Хи-хи. А ты куда серьезнее, чем кажешься, Итосуги-кун.

Юкидзака-сэмпай подошла ближе и неожиданно погладила меня по голове — бережно, словно успокаивая капризного ребенка.

— В жизни каждого наступает миг, когда необходимо пораниться. Миг, когда ранам нельзя давать затягиваться. Бывают моменты, когда, как бы ни было больно, ты обязан вытерпеть все в одиночку. Если бы каждый умел принимать собственную боль так, как ты, мир наверняка стал бы чуточку лучше.

— Если в мире наступит покой, ему останется только сгинуть.

С людьми происходит ровно то же самое. Стоит обрести счастье, как следом остается лишь умереть в муках.

— Ты, как всегда, находишь занятные формулировки. Однако далеко не все размышляют так глубоко, как ты. Большинству достаточно просто жить в радости и счастье. Если блюдо вкусное, никому нет дела до того, из чего оно приготовлено.

— Хотя в последнее время все только и твердят о здоровом питании, — наигранно пожал я плечами.

Сэмпай убрала руку и присела на краешек ближайшей парты.

— Здоровье тела и здоровье духа — совершенно разные вещи. Каково истинное состояние человеческого сердца, не ведомо никому.

— Это точно. Но именно поэтому мне так хочется найти хоть что-то неподдельное. Действительно… только и всего.

Моя попытка доказать любовь провалилась. Значит, теперь мне остается…

— «Сердце есть то, что смущает само сердце». Говорят, вершина дзена — не привязывать свой дух ни к чему земному. Мне кажется, тебе стоит быть проще.

— Но если ни к чему не привязываться, это все равно что вовсе не иметь сердца.

— Будь это так, его невозможно было бы ранить.

— …Пожалуй, тут вы правы.

Наконец я отвел взгляд от полотна. Глаза саднило от сухости: видимо, я настолько засмотрелся, что забывал моргать.

— Вы собираетесь показать эту картину Михару?

— Да, я пригласила и ее. Впрочем, не знаю, примет ли она мое приглашение.

— Тогда… если она придет, передайте ей кое-что, ладно? Скажите, что я жду ее на нашем обычном месте.

Я повернулся спиной к картине и сэмпаю и направился к выходу.

— Уже уходишь?

— Скоро начнется спектакль театрального кружка, хочу заглянуть в спортзал.

— Ах да… Театральный кружок у нас ведь довольно известен. Кажется, они ставят «Золушку»?

— Именно. Если хотите, можем пойти вместе.

Я остановился и оглянулся через плечо. Юкидзака-сэмпай, как обычно, заправила длинную прядь за ухо и покачала головой:

— Пожалуй, воздержусь. Терпеть не могу «Золушку». После нее всегда такое чувство, будто тебя грубо выдернули из сладкого сна.

— Вот как? Какое совпадение, я тоже ее не перевариваю. Впрочем, я в принципе терпеть не могу девиц, которые до седых волос мнят себя принцессами.

— Хи-хи. Разве ты не знал, Акихо-кун? Сколько бы лет ни исполнилось девочке, в душе она навсегда остается принцессой.

— Наверное, мачеха со своими дочками, изводившие Золушку, тоже до самого конца считали себя принцессами.

Бросив напоследок эту фразу, я шагнул за порог кабинета. Мне показалось, что сэмпай что-то тихо прошептала мне вслед, но холодный зимний ветер унес ее слова, так и не позволив им долететь до моего слуха.