Глава 5. Приглашение

Письмо пришло в 21:47, когда я сводила кассу.

Кафе закрылось в девять. Миюки ушла последней, пообещав вынести мусор «утром, честно-честно». Я осталась в кабинете с лампой, калькулятором и дождём за стеклом. Июльский дождь, предпоследний в сезоне, стучал по козырьку тихо, без напора, будто и сам устал.

Телефон коротко звякнул, и на экране появилось: «Приглашение к участию в международной стажировке. Париж».

Я решила, что это рассылка. Такие приходят каждую неделю: курсы, форумы, «уникальные возможности» для студентов. Палец уже занёс смахнуть письмо, но тут я заметила обращение. Не «Уважаемый студент», а «Уважаемая Окумура Юи». Фамилия и имя, написанные правильно, в правильном порядке.

Я отложила калькулятор.

Письмо было длинным, и я прочла его трижды. В первый раз по диагонали, ловя отдельные слова: шесть месяцев, сентябрь, февраль, английский язык, партнёрское агентство, университет-организатор. Во второй раз медленно, шевеля губами, как в детстве. В третий я искала подвох. Номер заявки, которой я никогда не подавала. Строчку «по представлению куратора». Любую зацепку, объясняющую, почему это пришло мне.

Подвоха не нашлось. Нашёлся срок: подтвердить участие нужно в течение четырнадцати дней.

Я откинулась на спинку кресла. Оно скрипнуло, и этот звук показался в пустом кафе неприлично громким.

Париж.

Слово не вызывало картинок, и от этого было странно. Я ждала башню, набережную, круассаны. Вместо этого в голове всплыла наша кухня, где утром Теруо стоял у плиты в растянутой футболке и спрашивал, не пересолил ли он рис. И ещё чашка с отбитым краем, которую он упорно не выбрасывает, потому что «она моя».

Пальцы уже сами тянулись к клавиатуре. Я открыла новое письмо, написала «Уважаемые организаторы» и остановилась. Что дальше? «Благодарю, но»? «С радостью»? «Уточните, пожалуйста, на основании чего»? Курсор мигал, как пульс.

Я вспомнила Мацуду. Однажды, когда я прислала ей наброски проекта в три часа ночи и тут же получила ответ, она сказала на следующей встрече спокойно, без укора: «Окумура, то, что вы не спите, не делает мысль лучше. Ночью вы не думаете, а крутите одно и то же. Отдыхайте. Всё, что важно, дождётся утра».

Я тогда обиделась. Ровно настолько, чтобы запомнить.

Курсор мигал. Я закрыла письмо, не отправив, и демонстративно, будто кому-то это доказывала, положила телефон экраном вниз.

Касса сошлась с первой попытки. Я заперла ящик, погасила лампу и вышла в зал. Дождь за окнами стал чуть сильнее. На стекле копились капли, потом срывались и бежали вниз кривыми дорожками, каждая своим путём.

Телефон в кармане коротко и тепло звякнул. Я знала, кто это, не глядя.

«Только вышел из клуба. Купить что-нибудь по дороге?»

Я посмотрела на экран. Ответить «мне пришло письмо» было слишком громко для сообщения, а «нужно поговорить» прозвучало бы как тревога. Я написала то, что было правдой и ничего не меняло:

«Я тоже только закрылась. Пойдём вместе? Встретимся на перекрёстке у станции».

«Буду через пять минут».

Я заперла дверь, дёрнула ручку, чтобы убедиться, и раскрыла зонт. Дождь стучал по нему мелко и ровно, словно кто-то барабанил пальцами по столу.

Теруо стоял уже на месте, под фонарём. Я заметила его издалека по тому, как он держал зонт: слишком высоко, как держат, когда думают о другом. Он увидел меня, поднял свободную руку и не стал махать, просто чуть повернул ладонь. Он так делал всегда, когда не хотел привлекать внимания.

— Быстро ты, — сказала я, подходя.

— Кэнта поймал на лестнице. — Он слегка скривился. — Полчаса рассказывал про бюджет клуба на осень. Я кивал и считал ступеньки.

— Много насчитал?

— Четырнадцать. И все по два раза.

Я засмеялась, и смех вышел чуть громче, чем следовало. Письмо в кармане будто нагрелось.

Мы пошли вдоль улицы, и я поймала себя на том, что иду ближе, чем нужно. Наши зонты время от времени сталкивались краями, и тогда он молча делал шаг в сторону, а я так же молча делала шаг навстречу.

— Молоко купим? — спросил он, когда мы поравнялись с круглосуточным магазином.

— И что-нибудь сладкое.

— Принято.

Пока он выбирал между двумя видами моти, я стояла у холодильника и думала: сказать сейчас или дома? Или завтра? Он повернулся, показал мне упаковки и вопросительно поднял брови. Я ткнула пальцем в ту, что с клубникой, и улыбнулась. Улыбка вышла настоящей, а вот мысли нет.

На выходе я заметила, что его левое плечо промокло почти насквозь. Зонт он держал, как всегда, чуть сдвинув в мою сторону, хотя у меня был свой.

— Ты намок, — сказала я.

— Высохну.

Я смотрела на тёмное пятно на его рубашке и не могла выбрать, с чего начать. Письмо ждало в кармане. Дождь шёл ровно, без спешки. До дома оставалось десять минут.

❦

Мацуда принимала по четвергам с десяти. Я пришла в девять сорок и двадцать минут просидела в коридоре, глядя на дверь с табличкой. Ровно в десять она открылась, и из кабинета вышел взъерошенный второкурсник с папкой. Дождь ночью кончился, и стекло в конце коридора пропускало ровный бледный свет, в котором всё казалось вымытым, даже усталые лица студентов с папками.

Спала я плохо. Не потому что думала. Я честно не думала, как и просили. Просто лежала в темноте рядом с Теруо и слушала, как он ровно дышит, а письмо ворочалось где-то на периферии, как мелкий камешек в ботинке.

— Входите, Окумура.

Кабинет у Мацуды был крохотный и по-деловому неряшливый. Стопки бумаг на подоконнике, чайник на подставке из-под книги, на стене календарь с обведёнными красным датами. Сама Мацуда сидела в кресле боком, как человек, которого оторвали от важного, но который не жалеет.

— Чай?

— Нет, спасибо. — Я села на край стула и достала телефон. — Мне вчера пришло письмо. Про Париж.

— Да, — сказала Мацуда. — Вы быстро.

Я моргнула.

— То есть вы знали.

— Я его инициировала.

Слова упали в тишину, и я не сразу поняла, что именно услышала. Потом поняла, и внутри что-то холодное и тонкое встало на место, как поставленная на ребро монета.

— Вы говорили в июне, что результаты отбора объявят в июле, — медленно сказала я. — Я думала, это про тех, кто подавал заявки. Я не подавала.

— Вы и не подавали. — Мацуда налила себе чай, не торопясь. — Приём шёл с апреля, двумя путями. Одни студенты подают заявки сами. За других подают преподаватели, если считают, что программа им подойдёт. Таких каждый год немало, и я подала не одну. Для этого нужны портфолио и мнение куратора. Я приложила ваше: проекты, которые вы мне присылали, цифры, макеты. — Она чуть пожала плечами. — Результаты пришли вчера вечером всем сразу, и тем, кто писал сам, и тем, за кого писали.

Я почувствовала, как пальцы сжимают край стула. Браслет на запястье съехал к ладони, кофейное зёрнышко упёрлось в косточку. Я, не глядя, поправила его.

— Вы решили за меня, — сказала я, и голос вышел ровнее, чем я ожидала. Это было хуже, чем если бы он дрожал.

— Нет. Решила бы за вас, если бы подписала подтверждение участия. Этого я не сделала. Я сделала только то, что вы сами бы никогда не сделали: показала вашу работу людям, которые умеют её оценить.

— Я не просила.

— Знаю. — Она отпила чай. — Поэтому и говорю прямо.

Я молчала. Внутри шла знакомая работа: я перебирала доводы, выстраивала их в колонки. За: опыт, портфолио, международный уровень, шанс, который не повторится. Против: учёба, сроки, расстояние. Слово «Теруо» я в колонки не ставила. Оно всё время оказывалось где-то сбоку, как пятно на скатерти, которое прикрываешь салфеткой.

— Что я потеряю, если откажусь? — спросила я наконец.

— Ничего. — Мацуда пожала плечами. — Вы закончите университет, станете сильным специалистом и получите другие предложения. Что вы приобретёте, если согласитесь, вы знаете лучше меня, вы же уже подсчитали.

Я вскинула глаза.

— По вашему лицу видно, — сказала она спокойно. — У вас на лице бухгалтерский отчёт. Но я спросила не об этом.

— Вы ничего не спрашивали.

— Сейчас спрошу. — Она отставила чашку. — Чего вы хотите, Окумура?

Вопрос был простой, три слова, и от этого особенно неприятный. Я открыла рот, чтобы выдать готовый список, и закрыла его. Список был про выгоды и риски, про логистику и сроки. Он не отвечал на вопрос. Он ловко обходил его, как обходят лужу, не глядя вниз.

— Я не знаю, — сказала я тихо.

— Хорошо. — Мацуда кивнула так, будто я выдала правильный ответ. — Это честно. Срок подтверждения четырнадцать дней, вы знаете. Я не буду вас торопить и не буду уговаривать. Одно только скажу: не принимайте решение ночью. Вы это любите, я знаю.

— Вы мне об этом уже говорили.

— И повторю.

За окном проехала машина, плеснув по луже. Я посмотрела на красные кружки в календаре. Одна из них была через две недели. Та самая.

— Всё остальное ваше, — Мацуда придвинула к себе бумаги. — Приходите с вопросами. Только не ночью.

Я встала, поблагодарила и вышла. В коридоре пахло мокрыми зонтами и кофе из автомата. Я остановилась у окна и достала телефон. Открыла письмо. Перечитала один раз, уже не искала подвох, просто смотрела на слово «Париж». Всё ещё без картинок.

Пальцы сами открыли чат с Теруо. Последним там стояло вчерашнее: «Буду через пять минут». Я напечатала: «Нужно вечером поговорить». Удалила. Напечатала: «Ты сегодня дома?» Удалила и это.

Письмо в кармане ждало. Я положила телефон и пошла вниз по лестнице, считая ступеньки. Четырнадцать, как у Теруо вчера. Все по два раза.

❦

Ужин готовил Теруо. Это было правило, которое мы никогда не обговаривали вслух, но которое работало: кто раньше вернулся, тот у плиты. Сегодня он вернулся раньше, и на кухне пахло жареным луком и имбирём.

Я села за стол. Мой телефон лежал в ящике у входа, на своём месте, и я чувствовала его оттуда, как чувствуют больной зуб. Правило «вечером телефоны в ящик» соблюдали и он, и я.

— Ты сегодня странно ходишь, — сказал Теруо, не оборачиваясь. — Как будто несёшь поднос с полным стаканом.

— Я не хожу, я сижу.

— Сидишь странно.

Я хмыкнула. Он поставил передо мной тарелку с курицей и рисом, налил в обе кружки зелёный чай, сел напротив. Мы взяли палочки одновременно. Привычка, на которую мы оба давно перестали обращать внимание.

— Мне вчера пришло письмо, — сказала я.

Он поднял глаза. Просто поднял, без тревоги, с тем лёгким вниманием, с каким слушают, когда человек вот-вот скажет что-то, что можно сказать только за едой.

— Хорошее? — спросил он.

Я встала, достала телефон из ящика и вернулась к столу. Теруо молча приподнял бровь: он понял, что дело серьёзное. Он вытер пальцы о салфетку, взял телефон и стал читать.

Я смотрела не на экран, а на его лицо, и в первые секунды ничего на нём не менялось. Он читал медленно, как читает то, что хочет прочесть правильно.

Потом брови дрогнули. Потом он перечитал начало. Потом поднял на меня глаза, и я увидела, как с его лица сходит привычная сдержанность. Не сразу, а слоями, словно с него медленно снимали тяжёлую ткань.

— Париж, — сказал он.

— Париж.

— Шесть месяцев. Стажировка. — Он снова взглянул на экран, будто проверяя, не перепутал ли слова. — Юи.

— Я не подавала заявку, — быстро сказала я. — Это Мацуда. Она подала меня сама, по портфолио. Я узнала только сегодня утром.

— Мацуда, — повторил он и вдруг засмеялся. Тихо, коротко, запрокинув голову. — Конечно, Мацуда. Кто ещё.

— Я злилась.

— Представляю.

— Минут двадцать.

— Это ещё мало. — Он положил телефон на стол, и я заметила, что у него слегка дрожит рука. — А сейчас?

Я задумалась. Хотелось ответить по-деловому, перечислить плюсы и минусы. Но под его взглядом это показалось нечестным.

— Сейчас не знаю, — призналась я. — Когда я вчера прочла письмо, у меня внутри было пусто. А сейчас... — Я посмотрела на свои палочки. — Сейчас страшно. И интересно. Одновременно.

— Это хорошая комбинация, — сказал Теруо.

— Правда?

— Ты ведь так живёшь. С самого начала.

И тогда он улыбнулся. Не той редкой улыбкой, от которой у меня внутри всё переворачивалось, а другой, большой, во всё лицо, с ямочкой, которую я видела всего пару раз. Улыбкой человека, который так рад за тебя, что не успевает прятаться.

— Когда? — спросил он. — Точные даты есть?

— С сентября по февраль.

— Где жить будешь?

— Жильё от программы. Рабочий язык английский.

— Твой английский лучше моего.

— Твой достаточно хороший.

— Я умею заказать кофе и пожаловаться на сервис, — серьёзно сказал он. — Для Парижа этого хватит?

Я засмеялась, и смех вышел лёгким, без нервной нотки. Мы начали есть, и он сыпал вопросами: большой ли офис, кто руководитель программы, будет ли диплом международного образца. Я отвечала то, что знала, а чего не знала, обещала выяснить. Он слушал, кивал, подливал мне чай.

Я заметила потом. Позже, лёжа на нашей общей кровати и глядя в потолок, я стала перебирать вечер, как привыкла перебирать любой день, и заметила несколько мелочей. Что чай он подливал мне трижды, хотя я ни разу не просила. Что после ужина он вскочил мыть посуду раньше, чем я успела что-то предложить. Что он напевал что-то под нос, фальшиво и без слов, и дважды вымыл одну и ту же тарелку.

Но тогда, за столом, я видела только его улыбку и чувствовала, как внутри что-то медленно оттаивает.

— Юи, — сказал он, когда мы уже убирали со стола. — Ты поедешь.

Это не было вопросом. Он произнёс это ровно, почти буднично, как утверждение о погоде.

— Я ещё не решила.

— Ты поедешь, — повторил он с мягкой упрямой уверенностью, которой я обычно завидовала. — Просто пока не хочешь себе в этом признаться.

Я открыла рот, чтобы возразить, и закрыла. Потому что он, возможно, был прав.

❦

Утром я написала в общий чат:

«Меня номинировали на стажировку в Париж. Шесть месяцев. Ответ нужно дать почти к концу месяца».

И убрала телефон в карман фартука, рассчитывая успеть расставить стулья до открытия. Не успела. Он завибрировал, не переставая, как будто в кармане завелась оса.

Я вытащила его у барной стойки. Экран был забит.

Рюта: Париж?!

Рюта: Ты серьёзно???

Рюта: Футболку ПСЖ привези. Размер L. Нет, XL. Нет, L, я худею.

Мидзуки: Юи, поздравляю! Это огромное достижение.

Мидзуки: А ты как? Что ты сама обо всём этом думаешь?

Кэнта: Поздравляю. Если будут вопросы про международные программы, я знаю пару людей на факультете.

Чико: НЕ ПИШИ НИЧЕГО. Я иду.

Я улыбнулась и начала печатать ответ Мидзуки, но не успела: на экране вспыхнул вызов. Чико. Я взяла трубку, отодвинув её подальше от уха.

— Париж! — заорала Чико так, что на кухне звякнула посуда. — Юи! Париж! Ты хоть понимаешь?!

— Понимаю, — сказала я.

— Нет, ты не понимаешь! Это же Париж! Эйфелева башня! Круассаны! Мужики в беретах!

— Мужики в беретах — это стереотип.

— Мой любимый стереотип! — Чико ненадолго замолчала, и я услышала, как она тяжело дышит. Кажется, она бежала. — Слушай. Я сегодня после пар к тебе загляну. Хочу видеть лицо, пока говоришь. По телефону ты умеешь прятаться.

— Я не прячусь.

— Ещё как. Жди.

К закрытию она появилась на пороге в мокрой куртке, с рюкзаком, из которого торчал свёрнутый плакат. Заказала у новенькой официантки капучино, села за мой любимый столик у окна и дождалась, пока я закончу с кассой и сяду напротив.

— Ну, — сказала Чико. — Рассказывай.

Я рассказала. Про письмо, про Мацуду, про срок. Чико слушала, подперев щёку, и ни разу не перебила, что для неё было почти подвигом. Только глаза у неё блестели всё ярче, пока я говорила.

— Ты же понимаешь, что это огромный шанс? — сказала она, когда я закончила. — Не «возможность», не «вариант». Шанс.

— Понимаю.

— И ты ещё думаешь?

— Я думаю. Это не значит, что я колеблюсь.

— Это именно то, что это значит, — Чико хмыкнула и отпила кофе. Потом аккуратно поставила чашку на блюдце и посмотрела на меня уже иначе, без шуток. — Ладно. Теперь про главное. Про Теруо.

Я не вздрогнула. Просто почувствовала, как внутри что-то на секунду затихло.

— Он обрадовался.

— И всё?

— И всё. Он сказал, что я поеду.

— Прямо так? — Чико подняла брови. — Не «а как же мы», не «я буду скучать»?

— Нет.

— Хм.

— Что «хм»?

— Ничего, — быстро сказала она и тут же нахмурилась, как человек, который понимает, что сказал лишнее. — Он за тебя рад, это хорошо. Просто... слишком ровно радоваться — это тоже повод поговорить. Не сегодня. Когда будешь решать.

— Чико.

— Всё, молчу. Не лезу.

Она потянулась через стол и накрыла мою ладонь своей, быстро и крепко.

— Слушай. Какой бы ответ ты ни дала, я рядом. Поедешь — буду твоим человеком в Токио. Если надо будет что-то прикрыть, объяснить родителям, слетать к кому-то, я твоя. Останешься — буду делать вид, что я заранее знала, что ты умница. Но я хочу, чтобы ты выбирала сама. Не за него, не за Мацуду и не за меня.

— Я стараюсь.

— Знаю. — Чико улыбнулась и убрала руку. — А теперь пойдём, купим что-нибудь вкусное. Мне нужно отпраздновать, даже если ты ещё не согласилась.

— Ты празднуешь чужие решения?

— Я праздную то, что тебя позвали. Это уже победа.

Мы вышли в мокрый вечер. Дождь стих, и в лужах отражались фонари, дрожащие и длинные. Я шла рядом с Чико и думала, что слово «победа» звучит чужим, но почему-то тёплым. Как пальто, которое примеряешь и ещё не решила, брать ли.

❦

Мистер Кагава обычно приезжал в кафе без предупреждения. Сегодня я сама попросила его приехать, и это было непривычно: обычно он приходил ко мне, а не я звала его.

Утром я написала: «Мистер Кагава, можно вас попросить заехать сегодня? Нужно поговорить». О причине ни слова: такое лучше говорить в лицо. Он ответил через минуту: «Заеду после обеда».

К двум часам зал опустел. Жара за стеклом стояла плотная, густая, даже кондиционер, который я с утра выставила на минимум, не справлялся и только гонял по залу прохладный воздух. Я сидела в кабинете над раскладкой смен, когда в дверь постучали.

— Окумура, не занята? — спросил Кагава и вошёл, не дожидаясь ответа. Он поставил на стол пакет с моти из той кондитерской, где мы брали десерты с самого первого года, и сел в кресло напротив. Прищурился. Потёр ладони. Я знала этот набор жестов лучше любой таблицы: так он готовился либо к подколке, либо к сделке.

— Ну, — сказал он, садясь. — Что стряслось? Ты написала так, будто кто-то умер.

— Никто не умер. — Я положила ладони на стол. — Меня номинировали на стажировку в Париж. На полгода, с сентября. На ответ у меня осталось меньше двух недель, и я пока думаю.

Кагава не ответил. Он снял очки, протёр их краем рубашки и надел снова. Потом негромко присвистнул.

— Париж, — повторил он.

— Я хотела сказать вам лично.

— И сначала всё распланировать, — он усмехнулся. — Я тебя знаю, Окумура. Ты, небось, уже составила график: кто что делает, пока тебя нет.

Я промолчала, потому что график действительно был. Не полный, но три колонки уже наметились где-то на задворках сознания.

Кагава откинулся в кресле и сложил руки на животе.

— Я не буду тебе ничего говорить про то, ехать тебе или нет. Это твоё. Но скажу про другое.

Он достал из внутреннего кармана блокнот, потёртый, с загнутыми уголками, и положил на стол.

— Пока ты говорила, я думал уже не о Париже, — признался он. — Я думал о человеке. Мураками Дайки, двадцать девять лет. Мы знакомы четвёртый год: познакомились на конференции для владельцев кофеен. Он тогда работал в другом заведении, но всё равно сидел со мной над моими расчётами. Потом перешёл ко мне. Уверенный, цифры знает, людей держит. Хоть сейчас ставь управляющим.

— Но? — спросила я.

— Но он всё время знает, что я за стенкой. — Кагава постучал пальцем по блокноту. — Чуть что — спросит, я подстрахую, прикрою. Остальные точки я уже передал в руки управляющих. Свою думаю отдать тоже. А для этого ему нужно пройти то, чего у меня под боком не получится: полные вожжи, без моего крыла за спиной.

Я поняла, к чему он ведёт, ещё до того, как он договорил.

— Вы хотите перевести его сюда.

— Хочу. Пока ты здесь, ты всё держишь, всё решаешь. Ты хорошая, Окумура. Слишком. А если тебя полгода не будет...

— Он справится сам.

— Справится или набьёт шишек. Я рискну.

Я посмотрела на блокнот, на закладки в нём, на свою руку на столе. Браслет блеснул, поймав свет лампы.

— Вы уже решили, — сказала я.

— Я всегда решаю заранее, — безмятежно ответил он. — Не беспокойся, тебя я не отправляю. Я страхуюсь. Если ты откажешься, Мураками вернётся к себе и будет моим запасным. Если согласишься — он придёт сюда, а ты его введёшь. Недели две, не больше.

— Две недели?

— Ну, три. — Он прищурился. — Хорошо, месяц. Но это моё последнее предложение.

Я рассмеялась. Не специально, само вырвалось.

— Мистер Кагава, вы торгуетесь со мной о том, сколько я буду вводить в дело человека, которого я ещё не знаю, ради поездки, на которую я ещё не согласилась.

— Именно. — Он довольно потёр руки. — Это называется «планирование».

— Это называется «давление».

— Хорошо, назовём это заботой.

Я посмотрела на него. На седые виски, на хитрый прищур, на очки, сползшие на кончик носа. Когда я пришла сюда шестнадцатилетней, он казался мне почти родственником отца: строгий, смешной, всё замечающий. Сейчас, спустя несколько лет, я видела в нём другое. Человека, который растил меня не как сотрудника, а как преемника, и теперь так же честно признавался, что хочет вырастить следующего.

— А Ёкояма? — спросила я. — Вы же сами говорили про его управленческие задатки.

— Говорил и повторю. — Кагава кивнул. — Но у парня столько дел навалилось: университет, клуб, проекты. Смен у него и так поубавилось сильно. Какое там управление. — Он помолчал. — Зато когда выходит за стойку, лучше него у меня нет.

Мне стало тепло. Не от слов, а от того, как буднично он их сказал, без ухмылки, без подтекста.

— Хорошо, — сказала я. — Если я поеду... я введу его. Месяц. Но я хочу видеть его в деле до этого. Хотя бы пару дней.

— Договорились. — Кагава встал, хлопнув ладонями по коленям. — Пришлю его на следующей неделе. На стажировку без обязательств.

— Без обязательств, значит, уже решено.

— Окумура, — сказал он с порога, и в голосе проскользнуло что-то мягче обычного. — Я давно в этом бизнесе и знаю, как выглядят люди, которые уезжают. Они приходят с тем же вопросом, который у тебя на лице. Ответ, как правило, один.

Он ушёл, оставив на столе пакет с моти и блокнот. Я долго смотрела на закладки, на чужой почерк, на фамилию, подчёркнутую дважды.

Потом открыла пакет. Моти были клубничные.

❦

В воскресенье мы поехали к родителям. Ездили мы туда нечасто, и признаться честно, особого удовольствия эти поездки нам не доставляли. Не из-за родителей, а из-за ночёвок. В родительском доме у нас были отдельные комнаты, и спать порознь после нашей общей кровати оказалось куда труднее, чем я думала. Однажды Теруо среди ночи по привычке побрёл не в свою комнату, а в мою и опомнился, только открыв дверь и увидев на подушке мою растрёпанную макушку. Мы потом полчаса давились беззвучным смехом, зажимая рты подушками, чтобы не разбудить родителей. Сегодня ночёвки не планировалось, мы собирались вернуться вечерним поездом. Пакет из кондитерской нёс Теруо, а я несла новость, которая, казалось, весила больше пакета.

Тэмико встретила нас в дверях, вытирая руки о фартук. Пахло жареной рыбой и свежим рисом.

— Раньше, чем я думала, — сказала она. — Проходите, всё почти готово.

Папа сидел за столом с газетой, которую, как я давно знала, он не читал, а просто держал в руках для спокойствия. Увидев нас, поднял голову и улыбнулся той осторожной улыбкой, которой улыбался всегда, когда не был уверен, как именно себя вести.

— Привет, — сказал он. — Как дела?

— Нормально, — ответила я и села напротив.

Я собиралась дождаться десерта, но не смогла. Мы ещё не успели толком сесть, когда я сказала:

— Мне нужно кое-что рассказать.

Тэмико, наливавшая чай, замерла. Теруо мягко положил ладонь на столешницу, и я поймала себя на том, что смотрю на неё, а не на родителей.

— Меня номинировали на стажировку в Париже. На полгода. С сентября по февраль. — Я говорила ровно, как докладывала на утренней планёрке. — Это международная программа от маркетингового агентства при университете. Номинировал меня мой преподаватель, по портфолио. Я не подавала заявку сама, но ответ нужно дать в течение десяти дней.

Тишина повисла длиннее, чем я ожидала.

Папа опустил газету. Медленно, как опускают что-то хрупкое. Я видела, как он пытается что-то сказать, и не может подобрать слова.

— Париж, — сказал он наконец. Голос его дрогнул.

— Пап...

— Подожди. — Он поднял ладонь. — Я сейчас. Я просто...

Он снял очки, потёр переносицу и вдруг резко поднялся.

— Я на минуту. Выйду на веранду, подышу.

Он вышел, и дверь тихо закрылась за ним. Через стекло я видела его спину: он стоял у перил и смотрел на улицу.

— Дай ему минуту, — тихо сказала Тэмико.

— Я что-то не так...

— Нет. Всё так. — Она улыбнулась мне через стол, и в улыбке было что-то такое тёплое и усталое одновременно, что у меня защипало в носу. — Он просто растроган. Он не умеет плакать при людях. Придётся вам потерпеть, пока он на веранде не успокоится.

Теруо молча придвинул ко мне чашку. Я взяла её обеими руками.

Папа вернулся минут через пять, с чуть покрасневшими глазами и подчёркнуто нейтральным лицом. Сел и помолчал.

— Я горжусь тобой, — сказал он. — Очень.

— Спасибо.

— Просто... — Он помолчал, подбирая слова. — Я хочу спросить. Не как... не чтобы отговорить. Я просто хочу понять. Ты сама этого хочешь?

Я задумалась. Он не торопил.

— Я пока не знаю, — призналась я. — Но когда я об этом думаю, мне страшно и интересно. Одновременно.

— Это хорошо, — сказал он тихо. — Так выглядит правильный выбор. Когда страшно и интересно.

Он не договорил, но я поняла. В его голосе была та самая интонация, с которой он когда-то отпускал меня в первый класс.

— Я за тебя рад, — сказал Теруо, и в его голосе не было ни капли фальши. — Серьёзно. Ты там будешь на своём месте.

— Спасибо, — повторила я и впервые за этот вечер улыбнулась по-настоящему.

После ужина я осталась помогать Тэмико с посудой. Папа и Теруо вышли на веранду: папа хотел показать ему новую лампу над крыльцом. Через окно было видно, как они стоят рядом и разговаривают, папа что-то объясняет, показывая рукой на потолок веранды, а Теруо кивает, засунув руки в карманы.

Тэмико вытирала тарелки молча. Я мыла. Вода шумела, на подоконнике остывал чайник.

— Юи, — сказала она наконец. — Ты хорошо подумала?

— Ещё нет. У меня две недели.

— Знаю. — Она поставила тарелку на полку и взяла следующую. — Я не про это. Я про другое. — Она помолчала. — Вы оба?

Рука с губкой замерла.

Она не смотрела на меня. Смотрела на тарелку, на которой тщательно вытирала невидимое пятно. Потом, не торопясь, подняла глаза. Сначала на окно, где за стеклом Теруо кивал папе. Потом на моё запястье, где поблёскивал браслет с кофейным зёрнышком. И только потом на моё лицо.

Взгляд был спокойный. В нём не было ни вопроса, ни упрёка. Только какое-то очень тихое знание, которое она, кажется, носила в себе давно и ни разу не доставала.

— Вы оба, — повторила она мягко. — Хорошо подумали?

Горло сжалось. Я хотела возразить, сделать вид, что не поняла, но слова не складывались.

— Теруо придётся полностью положиться на себя, — сказала я, чуть быстрее, чем хотела. — В быту: готовка, уборка, счета. Но это не должно влиять на моё развитие. — Я опустила взгляд в раковину. — И он рад. Правда. Он первым сказал, что я должна ехать.

— Конечно, рад, — сказала Тэмико. В её голосе мелькнула улыбка. — Он всегда радуется чужим успехам. — Она взялась за очередную тарелку. — Хорошо. Это главное.

Больше она ничего не добавила. Мы домыли посуду в тишине, и я чувствовала, как внутри что-то медленно разжимается, будто с груди сняли тугой пояс.

Когда мы уходили, папа обнял меня в дверях. Крепко, неловко, дольше обычного.

— Звони, — сказал он мне в макушку. — Если решишь ехать. Если нет. Звони просто так.

— Позвоню.

Тэмико стояла рядом и смотрела на нас с Теруо. Улыбалась. Глаза у неё тоже были чуть влажными, но она хорошо это скрывала.

На обратном пути в поезде я сидела у окна, прижавшись плечом к Теруо. Мы молчали. За стеклом проплывали огни, и в каждом отражалось что-то, чего я не могла назвать.

— Мне кажется, Тэмико уже всё знает, — сказала я тихо.

— Возможно, — так же тихо ответил Теруо. — Она всегда была жутко проницательной.

Я прижалась к нему крепче.

❦

Мы вернулись затемно. Телефоны привычно легли в ящик у входа, и в квартире сразу стало тише, как бывает, когда выключают далёкий гул. Теруо налил два стакана воды: один поставил на тумбочку над изголовьем, другой на стул, который служил мне прикроватным столиком. Я переоделась, умылась и легла лицом к стене, потом повернулась и легла лицом к нему.

Он лежал на спине, заложив руку за голову, и смотрел в потолок. Свет из окна падал косо, высвечивая его скулу и край подушки.

— Ты не спишь, — сказал он.

— Нет.

— Думаешь?

— Нет. — Я помолчала. — Мацуда запретила думать ночью.

— Мацуда, — повторил он с лёгкой усмешкой. — Она у тебя уже как совесть.

— Она у меня как человек, который знает, что у меня за привычки.

Он тихо засмеялся. Постель чуть качнулась. Я смотрела на его профиль и чувствовала, как внутри ничего не спорит, не торгуется, не складывает колонки. Было непривычно тихо, как после долгого дождя.

— Я еду, — сказала я.

Теруо не шевельнулся. Только рука, лежавшая под головой, медленно опустилась на одеяло.

— Ты уверена?

— Нет. — Я придвинулась ближе. — То есть да. Но не так, как бывает «уверена». Скорее как будто во мне что-то уже давно решило, а я просто догнала.

— Это самая честная уверенность из всех.

— Подписывать буду утром, — добавила я. — На свежую голову. Мацуда сказала не решать ночью.

— Ты только что решила ночью.

— Я сказала. Это другое.

Он повернулся ко мне на бок. В полумраке я видела только блеск глаз и линию плеча.

— Мацуда была бы довольна.

— Мацуда была бы довольна, что мы вообще не спим, а разговариваем про её советы. — Я улыбнулась. — Теруо.

— М?

— Скажи мне что-нибудь настоящее. Не «ты молодец». Это я знаю.

Он молчал секунд десять. Я слышала, как за стеной где-то у соседей включилась и выключилась вода.

— Мне будет тебя не хватать, — сказал он наконец. Просто, без нажима, как говорят о погоде. — И я рад за тебя. Это не взаимоисключающее.

— Нет, — сказала я, и в горле стало тепло. — Не взаимоисключающее.

— Только я не хочу, чтобы мы друг другу обещали то, что не сможем выполнить. — Он нашёл в темноте мою руку, коснувшись браслета. — Не «буду писать каждый день». Не «буду звонить, когда захочешь». Там будет другое время, другая жизнь, у тебя работа, у меня клуб и проекты. Я не хочу, чтобы ты чувствовала вину, если выдался день, когда не вышло.

— А что тогда?

— Договор. — Он чуть сжал мои пальцы. — Один пункт, который точно выполним. Воскресный ужин. Ты в Париже, я здесь. Видеозвонок, едим вместе. Я готовлю, ты готовишь, неважно что. Просто едим на камеру и разговариваем. Остальное по возможности.

Я задумалась.

— У нас разница семь-восемь часов, смотря по сезону. У тебя воскресный вечер, у меня почти обед.

— Значит, у тебя будет завтрак или обед, а у меня ужин. — Он улыбнулся, я услышала это по голосу. — Придумаем время, чтобы тебе было удобно.

— А телефоны в ящик? — спросила я.

— На время разлуки правило замораживается. — Он ответил без паузы, и от этого стало ещё теплее. — Как гёдза в морозилке. Подождёт, пока ты вернёшься.

Я засмеялась в подушку. Свою часть договора он, судя по всему, уже продумал.

Я придвинулась и положила голову ему на плечо. Он обнял меня одной рукой, неловко, как обнимают, когда не хочется отпускать, но и сжимать нельзя.

— Я не умру с голоду, — сообщил он в темноту. — Рис готовить умею. Яйца тоже. Ещё могу заварить лапшу и не спалить её.

— Какое достижение.

— Для двадцати лет довольно приличное.

Я засмеялась, уткнувшись носом ему в ключицу. Его пальцы тихо перебирали мои волосы, и мы лежали так, пока дыхание не стало ровным. Я успела подумать, что Париж пока ещё слово без картинок, а вот этот вечер, эта комната и эта рука на моей голове были совершенно настоящими. Потом сон накрыл меня мягко, как одеяло.

Он, кажется, не заснул ещё долго. Но этого я уже не видела.

Глава 6. Перед вылетом

В понедельник я проснулась раньше будильника. Теруо спал на боку, подтянув к груди половину одеяла, и вторая половина лежала на моей стороне нетронутой. Я постояла, глядя на него, и решила не будить.

Телефон лежал на стуле у изголовья: перед сном я достала его из ящика, чтобы поставить будильник на утро. Я взяла его, как берут что-то из духовки: осторожно, с ощущением, что сейчас всё будет горячим. Ни одного нового сообщения о Париже. Только Чико прислала утреннее: «ЖИВА? Решила уже или ещё мучаешься?»

Я ответила одним словом: «Решила», спрятала телефон в сумку и вышла.

Кафедра открывалась в девять. Я была у двери без пяти, и дверь, разумеется, оказалась заперта. На табличке красовались часы приёма, и до них оставалось пять минут, которые я использовала, чтобы в сотый раз проверить, что паспорт лежит в нужном кармане, а ручка пишет. Ручка писала.

В коридоре пахло нагретой пылью и чем-то цветочным, что, видимо, было освежителем. За окном вставало жаркое июльское утро, и даже кондиционеры, гудевшие где-то в стенах, звучали как тихая капитуляция.

В девять ноль одну дверь открыла сотрудница кафедры в светлой блузке. Увидев меня, она подняла брови.

— Окумура? Вы рано.

— Я на подпись. По международной программе.

— Подождите минутку.

Она ушла за стеллаж, и я услышала шелест бумаг. Потом из дальнего кабинета вышла Мацуда: красная ручка за ухом, очки на цепочке, в руках папка. Она посмотрела на меня так, как смотрят на человека, которого ждали, но не так рано.

— Окумура, — сказала она. — Доброе утро.

— Доброе. Я пришла подтвердить.

— Вижу. — Мацуда положила папку на стойку и раскрыла её на нужной странице. — Здесь, внизу. И здесь, где дата.

Я взяла ручку. Лист был плотный, чуть шершавый, с аккуратной рамкой для подписи. Пальцы на секунду стали чужими. Не от страха. Скорее от того, что за этой линией, если я её проведу, начнётся другая жизнь, и пока она не началась, я ещё могу оставаться прежней.

Я поставила подпись. Ровно, без нажима, как всегда. Потом дату.

— Вы решили ночью? — спросила Мацуда, не поднимая головы от бумаг.

— Сказала ночью. Подписала утром.

— Это допустимо. — Уголок её губ чуть дрогнул. — Признаться, я думала, вы дотянете до последнего дня.

— У меня оставалось ещё девять дней.

— Знаю. Большинство тянет до конца, чтобы решение приняли сроки, а не они сами. Вы пришли заранее. Значит, решили вы, а не календарь. Это хороший знак.

Я хотела что-то ответить, но Мацуда уже достала из ящика тонкий листок и положила передо мной.

— Теперь формальности. Виза на срок больше трёх месяцев, это отдельная процедура, не ждите до последней недели. Медицинская страховка, справка из университета, подтверждение жилья от программы. Организаторы пришлют все документы, но подавать вам.

Я достала из сумки папку. Синюю, с разноцветными закладками, которую собрала накануне вечером, ещё до разговора с родителями, на всякий случай. Раскрыла на нужной странице.

— Тридцать один пункт, — сказала я. — Срок, ответственный, статус.

Мацуда взяла листок, быстро пробежала глазами, потом посмотрела на меня поверх очков.

— Сколько из них вы оставили на «подумаю позже»?

— Ни одного.

— Вот это и есть проблема.

— Это называется планирование.

— Нет, Окумура. — Она отдала мне лист, и в её голосе не было ни упрёка, ни насмешки. — Это называется «где у вас предел». Вы мне говорили, что не знаете. Я предлагаю найти его не после Парижа, а до.

Я молчала.

— Не прошу сложного, — продолжила она. — Оставьте один день в неделю без плана. Совсем. Ни пункта, ни закладки, ни колонки.

— Тогда у меня будет пустой день.

— Попробуйте. А потом расскажете.

Она произнесла это спокойно, как говорят о простом упражнении. А мне внутри будто что-то тихо повернулось, как ключ в замке, о существовании которого я не догадывалась. Пустой день. Слово «пустой» всегда звучало для меня как угроза, и сейчас оно впервые прозвучало как предложение.

— Хорошо, — сказала я. — Один день.

— Не завтра, — уточнила Мацуда. — Сначала виза.

Я улыбнулась. Не специально, само вышло.

Выходя с кафедры, я остановилась в коридоре у окна. Солнце уже поднялось над корпусом напротив, и стекло дрожало от жара. Папка в руках стала тяжелее, чем была. Бумаги в ней не изменились, но теперь за каждым пунктом стоял не мой выбор, а моё согласие. Это разные вещи, и я только сейчас почувствовала разницу.

Телефон завибрировал. Сообщение от Теруо:

«Проснулся. Тебя нет. Ты подписала?»

Я посмотрела на экран. Потом напечатала:

«Подписала. Дальше виза».

«Тогда вечером празднуем. Что хочешь?»

Я задумалась. Хотелось ответить что-то остроумное, но получилось просто:

«Тебя. И что-нибудь без плана».

Через секунду пришёл ответ:

«Принял. Одно из двух гарантирую».

Я засмеялась в пустом коридоре, и эхо подхватило мой смех, а потом вернуло обратно.

❦

Дайки пришёл в первый понедельник августа ровно в семь сорок пять, за четверть часа до открытия. В руках у него был термос, на плече сумка с аккуратно торчащим блокнотом, а лицо было такое спокойное, будто он заходил не в чужое кафе, а в свою кухню.

— Окумура-сан, — сказал он и поклонился ровно настолько, насколько нужно. — Мураками Дайки. Спасибо, что принимаете.

— Мураками, — ответила я и поймала себя на том, что тоже слегка кланяюсь, хотя он старше меня почти на десять лет. — Я бы сказала, что принимает вас мистер Кагава, а я только введу в курс.

— Он предупредил, что вы введёте так, чтобы я после этого мог работать с закрытыми глазами. — Дайки чуть улыбнулся. — Надеюсь, не придётся.

Я повела его по кафе. Показала зал, где стулья у окна скрипят, если сесть боком. Показала кухню, где вытяжка работает громче, чем кажется. Показала кабинет с лампой, которая дрожит, если прижать стол. Он слушал, кивал, иногда задавал короткий вопрос и записывал ответ в блокнот ровными, мелкими иероглифами.

К девяти он уже знал расписание поставок, фамилии постоянных гостей и то, что Миюки нельзя ставить на раннюю смену без кофе. Последнее он выяснил сам, за одну минуту наблюдения. Когда Миюки, зевая, пронесла мимо него поднос с чашками, он молча проводил её взглядом и что-то записал.

К концу первой недели я перестала считать, сколько раз за день открываю рот, чтобы сказать «может, лучше так», и закрываю обратно.

Он ничего не делал плохо. Это было хуже, чем если бы он ошибался. Когда в четверг вечером поставщик задержал привоз молока, Дайки не пришёл ко мне с вопросом. Он сам позвонил второму поставщику, сам договорился о доставке на утро, сам переставил утренние напитки в меню на «растительные варианты», и всё это уложилось в двадцать минут. Я узнала об этом, когда уже всё было решено.

— Вы могли бы спросить, — сказала я, сама не понимая, зачем.

— Мог. — Он обернулся от стойки. — Но мне казалось, вы бы ответили то же самое.

Я хотела возразить, что нет, не то же самое, я бы поставила сначала проверенного поставщика, а потом уже запасного, но слова застряли. Потому что он был прав, и потому что в моих колонках в голове тот же вариант стоял вторым.

Тем же вечером я сидела в кабинете над расписанием и обнаружила, что рука сама вывела на полях: «проверить». Я зачеркнула. Написала сверху: «не проверять». Потом посмотрела на оба слова и почувствовала, как внутри что-то смешно щёлкнуло. Я вырвала страницу и выбросила.

Ко второй неделе Дайки сменил расписание смен. Он не сказал «можно». Он показал мне готовый лист, на котором Миюки стояла в вечерней смене, а Канон в утренней, и коротко объяснил: у Миюки к вечеру лучше сходятся кассы, у Канон утром лучше с гостями.

— Это решение вы принимаете сами, — сказала я. — Я не против.

— Я знаю. Просто показал.

— Зачем?

— Чтобы вы знали, как я думаю. — Он пожал плечами. — Через месяц вас не будет, и вы захотите понимать, почему всё стоит так, а не иначе.

Он сказал это без нажима, ровно, и я вдруг поняла: он не боится меня, не боится Кагаву и не боится самого решения. Он просто делает, а потом объясняет, чтобы мне было спокойнее. Я смотрела на лист и не находила, к чему придраться.

Мистер Кагава в эти недели приезжал через день. Садился за столик у окна, заказывал американо и моти, листал газету и, кажется, ни разу не поднимал глаз на стойку. Но я замечала, как он перелистывает страницу чуть позже, чем надо, и как его очки сползают на кончик носа именно в те минуты, когда Дайки принимает решение. Один раз я не выдержала и подошла к его столику.

— Вы ничего не скажете?

— О чём? — Он даже не оторвался от газеты.

— О том, как он работает.

— Он работает. — Кагава перевернул страницу. — Хорошо работает. Что я должен сказать?

— Что-нибудь.

— Окумура, — он наконец поднял взгляд, и в уголках глаз мелькнула привычная хитринка, — я тебе уже говорил: я хочу, чтобы он научился решать без меня. А ты хочешь, чтобы я вмешивался. Это разные желания. Выбери то, которое ближе.

Я вернулась за стойку, и весь остаток смены чувствовала на себе его незримый взгляд поверх газетных полей.

На исходе второй недели я сняла с кольца ключ от кабинета и положила его Дайки на ладонь. Он принял, как принимают что-то хрупкое, и коротко кивнул.

— Спасибо.

— Он немного заедает, — сказала я. — Нужно чуть потянуть на себя.

— Запомню.

Связка в моей руке стала заметно легче. И ладонь какое-то время сама тянулась к тому месту, где раньше лежал ключ.

В тот вечер Дайки остался закрывать кафе один. Я подождала у двери, слушая, как за стеклом гремят стулья, как гаснут лампы, как он по привычке проверяет окна, и мысленно перебирала, всё ли он сделает правильно. Потом поймала себя на этом и пошла домой.

Дома было тихо. Теруо задерживался в клубе. В квартире пахло нагретой тканью и чем-то цветочным от стикеров с новыми французскими словами, которые я наклеила на шкаф накануне. На часах было без двадцати девять. Давным-давно я не приходила домой так рано и не знала, куда деть руки.

Я достала папку с документами, но поймала себя на мысли, что это не пустой вечер, а ещё один пункт. Убрала. Поставила чайник. Села на стул у изголовья, поджав ноги, и стала смотреть в окно.

Пустое время оказалось странным. Оно не пугало, но и не отпускало. Оно просто висело в комнате, как воздух после дождя, и ждало, что я с ним сделаю.

Я пока не знала.

❦

В августе корпус экономического факультета наполовину пустел. Лекционные аудитории стояли запертыми, в коридорах гудели вентиляторы, и по третьему этажу гуляло то особое летнее эхо, в котором каждый шаг звучит громче, чем должен.

Рина поднималась по лестнице с папкой под мышкой. Она шла к клубной комнате, и до двери оставалось пройти полкоридора, когда она остановилась.

У окна в конце коридора стоял Кэнта. Он стоял спиной к лестнице, прижав телефон к уху, и говорил негромко, но в пустом коридоре звук разносился хорошо.

— Да, Чико, я помню... Нет, ему я пока не говорил. Она же только в сентябре... — Он помолчал, слушая. — Париж, да. Полгода. С сентября по февраль.

Рина не двигалась. Папка в её руках чуть сместилась, и она придержала её локтем.

— Конечно, рада, это же шанс. Такое раз в жизни... — Кэнта провёл ладонью по затылку. — Нет, не в этом дело. Он за неё рад, это видно. Просто... она уедет, а он останется. Надо будет приглядеть за Теруо. Не нянчиться, а так, чтобы не закопался в проекты. Он же всё в себе держит.

Он снова слушал, и на этот раз усмехнулся.

— Ладно, потом перезвоню. Давай.

Он опустил телефон и обернулся. Рина к этому моменту уже стояла на последней ступеньке, выпрямив спину, с самым обычным лицом.

— О, Рина, — сказал Кэнта. — Давно стоишь?

— Только поднялась, Сато-сан. — Она чуть склонила голову. — Хотела спросить, там открыто?

— Открыто. Теруо внутри.

— Спасибо.

Она прошла мимо него к двери. Кэнта проводил её взглядом, потом посмотрел на свой телефон, потом снова на дверь и, кажется, на секунду нахмурился, но тут же отвернулся к окну.

В клубной комнате было прохладнее, чем в коридоре. Кондиционер под потолком гудел ровно, как большой сонный шмель. За длинным столом, уставленным бумагами и пустыми стаканчиками, сидел Теруо. Перед ним стоял ноутбук, рядом остывал кофе, а дверь, как обычно, была распахнута настежь и подпёрта стулом.

Он поднял голову, когда она вошла.

— Рина. Проходи.

— Не помешаю?

— Нет.

Она села напротив, положила папку на стол и раскрыла. Внутри лежали три отдельные подборки, каждая с аккуратной цветной закладкой.

— Я так и не выбрала, — сказала она. — Три идеи, и ни одна не кажется... окончательной.

Теруо придвинул папку к себе и пролистал. Читал он быстро, без выражения, как читают рабочие бумаги. Один лист задержал, вернулся к началу, перечитал.

— Этот, про кофейни, — сказал он. — Он у тебя самый проработанный.

— Но очевидный.

— Очевидное не значит плохое. — Он подвинул лист обратно. — Выбирай то, о чём хочется говорить, а не то, что проще защитить.

Рина достала блокнот и записала. Почерк у неё был мелкий, быстрый. Закончив, она подняла глаза и вдруг улыбнулась, не широко, а так, будто подумала о чём-то своём.

— Вы же сами хотите открыть сеть кофеен, Ёкояма-сан... Простите. Теруо. Вам, наверное, скучно слушать про чужие идеи на эту тему?

— Нет.

— Хорошо. — Она пролистала блокнот на пару страниц, не глядя в него. — А осенью у вас, наверное, станет больше времени для клуба?

Рука Теруо, лежавшая на трекпаде, замерла.

— Почему?

— Просто кажется. — Рина пожала плечами. — Летом всегда думаешь, что к осени всё как-то утрясётся.

Он смотрел на неё секунду дольше, чем нужно. В комнате гудел кондиционер, за распахнутой дверью кто-то прошёл по коридору и скрылся на лестнице.

— Не знаю, — сказал он ровно. — Посмотрим.

— Конечно.

Рина закрыла блокнот, собрала бумаги в папку и поднялась.

— Спасибо, Теруо. Я подумаю до пятницы.

— Хорошо.

Она вышла, не оглядываясь. Теруо остался сидеть, пока шаги не затихли на лестнице. Потом он взял телефон, перевернул экраном вверх и посмотрел на заставку. Там было фото, которое он сделал весной, когда они шли по набережной: Юи в тёмно-синем свитере, чуть растрёпанная от ветра, смеётся, отвернувшись от камеры.

Он провёл по экрану большим пальцем. Набрал сообщение. Стёр. Набрал другое. Стёр и его.

В итоге отправил только:

«Как день?»

Ответ пришёл не сразу. Теруо положил телефон рядом с остывшим кофе и вернулся к ноутбуку, но смотрел в экран, не читая.

❦

В воскресенье у меня впервые за много месяцев не было ни одного пункта.

Виза была подана в пятницу, и Мацуда, получив от меня скан квитанции, ответила одной строчкой: «Условие выполнено. Попробуйте». Я хмыкнула, прочитав, и тут же почувствовала, как ладони начинают потеть. Пустой день. Целые сутки, которые некому и нечему назначить.

Я проснулась первой. Теруо спал на животе, раскинув руку на мою половину кровати, и его пальцы лежали на моей подушке, будто он проверял, не сбежала ли я ночью. Я смотрела на них минут десять. Потом он зашевелился, открыл один глаз и спросил хрипло:

— Ты уже думаешь.

— Я не думаю.

— У тебя лицо человека, который составляет график.

— У меня лицо человека, у которого нет графика.

Он открыл второй глаз.

— Это хуже.

— Намного.

Он тихо рассмеялся в подушку, потом перевернулся на спину и посмотрел на меня снизу вверх, с той особой утренней беззащитностью, которую я, кажется, одна в мире и видела.

— Тогда я назначаю, — сказал он. — Раз это твой день, но тебе не к чему его привязать, распоряжусь я.

— И чем?

— Французским.

Я хотела возразить, что у меня есть приложение, что я учусь по двадцать минут перед сном, что это опция, а не обязательство. Но он уже встал, потянулся и вышел из комнаты. Через минуту вернулся с пачкой разноцветных стикеров, которые я неделю назад купила и половину успела наклеить на шкаф.

— Давай по квартире, — сказал он. — Каждому предмету его слово. Чтобы ты ходила и тыкалась в них, как в мебель.

— Это не метод.

— Это мой метод.

К полудню квартира превратилась в разноцветный словарь. На холодильнике красовалось le frigo, и Теруо долго объяснял мне, что это не «фригидный», а просто сокращение. На дверце шкафа висело la porte, на окне la fenêtre, на кухонном столе la table. Я писала слова аккуратным почерком, Теруо клеил, а потом мы по очереди проверяли друг друга, закрывая слова ладонью.

— Фенэтр, — сказала я, указывая на окно.

— Фонетр, — повторил он.

— Ты сейчас сказал «фонтан».

— Я сказал «окно».

— Ты сказал «фонтан» с французским акцентом.

Он обиженно сдвинул брови, но в уголках губ уже пряталась улыбка.

— Тогда покажи, как правильно.

— Ла фенэтр.

— Ла фонтан.

Я бросила в него стикером. Он поймал его на лету и приклеил себе на лоб, и я, не выдержав, засмеялась так, что пришлось сесть на пол.

К середине дня он запутался окончательно. Когда я попросила его приклеить слово la chaise на стул, он приклеил la table, а на стол la chaise, и стоял гордый собой, пока я не показала ему на ошибку.

— Теруо. Это стол.

— Это стул.

— Это стол.

— Я знаю, что это стол. Просто хотел проверить, заметишь ли.

— Заметила.

— Вот видишь. Учишься.

Я посмотрела на него, на стикер у него на лбу, на растрёпанные волосы, на то, как он невозмутимо кивает, и поняла, что давно так не смеялась. Не вежливо, не на публику, а по-настоящему, до слёз.

К вечеру мы дошли до фраз. Я составила короткий список, не для экзамена, а так, чтобы можно было сходить в булочную и не чувствовать себя немой.

— Bonjour, — сказала я. — Un café, s'il vous plaît.

— Бонжур. Ан кафе, силь ву пле, — повторил Теруо, старательно, как на уроке.

— Теперь ты бариста. Я заказываю.

— Я не бариста, я посетитель.

— Ты бариста, который только что приехал в Париж и не понимает ни слова.

Он вздохнул, принял серьёзный вид и выставил на кухонный стол две кружки.

— Бонжур, мадемуазель, — сказал он с абсолютно японской интонацией. — Un café?

— Oui. S'il vous plaît.

— Да. — Он осёкся. — То есть oui. Кофе. Сейчас.

Он сделал вид, что варит, потом поставил передо мной кружку, в которую налил самый обычный чай, и сказал:

— Merci.

— Это я должна говорить.

— А я первый. Чтобы ты знала, что я понимаю.

— Ты ничего не понимаешь.

— Зато говорю уверенно.

Мы сидели на кухне, смеялись, пили чай из кружек, на которых тоже висели наши стикеры, и мне пришло в голову странное: эти слова теперь принадлежали только нам двоим. Никто больше в этом доме не поймёт, что la fenêtre на окне это моя вина, а la chaise на столе его шутка. Свой язык, в котором слов пока мало, но каждое с историей.

Уже под вечер, когда за окном потемнело, Теруо взял последний стикер и долго держал его в руке, будто не решаясь. Потом достал ручку и написал что-то, прикрывая бумагу ладонью.

— Что там? — спросила я.

— Нельзя. Это на потом.

— Теруо.

— Скажу в нужный день.

Он встал, подошёл к кровати и приклеил стикер на стену под тумбочкой, у самого изголовья. Я хотела вскочить и прочитать, но он перехватил меня за запястье, мягко, без нажима.

— Не сегодня.

— Я не люблю, когда мне что-то не показывают.

— Знаю. Поэтому и говорю: не сегодня.

Я посмотрела на него, на его спокойное, упрямое лицо, и сдалась. Но перед сном, когда он ушёл мыть посуду, я всё-таки подошла и тихо, почти не дыша, подцепила краешек стикера. Он был приклеен на стену под тумбочкой, чуть ниже края, так что слово можно было разобрать, только если лечь на подушку.

Я легла и прочитала.

À dimanche.

«До воскресенья». Одна из тех фраз, которые я учила неделю назад, на случай, если придётся прощаться на камеру.

Я не стала ничего говорить, когда Теруо вернулся. Только отодвинулась, освобождая ему место, и нащупала в темноте его руку.

❦

День рождения Теруо мы решили отметить у родителей. Теруо сначала отнекивался, что не стоит возить нас через весь город ради ужина, но Тэмико позвонила дважды, и на третий раз он сдался.

— Не спорь, — сказала я. — Маме хочется самой тебя поздравить.

— Знаю, — вздохнул он и взялся за ключи. — Ладно. Поехали.

Друзья поздравили заранее, коротко и сумбурно, каждый в своём стиле. Рюта прислал голосовое из душевой: «С днём рождения, старик! Сборы убивают, приеду позже с тортом!» Мидзуки отправила открытку с котом в шляпе и подписью «Здоровья и терпения с моими лучшими пожеланиями». Чико написала: «Празднуем в нормальный день, а не в этот. Все заняты, но я тебя люблю. Передай Теруо». Кэнта добавил: «Поздравляю. Подарок отдам лично». Общий прощальный вечер мы с Теруо уже наметили на конец месяца, когда у всех получится собраться.

К нам навстречу вышла Тэмико, как всегда в фартуке, пахнущая ванилью и жареным луком. Она обняла Теруо так крепко, что он охнул, потом притянула и меня.

— Какой ты худенький, — сказала она ему в плечо. — Ешь хорошо?

— Мам.

— Что «мам»? Я мать, мне можно.

Папа стоял на веранде с видом человека, который только что совершил подвиг.

— Видели? — спросил он, показывая пальцем на новую лампу над крыльцом. — Сам повесил. Два часа возился.

— Красиво, — сказала я.

— Не покосилась? — осторожно уточнил Теруо.

— Не покосилась! — возмутился папа. — Ровно, как по линейке.

Лампа слегка клонилась влево. Мы с Теруо не переглянулись, но я почувствовала, как у него дрогнула рука на моём локте.

Ужин был шумным и тёплым. Тэмико приготовила всё, что Теруо любил с детства: жареный рис с креветками, мисо-суп с тофу, омлет с зелёным луком и маленькие рисовые шарики, которые она лепила сама. На десерт был торт с клубникой, на котором горели двадцать одна свеча. Теруо задул их с первого раза, и папа захлопал так громко, что Тэмико прикрикнула на него.

— Ты прямо как на стадионе, Хидео.

— Радуюсь!

Подарок от родителей был простой и очень домашний: тёплый шарф ручной вязки, которым можно было замотаться трижды, и конверт с деньгами «на что захочешь». Теруо потрогал шерсть и неожиданно смутился.

— Мам, лето же.

— Зима придёт, — коротко ответила она. — А меня рядом не будет.

Я отвела глаза. В этой фразе слишком многое было сказано.

После торта настал мой черёд. Я принесла из сумки аккуратную коробку, перевязанную обычной бечёвкой. Внутри лежала стопка конвертов: белых, без картинок, с одной только цифрой в углу. Двадцать четыре штуки, по числу воскресений моей стажировки.

— Это что? — спросил Теруо.

— Подарок. — Я придвинула коробку к нему. — На каждое воскресенье, пока меня не будет. Открывать перед нашим звонком, по одному. Не раньше.

Он взял верхний конверт и повертел в пальцах. На обороте было написано одно слово: Dimanche. Он поднял на меня взгляд, и я увидела, что он понял. Понял больше, чем я успела объяснить.

— Что внутри?

— Не скажу. Каждый раз что-то новое.

— Юи...

— Не сегодня, — сказала я, повторив его собственную фразу из воскресенья со стикерами. — Откроешь в нужный день.

Он улыбнулся уголком губ, самую малость, и аккуратно положил конверт обратно.

Тэмико, которая в этот момент разливала чай, остановилась с чайником в руках. Я видела, как она посмотрела на коробку, на цифры в уголках, на слово на конверте. Взгляд был коротким, спокойным и очень внимательным. Потом она поставила чайник и сказала только:

— Хорошая идея.

— Спасибо, — ответила я.

— Такие вещи потом хранят годами, — мягко добавила она и ушла на кухню за сладким.

— Конверты? — переспросил папа с набитым ртом. — Что, письма? Зачем столько?

— Чтобы каждое воскресенье было с сюрпризом, — ответила я.

— Как мило! — искренне сказал он. — Приятно видеть, что вы так дружны.

Теруо уткнулся в чашку. Я сделала вид, что поправляю салфетку.

Ночевать нас оставили в комнатах, которые когда-то отвели под «брата и сестру»: рядом, стена к стене, на первом этаже. Родительская спальня была наверху. Тэмико заранее застелила кровати свежим бельём и, прощаясь, пожелала спокойной ночи нам обоим с одинаковой нейтральной улыбкой.

Я легла и долго смотрела в потолок. Комната была чужой и знакомой одновременно: тот же шкаф, тот же письменный стол, те же полки. Но кровать была слишком широкой, подушка слишком мягкой, а тишина слишком густой. Рука сама тянулась в сторону, нащупывая пустое место.

Прошло минут сорок, когда за стеной скрипнула кровать. Потом дверь. Потом ручка моей двери медленно повернулась.

Я приподнялась на локте. В проёме, освещённом тусклым светом из коридора, стоял Теруо с подушкой под мышкой и невозмутимым лицом человека, который сейчас будет оправдываться.

— Опять ошибся дверью? — прошептала я.

— На этот раз нет. — Он помедлил. — На этот раз я знал, куда иду.

Я зажала рот ладонью, чтобы не рассмеяться. Он осторожно закрыл дверь, прошёл по комнате на цыпочках и сел на край кровати. Мы молчали, прислушиваясь: наверху тихо скрипнул пол, и всё затихло.

— Я посижу, — прошептал он. — Недолго.

— Если папа услышит...

— Он не услышит. Он спит как убитый.

— А мама?

Он помолчал.

— Мама спит чутко. Но она не придёт.

Я посмотрела на него, на его силуэт в полутьме, на подушку, которую он так и держал под мышкой, и вдруг почувствовала, как внутри разжимается что-то тугое, давнее, о существовании чего я не подозревала. Я подвинулась и откинула край одеяла.

Он лёг рядом, поверх, не залезая внутрь, как будто так было меньше нарушения. Мы лежали плечом к плечу и смотрели в потолок.

— С днём рождения, — прошептала я.

— Спасибо. — Он нашёл мою руку. — За конверты тоже. Я до сих пор думаю о них.

— Ты ещё не знаешь, что там.

— Не знаю. — Я услышала улыбку в его голосе. — Но, зная тебя, там что-то очень хорошее. Я уже жду первого воскресенья.

Мы пролежали так почти час, разговаривая вполголоса про ерунду: про лампу, которая клонится влево, про папину гордость, про то, что мама опять положила слишком много риса. Потом он поднялся, поцеловал меня в лоб и ушёл так же тихо, как пришёл.

Я осталась одна, но кровать больше не казалась слишком широкой.

❦

Прощальный вечер мы назначили на последнюю неделю августа, когда у всех наконец совпали расписания. Чико выбрала место: маленькая идзакая у станции, где в глубине зала был отдельный кабинет с низким столом и циновками. «Чтобы никто не слушал и не подглядывал», — написала она в чате и приложила три смайлика с сердечками.

Я пришла с Теруо ровно в семь. Духота стояла такая, что воздух над асфальтом дрожал даже в сумерках, и прохладный зал после улицы показался вторым дыханием. Чико уже сидела во главе стола, сияя, как именинница, рядом с Мидзуки, которая листала меню с лицом человека, ищущего в нём скрытый смысл. Кэнта разливал по стаканам ячменный чай.

— Явились! — Чико вскочила и обняла сначала меня, потом Теруо, потом, кажется, обоих сразу. — Рюты нет, он опоздает. Сказал, что лично отвечает за торт.

— Торт? — переспросил Теруо.

— Твой день рождения был в нормальный день, а не в этот, и всё равно празднуем сегодня. Не спорь.

Мы устроились на циновках. Теруо сел рядом со мной, и наши колени соприкоснулись, как обычно. Я заметила, как Мидзуки на мгновение подняла глаза от меню и тут же опустила, а Кэнта слишком старательно разглядывал свой стакан. Все знали. Раньше от этого было немного неловко, а теперь стало почти спокойно.

Рюта ввалился через десять минут: загорелый, в мятой футболке, с картонной коробкой, которую нёс перед собой двумя руками, как реликвию.

— Осторожно! — объявил он с порога. — Это не торт, это произведение. Я вёз его в рюкзаке через две пересадки, потому что в руках в метро нельзя.

— Рюта, ты сел на него? — спросила Чико.

— Я не садился, я аккуратно прижимал!

Он поставил коробку на стол и торжественно открыл. Внутри лежало то, что когда-то было клубничным тортом. Верхний корж съехал набок, крем растёкся, а на боку отпечатался след чьего-то рюкзака.

Мы замолчали. Потом Мидзуки тихо прыснула, Чико не выдержала и согнулась пополам, и через секунду хохотал весь стол, включая Рюту, который попытался сохранить достоинство и сдался на третьей секунде.

— Вкус всё равно хороший, — сказал он, вытирая слёзы. — Теруо, с днём рождения. Живи долго, не сиди на тортах и приходи на матчи, пока Юи нет. А то я один потеряю в них смысл.

— Спасибо, — выдохнул Теруо, тоже смеясь. — Я не планировал.

Мы разрезали это бесформенное чудо на шестерых и ели его ложками из бумажных тарелок, и торт действительно оказался хорошим.

Потом начались подарки. Мидзуки достала из сумки небольшой свёрток и протянула мне.

— Это тебе, — сказала она. — Блокнот. Не для планов и не для дел. Просто для всего, что захочется записать и не хватит смелости сказать вслух.

Я взяла блокнот. Обложка была мягкая, тёмно-синяя, с тиснёной веточкой по краю. Я хотела ответить что-нибудь лёгкое, но слова застряли.

— Спасибо, — сказала я наконец.

— Мне просто кажется, что там, вдали, это нужнее, чем здесь, — добавила она тише. — Не придумывай ничего, пиши как есть.

Кэнта сунул мне в ладонь сложенный листок.

— Контакт одного человека в Париже. Мой знакомый ещё по конференциям, преподаёт в бизнес-школе. Если нужно будет с кем-то посоветоваться по делу, напиши ему. Скажешь, что от меня.

— Кэнта...

— Просто чтобы был. — Он пожал плечами.

Теруо он вручил отдельный подарок: два плотных билета с золотой каймой.

— Отраслевая конференция по кофе осенью, — пояснил он. — Одну проходку тебе, вторую себе. Если Дайки захочет, я для него тоже достану. Там будут все, с кем тебе имеет смысл знакомиться.

Теруо взял билеты и долго молчал, поворачивая их в руках, как что-то очень хрупкое.

— Это больше, чем подарок, — сказал он тихо. — Это... шанс.

— Именно, — коротко подтвердил Кэнта.

Мидзуки достала ещё один свёрток, поменьше, и протянула Теруо.

— Тебе тоже. С днём рождения. Это кактус.

Из бумаги показался крошечный кактус в белом глиняном горшке. Теруо взял его двумя пальцами, как берут что-то слишком живое.

— Я его убью.

— Не убьёшь. Его не надо поливать каждый день. — Мидзуки улыбнулась. — Просто помни, что он живой.

Чико хлопнула в ладоши.

— Мой черёд! — Она выудила из рюкзака толстую книгу в яркой обложке и торжественно водрузила перед Теруо. На корешке значилось: «Сто блюд из риса и яиц для тех, кто остался один». — Юи сказала, что ты умеешь готовить рис и яйца. Остальное по главам.

— Я умею больше, — возразил Теруо.

— Докажешь через полгода. — Чико подмигнула. — С днём рождения! Чтобы кофейня была сначала одна, потом две, потом сеть, и чтобы ты нас всех туда пускал бесплатно.

— Бесплатно не обещаю.

— Тогда со скидкой.

Он засмеялся и аккуратно поставил кактус рядом с книгой.

Чико вынула из рюкзака берет. Настоящий, чёрный, с хвостиком, и водрузила мне на голову с видом человека, возводящего на престол.

— Для Парижа, — объявила она. — Мужики в беретах, помнишь? Теперь ты своя.

— Я выгляжу нелепо.

— Ты выглядишь гениально. — Чико сфотографировала меня, не спрашивая. — Это вирусный кадр, подпишу «Юи отправляется покорять Францию».

Рюта, дожёвывая остатки торта, достал из кармана что-то мятое и швырнул на стол.

— И от меня. Не футболка, но почти.

На стол упал пакет инстант-мисо. Десять штук, разные вкусы.

— Если соскучишься по дому, — пояснил он. — Заваришь, закроешь глаза и вернёшься. Мне тренер так объяснил. В сборах помогает.

— Рюта, — сказала Мидзуки, — это самое трогательное, что ты когда-либо придумывал.

— Знаю. — Он гордо выпятил грудь. — Я вообще-то глубокий человек.

Кэнта поднял стакан.

— Предлагаю тост. За Юи. За то, что она едет делать то, на что у большинства из нас не хватило бы смелости. И за тех, кто остаётся ждать.

— И присматривать, — вставила Чико, подмигнув. — У меня глаз-алмаз. Если что, всё передам.

Я хотела спросить, что именно «если что», но Теруо в этот момент накрыл мою руку своей под столом, и вопрос потерялся.

— Можно уже не прятать руки, — сказал Рюта, не поднимая глаз от остатков торта. — Мы не слепые.

— Рюта! — зашипела Мидзуки.

— Что? Я просто говорю. — Он поднял голову и вдруг серьёзно посмотрел на нас обоих. — Вы же вместе. Это нормально. Пора перестать делать вид, что вы выяснили это только вчера.

Теруо помолчал. Потом тихо, как говорят о чём-то очень простом, ответил:

— Хорошо.

И переплёл свои пальцы с моими уже без всякого стола.

Вечер потянулся неторопливо, с остывающим чаем, с шутками про Париж, с историями, которые каждый рассказывал по третьему разу и каждый раз по-новому. Ближе к десяти Чико заказала лимонный сауэр, Кэнта взял пиво, Мидзуки сливовое вино с содовой. Рюта остался на чае: на сборах режим. Теруо выбрал улун, а я отпила глоток у Мидзуки и решила, что хватит. В какой-то момент я сняла берет, оставила его на циновке и вышла к стойке заказать ещё чай, а когда вернулась, весь стол уже сидел с одинаково серьёзными лицами, а Чико торопливо убирала телефон. Берет лежал на моём пустом месте. Я решила не спрашивать.

Чико уговорила Кэнту показать фокус с монеткой и не смогла разгадать. Мидзуки рассказывала про психологию, про то, как на втором курсе им объясняли, что прощание это тоже форма заботы. Рюта показывал фотографии со сборов, и мы пытались угадать, кто на них вышел хуже.

В какой-то момент я посмотрела на стол: на опрокинутые стаканы, на бумажные тарелки с остатками крема, на берет, который я снова надела на голову, на лица друзей, румяные от жары и смеха. И вдруг поняла, что этот вечер принадлежит не только мне. Для каждого за этим столом он тоже был событием, прощанием с чем-то, что на полгода станет иным.

Они будут собираться и без меня. Смеяться, чокаться, дёргать друг друга за рукава. А мой стул останется пустым, и никто не будет делать вид, что его нет.

Я сняла берет, положила его на колени и впервые за последние недели почувствовала, как внутри разжимается что-то вязкое и тяжёлое. Не облегчение и не грусть. Что-то среднее, для чего в моём словаре пока не нашлось слова.

❦

За четыре дня до вылета Чико вытащила меня и Мидзуки на «последний нормальный шопинг». Мы встретились у станции в час дня, когда жара уже стояла такая, что асфальт, казалось, размягчался под подошвами. Чико была в сарафане с подсолнухами и с таким воодушевлением, будто собиралась не покупать чемодан, а брать штурмом торговый центр.

— План такой, — объявила она, пока мы поднимались на эскалаторе. — Чемодан, адаптер для розеток, подушка для шеи, ну и всякое «на всякий случай». Потом едим кори, потому что без него я не выживу.

— Кори? — переспросила Мидзуки.

— Каки-гори. Ледяная стружка. Я сокращаю, чтобы звучало по-взрослому.

— Это звучит как прозвище для пожилого дядюшки.

— Значит, всё правильно.

В отделе багажа мы провели добрых сорок минут. Я стояла перед рядами чемоданов и пыталась применить то, что умею лучше всего: сравнивала вес, объём, количество отделений, наличие замка. Чико в это время усаживалась на каждый чемодан по очереди и проверяла «на прочность».

— Этот держит, — объявила она с красного. — Этот трещит. Этот вообще притворяется чемоданом.

— Чико, вставай, на тебя смотрят.

— Пусть смотрят. Я тестирую.

— Юи, а этот нравится? — Мидзуки тихо показала на тёмно-синий, средних размеров, с аккуратным кодовым замком.

Я посмотрела. Цвет был как у блокнота, который она мне подарила. Ручка выдвигалась плавно, колёсики не скрипели, внутри оказалось два отделения и ремни.

— Этот, — сказала я.

— Ты даже не взвесила его, — удивилась Чико.

— Взвешу. Но этот.

Мидзуки чуть улыбнулась, и я поняла, что она заметила и цвет, и мой выбор.

Мы купили чемодан, адаптер, подушку в форме подковы, которую Чико тут же надела на шею и носила до самого выхода, два плоских органайзера и маленькие весы для багажа. Весы я долго рассматривала.

— Двадцать три килограмма, — сказала я вслух. — Предел для регистрируемого. Плюс ручная кладь, восемь.

— Господи, она уже считает, — простонала Чико. — Мидзуки, скажи ей.

— Пусть считает, — спокойно ответила Мидзуки. — Это её способ справляться с тревогой: пока цифры сходятся, внутри спокойнее.

Мы вышли на улицу, где стояла ослепительная жара, и нырнули в первую же кафешку с вывеской «Гори». Внутри было прохладно, пахло сладким сиропом, на стенах висели рисунки гор из стружки. Мы заказали три порции: клубничную с молоком для Чико, матча с красной фасолью для меня, лимонную с мёдом для Мидзуки. Сели в углу у окна.

Какое-то время мы просто ели. Стружка таяла быстро, ложки звенели, за стеклом тянулись раскалённые улицы. Чико болтала про свою группу, про этюды, про преподавателя, который требует «чувствовать пространство позвоночником». Мидзуки рассказывала про новую практику в консультации для студентов. Я слушала вполуха.

— Юи, — сказала Мидзуки вдруг, не меняя интонации. — Ты сегодня тише обычного.

— Я нормальная.

— Ты считаешь килограммы и молчишь. Для тебя это не «нормально».

Чико отложила ложку.

— Давай, выкладывай. Мы тут как в исповедальне: ничего не уйдёт дальше стола.

Я посмотрела на свою порцию. Красная фасоль медленно сползала по зелёной стружке, оставляя тёмный след.

— Мне нечего выкладывать, — сказала я. — Всё продумано. Билеты, виза, жильё, замена в кафе, даже страховка.

— Это не то, о чём мы спрашиваем.

Я помолчала. Потом, сама не понимая почему, начала.

— Я боюсь, что вернусь, а сама буду уже никому не нужна.

Слова упали между мисками тихо, как капли сиропа.

— Не в смысле «разлюбят» или «забудут», — продолжила я, подбирая слова, и каждое выходило медленнее предыдущего. — Просто... всё продолжится без меня. Кафе, Дайки справляется лучше, чем я думала. Теруо... — Я запнулась. — Теруо рад за меня. Искренне. И я рада, что он рад. Но когда я смотрю, как он ровно, спокойно собирается жить дальше, у меня внутри что-то царапает. Как будто он слишком хорошо справится без меня.

Я замолчала. Чико смотрела на меня, не шевелясь. Мидзуки накрыла ладонью мою руку на столе.

— Это не про Париж, — сказала Мидзуки. — Это про то, что ты привыкла быть опорой. Всегда, везде. И теперь вдруг оказалась в ситуации, где опора сама собой разберётся.

— Да, — выдохнула я. — Именно так. Только вслух это звучит жалко.

— Не жалко, — возразила она. — Честно.

— И ещё, — добавила Мидзуки, помедлив. — Это не только про Париж и не только про Теруо. Когда люди справляются без тебя, это нормально. По-хорошему, так и должно быть: они самостоятельные. Но это не значит, что ты им становишься не нужна. Самостоятельность и нужность друг друга не отменяют.

— Юи, — подала голос Чико, и в её тоне не было ни шутки, ни привычного напора. — Он не справится без тебя. То есть справится. Он взрослый, он готовит рис, он делает презентации и командует клубом. Но не потому, что тебе не рад. А потому, что рядом никого такого нет.

— Откуда ты знаешь?

— Потому что я видела, как он на тебя смотрит, дурочка. Каждый раз. С первого дня. Это не взгляд человека, которому всё равно.

Я опустила глаза.

— Я знаю, — тихо сказала я. — Я просто всё равно боюсь.

— Вот это нормально, — мягко сказала Мидзуки. — Бояться и ехать. Одно другому не мешает.

— Папа мне почти то же самое сказал. Про «страшно и интересно».

— Твой папа умный человек, — серьёзно кивнула Чико. — А теперь слушай меня. Я остаюсь в Токио, и я буду твоим человеком. Не «присматривающим», а твоим. Любая мелочь, любой день, когда захочется выговориться: пиши мне, звони, хоть в три ночи. Мидзуки тоже.

— В три ночи только если что-то случится, — вставила Мидзуки. — Тогда звони в любое время, я проснусь. А просто поболтать лучше до одиннадцати.

— Мидзуки!

— Мне нужно спать. Я будущий психолог.

— Хорошо, до одиннадцати для болтовни, — смирилась Чико. — А если что-то серьёзное, то в любое время. Юи, слышишь? Мы тут. Просто знай.

Я засмеялась. Тихо, сквозь подступившие слёзы, и ложка в руке слегка задрожала.

— Знаю.

— Вот и отлично. — Чико вернулась к своей порции и деловито ткнула ложкой в сиропную лужу. — Тогда доедаем, пока не растаяло, а то я за такое расточительство себя не прощу.

Мы доели. Стружка превратилась в сладкую холодную воду, и я выпила её через край, как в детстве. Мидзуки достала из сумки носовой платок и протянула мне, не говоря ни слова.

Когда мы вышли, жара ударила по лицу, как мокрая простыня. Чико обняла меня за плечи и повела к станции, продолжая тараторить о чём-то своём. Мидзуки шла с другой стороны и молчала, но я чувствовала её тихое присутствие, как чувствуют тёплую стену.

Вечером я достала блокнот, который она подарила, села на стул у изголовья и долго смотрела на чистую страницу. Теруо ещё не вернулся из клуба. Квартира была тихой, на кухне гудел холодильник, и из-под его двери выглядывал стикер le frigo.

Я открыла блокнот на первой странице и записала одну строчку, без даты, без заголовка, без пункта и колонки:

Я боюсь, что он справится без меня. И мне стыдно, что я этого боюсь.

Потом закрыла блокнот и убрала в чемодан, который стоял раскрытым посреди комнаты. Он получился красивее, чем я думала.

❦

Накануне вылета мы поужинали рано и без телефонов. Они лежали в ящике у входа, и крышка, когда я опустила туда свой, стукнула как-то особенно твёрдо, будто ящик тоже понимал, что ритуал доживает последние часы.

— Последний раз, — сказала я.

— Заморожен, а не отменён, — поправил Теруо. — Это разные вещи.

Чемодан стоял раскрытым посреди комнаты, как маленький тёмно-синий корабль, ждущий груза. На полу вокруг него выстроились стопки: одежда, обувь в мешочках, папка с документами, органайзеры. Я сидела на корточках со списком в руках и сверялась с каждым пунктом, а Теруо устроился напротив, скрестив ноги, и взял на себя укладку.

Обычно он сворачивал одежду мягкими комками, на ходу, между делом. Сегодня он складывал её иначе: каждый свитер превращался в ровный прямоугольник с острыми краями, и он дважды разглаживал ладонью углы, прежде чем положить на дно. Я следила за его руками дольше, чем следовало.

— Ты складываешь медленнее обычного, — сказала я.

— Хочу, чтобы всё лежало ровно.

— Всё равно помнётся в полёте.

— Тогда помнётся ровно.

Я хотела возразить, но промолчала. В его движениях была какая-то серьёзность, которую я раньше не замечала: так складывают то, что собираются отдать, а не то, что убирают в шкаф.

Когда последняя стопка легла на своё место, а молния закрылась, я достала весы для багажа, зацепила ручку и приподняла чемодан. Стрелка дрогнула и замерла.

— Двадцать два шестьсот, — прочитала я. — Запас четыреста граммов.

— Отлично, — сказал Теруо. — Дай мне минуту.

— Зачем?

— Хочу положить пару вещей.

Я опустила чемодан на пол.

— Каких?

— Пару. — Он говорил ровно, но я видела, что он тщательно подбирает слова. — Не доставай их, пока не скажу.

— Теруо, у меня запас четыреста граммов.

— Они лёгкие.

— Там ничего опасного?

— Совсем.

— Ничего такого, что остановит таможня?

— Юи.

В его голосе было столько спокойного упрямства, что я вдруг поняла: он не просит разрешения, он просит доверия. Внутри привычно зашевелился график, графа «неизвестные предметы в багаже», но рядом с ней почему-то не нашлось ни одного возражения.

— Хорошо, — сказала я.

Он даже слегка удивился.

— Правда?

— Правда. Только быстро.

Я встала, ушла на кухню, поставила чайник и принялась протирать стол, который и без того блестел. За стеной тихо шуршала бумага, потом лязгнула молния, потом снова бумага. Я не оборачивалась. Впервые за много месяцев я позволила кому-то положить что-то в мой багаж, не зная, что именно, и мир при этом не рухнул.

Когда он позвал, я вернулась. Чемодан стоял закрытый, аккуратный, будто к нему не прикасались. Я снова подцепила его весами.

— Двадцать два девятьсот, — выдохнула я. — Ты угадал вес?

— Ты же сама сказала про двадцать три. Я прикинул.

— Это не «прикинул». Это бухгалтерия.

— Я учусь у лучших.

Он улыбнулся своей редкой улыбкой, и мне пришлось отвернуться, чтобы не показать, как это на меня действует.

Ближе к десяти я подошла к ящику у входа и достала свой телефон. Теруо поднял бровь.

— Будильник, — объяснила я. — На пять утра.

— Правило, как выяснилось, умеет прерываться на будильник.

— Оно гибкое.

Он достал свой тоже, и мы встали рядом у стены, ставя будильники синхронно, как два школьника, готовящихся к экзамену. Потом я положила свой на стул у изголовья, он поставил свой на тумбочку, и телефоны оказались рядом, экраном вниз, как два тихих свидетеля.

Ночь стояла душная, окно мы оставили открытым, но штора не шевелилась. Свет мы выключили почти сразу. Я лежала на боку, лицом к Теруо, а он смотрел в потолок, заложив руку под голову.

— Я напишу, как приземлюсь, — сказала я.

— Напишешь, как найдёшь булочную.

— Ты хочешь, чтобы первое сообщение было про булочную?

— Хочу знать, что ты нашла что-то вкусное.

Я хмыкнула. В темноте его голос звучал мягче, чем днём.

— Конверты, — сказала я. — Ты их куда положил?

— На верхнюю полку. Не трогаю.

— Даже верхний?

— Особенно верхний.

— Хорошо.

Мы помолчали. Где-то у соседей звякнула посуда, потом снова стало тихо. Я придвинулась ближе, положила голову ему на плечо, и он тут же обнял меня, как будто ждал этого.

— Юи, — тихо сказал он.

— М?

— Ничего. Просто хотел назвать твоё имя.

Я улыбнулась ему в плечо. Слова закончились, и это было хорошо. Дыхание постепенно выровнялось, его пальцы медленно перебирали мои волосы, и мир сузился до его тепла, до ритма под ухом, до слабого запаха стирального порошка и чего-то ещё, что принадлежало только ему.

Я уже почти засыпала, когда прошептала, не открывая глаз:

— À dimanche.

Пальцы в моих волосах замерли.

— Ты читала, — сказал Теруо.

— Нет.

— Читала.

— Чуть-чуть.

В темноте я не видела его лица, но почувствовала, как оно меняется: сначала напряжение, потом тихая мягкость, потом улыбка, которую слышно сквозь тишину.

— Хорошо, — сказал он. — Тогда ты уже знаешь, что я не отпускаю.

— Знаю.

Он поцеловал меня в висок, медленно, не торопясь.

— À dimanche, — повторил он, правильно, не как в тот день с «фонтаном».

Я закрыла глаза и уснула, держась за его руку.

Глава 7. Bonjour, Париж

Кэнта подъехал к дому в половине шестого, когда город ещё не проснулся окончательно. На заднем сиденье, прижавшись щекой к стеклу, дремала Чико в тёмных очках на пол-лица. Они были ей совершенно не нужны, но она заявила, что «для проводов нужен образ».

Пока Кэнта укладывал мой чемодан в багажник, она нащупала ручку двери, выбралась из машины и, не открывая глаз, обошла её, шаркая, как лунатик.

— Вам сзади удобнее, — пробормотала она, усаживаясь на переднее сиденье и пристёгиваясь. — Места больше. А мне надо быть рядом с водителем, чтобы он не уснул.

— Я не усну, — сказал Кэнта, захлопывая багажник. — И не вздумай плакать в машине. У меня обивка светлая.

— Я не плачу, — отозвалась Чико. — Я просыпаюсь эмоционально.

Теруо сел рядом со мной сзади. Он молчал почти всю дорогу, и в этом молчании не было ничего тяжёлого. Просто между нами лежала сумка с документами, которую я держала на коленях обеими руками, и время от времени его мизинец касался моего, будто случайно. Я не убирала.

Родители ждали нас в зале вылета. Папа стоял по стойке «смирно» в костюме, как на собеседовании, и выглядел так, будто пытается отвлечься на любую мелочь, лишь бы не встречаться со мной глазами. Тэмико держала в руках небольшой бумажный пакет, перевязанный бечёвкой.

— Это тебе, — сказала она, когда мы подошли, и вложила пакет мне в ладони. — Печенье. В ручную кладь, не в чемодан. Я пекла в четыре утра, значит, его нужно съесть в самолёте.

Я заглянула. Золотистое, с шоколадной крошкой. Пахло ванилью и домом. У меня на секунду перехватило горло, потому что именно такое она принесла в первый день, когда они с Теруо переезжали к нам.

— Спасибо, мама, — сказала я.

Она ничего не ответила. Только провела ладонью по моей щеке, быстро, будто стряхнула что-то невидимое.

На регистрации я поставила чемодан на ленту и затаила дыхание. Сотрудница стойки кивнула, нажала что-то на экране, и цифры загорелись на табло.

— Двадцать два килограмма девятьсот граммов, — вслух прочитал Кэнта с табло и слегка приподнял брови. — Почти впритык к лимиту.

— Я же говорила, — прошептала Чико мне на ухо. — Она всё взвешивает.

— Ничего я не взвешиваю, — шепнула я в ответ и украдкой покосилась на Теруо.

Он стоял с совершенно невозмутимым лицом человека, который ни при чём. Только уголок губ чуть дрогнул.

— Фото! — скомандовала Чико, стянула с моей сумки берет и водрузила мне на голову. — Все вместе, быстро, пока эти все не пошли по залам. Окумура-сан, вы с краю! Ёкояма-сан, ближе! Кэнта, сними нас, пока я не передумала.

Нас выстроили у стойки. Папа оказался слева от меня, Тэмико справа, Теруо рядом с ней, Чико влезла в центр и обняла меня за плечо. Кэнта навёл телефон.

— Улыбаемся! Раз, два...

Папа на «три» всхлипнул. Я видела, как он поспешно поднял руку и сделал вид, что поправляет очки.

Щёлк.

— Идеально, — сказал Кэнта, глядя на экран. — Только у твоего папы глаза влажные.

— Это аллергия, — торжественно заявил папа.

— На что? — невинно поинтересовалась Чико.

— На аэропорты.

Мы засмеялись. Даже у Тэмико дрогнули плечи.

— Хидео, — сказала она через минуту, взяв его за локоть, — пойдём посмотрим табло. Мне кажется, они поменяли выход.

— Не поменяли, — растерянно возразил папа. — Я проверял.

— Значит, надо проверить ещё раз.

Она уже вела его в сторону, не оглядываясь. Чико мгновенно подхватила Кэнту под руку.

— Кэнта, мне срочно нужен кофе. Ты обещал показать, где тут не отрава.

— Я ничего такого не обещал.

— Обещал мысленно. Пошли.

Она потащила его в противоположную сторону. Через несколько шагов Кэнта обернулся, встретился со мной взглядом и чуть заметно кивнул. Потом отвернулся и позволил Чико увлечь себя дальше.

Мы с Теруо остались у барьера, в тихом островке среди табло, чужих чемоданов и объявлений на трёх языках.

— Они всё устроили, — сказала я.

— Молодцы. — Теруо проводил взглядом Чико, которая уже тянула Кэнту к кофейному автомату. — Хотя Кэнта, по-моему, не совсем понимает, что с ним происходит.

— Понимает. Просто принимает.

— Надо будет у него поучиться.

Он замолчал и дёрнул молнию на моей сумке, проверяя, закрыта ли она. Она была закрыта.

— Подарок на день рождения лежит в чемодане, — сказал он наконец. — Откроешь в сам день. Не раньше.

— Ты сам его укладывал?

— Сам. Пара вещей.

— А почему не отдал сейчас?

— Потому что ты откроешь его в самолёте.

— Не открою.

Он только поднял бровь.

— Ладно, — сдалась я. — Открыла бы.

Теруо тихо рассмеялся, и от этого смеха что-то внутри дрогнуло и встало на место.

— Потерпи до своего дня. Недолго.

— Потерплю. — Я помолчала. — А ты там не скучай слишком громко.

— Постараюсь тише.

— Я серьёзно.

— И я. — Он улыбнулся уголком губ. — Когда пройдёшь рамку, оборачиваться не обязательно.

— Знаю. — Я кивнула. — Всё равно обернусь.

Он шагнул ближе и обнял меня так, как обнимает брат: сдержанно, ровно, с ладонью между лопаток. Только эта ладонь задержалась на секунду дольше, чем нужно, и я почувствовала, как она чуть сжалась, прежде чем отпустить.

— À dimanche, — сказал он тихо, мне в плечо.

— À dimanche, — ответила я.

Потом я отступила, взяла сумку и пошла к рамке контроля. Прошла, положила пакет с печеньем в лоток и забрала. Дойдя до поворота, я остановилась и обернулась.

Теруо стоял там же, где я его оставила, чуть в стороне от толпы. Он поднял свободную руку и повернул ладонь, почти не двигая кистью, так, как делал всегда, когда не хотел привлекать внимания.

Я ответила тем же.

За барьером, у стойки с табличками, уже собирались ребята: двое парней и девушка с одинаковыми синими бейджами на шнурках. Они тоже оглядывались на тех, кто остался по ту сторону рамки.

Я повернулась и пошла к ним.

❦

В самолёте мне досталось место у иллюминатора, и до самого взлёта я держала чемодан взглядом, пока не вспомнила, что его уже давно увезли в багажное отделение. Руки сами тянулись к сумке, где лежало печенье Тэмико. Я вытащила пакет только после того, как погасли табло и колёса оторвались от земли.

Рядом сидела девушка с короткой стрижкой и синим бейджем на шнурке, точно таким же, как у меня. Она заметила печенье, моргнула и улыбнулась.

— Это из дома?

— Мачеха испекла, — сказала я и тут же поймала себя на слове. — То есть мама. Всё немного сложно.

— Бывает. — Она протянула руку. — Сакаи Хината. Университет Токай, факультет международных отношений.

— Окумура Юи. Тоже Токай, но маркетинг и PR.

— Серьёзно? — Хината приподнялась на сиденье. — А мы друг друга ни разу не видели.

— Корпуса разные.

— Наверное. — Она взяла печенье, которое я ей предложила, откусила и закатила глаза. — Ох. Это вкусно. Слушай, а тебя кто-то номинировал или ты сама подавала?

— Номинировал преподаватель, — сказала я. — Я не знала до последнего.

— Круто, — искренне ответила Хината. — А я сама. В апреле. Три раза переписывала мотивационное письмо, а потом ещё неделю не могла спать, пока не пришёл ответ.

Я посмотрела на неё. На ровную, чуть усталую улыбку человека, который боролся за место, а не получил его неожиданно. Неловкость, которую я носила в себе всю неделю, чуть сдвинулась, как груз, который наконец поставили на другое плечо.

— Ты молодец, — сказала я.

— Ты тоже. — Хината пожала плечами. — Здесь все молодцы, иначе нас бы не отправили. Там впереди парень из другого вуза, у них, кстати, двое номинированных, так что вам обоим не стоит думать, что вам просто повезло.

— Мне и не казалось, — сказала я и поняла, что это не совсем правда.

Мы проговорили почти до середины полёта. Про то, как Хината боится, что её французский слишком книжный, про то, как я, наоборот, выучила только «un café, s'il vous plaît» и несколько фраз на выживание. Потом она уснула, свернувшись в кресле, а я осталась смотреть в иллюминатор.

Под крылом тянулись облака, потом пустое пространство, потом снова облака. Я достала блокнот Мидзуки, открыла на второй странице, на первую смотреть не стала, и записала: Хината, три раза переписывала письмо. Спросить, как она справилась. Потом закрыла и убрала обратно.

Чемодан остался внизу, и вместе с ним подарок, о котором я старалась не думать. Это было непросто. Я смотрела на облака и представляла, как в багажном отсеке, в темноте, среди чужих сумок, лежит конверт с моим именем. Как лежит моя открытка, или не открытка, я ведь не знала, что именно. Только «пара вещей».

Я не открыла бы, даже если бы могла. Это я поняла где-то над Сибирью.

В аэропорту Шарля де Голля пахло кофе, хлебом и кондиционером. Плитка под колёсами чемодана была другой: ровная, с чуть слышным гулом, и каждый звук отдавался эхом, как в большом пустом храме. Народу было много, но все двигались быстро, без суеты, как будто знали, что делать. Мы шли толпой за Хинатой, которая уверенно вела нас по указателям, и я слышала вокруг язык, который мне пока ничего не говорил.

В зале прилёта нас ждала женщина лет сорока пяти в светлом пиджаке, с планшетом и табличкой «Échange International — Tokyo / Paris». Тёмные волосы, собранные в небрежный узел, приветливое лицо человека, который встречал много групп и всё равно рад каждой.

— Hello, hello, welcome, — сказала она по-английски, с лёгким акцентом. — Я Элен, представляю организацию-партнёра. Рада, что вы все добрались.

С этого момента вокруг говорили только по-английски: Элен, остальные, мы сами. Хината переключилась без запинки. Кайто говорил аккуратно, будто сверял каждое слово со словарём в голове. Я ловила себя на том, что думаю по-японски, а отвечаю по-английски, и между двумя языками остаётся тонкая щель, в которой теряются мелочи. Всё, что я передаю дальше из разговоров с Элен и остальными, звучало именно так, просто я пересказываю по-русски.

Нас было восемь человек. Хината, я, высокий парень с рюкзаком, которого звали Огава Кайто, в очках и с видом человека, который прочитал все справочники по Франции ещё дома, девушка из другого университета по имени Мори Нацуки с коробкой акварели под мышкой и ещё четверо, чьи имена я пока не запомнила. Мы стояли полукругом, переминаясь с ноги на ногу, и каждый выглядел немного потерянным.

— Сейчас микроавтобус отвезёт вас в студенческую резиденцию, — объяснила Элен, сверяясь с планшетом. — Там вас встретит комендант. Первые дни свободные: акклиматизация, прогулки, привыкание. В четверг встреча с командой в агентстве. Вопросы?

— Wi-Fi в резиденции есть? — спросил Кайто.

— Есть. Пароль на стойке.

— А питьевая вода?

— Из-под крана можно, — улыбнулась Элен. — Здесь так принято.

Кайто достал блокнот и что-то записал. Нацуки тихо хихикнула.

Телефон в кармане завибрировал, как только я включила данные: сообщений там было немного. Чико прислала смайлик с самолётом, Мидзуки: «Как долетела?», Рюта голосовое про матч. Теруо ничего не писал. Я знала почему: в Токио уже глубокая ночь, и он не хотел будить.

Я набрала:

«Приземлилась. Булочную пока не нашла».

И убрала телефон, чтобы не смотреть на экран.

Микроавтобус выехал на трассу, и город начал разворачиваться за стеклом. Я прижалась виском к окну и ждала. Башню, набережную, золотые купола, то, что показывают в рекламе. Но за стеклом тянулись серые бетонные эстакады, потом низкие кирпичные дома с чуть облупившейся краской, потом рекламные щиты на незнакомом языке. Париж не торопился показывать открытки.

Потом автобус свернул на узкую улицу, остановился на светофоре, и я увидела мужчину. Лет шестидесяти, в мятой рубашке, с авоськой в одной руке и длинным батоном под мышкой другой. Он шёл не спеша, как человек, у которого весь день впереди, а потом остановился у витрины, где что-то разглядывал, потом пошёл дальше. И почему-то именно эта сцена, не башня и не набережная, наконец сложила в моей голове слово «Париж» во что-то настоящее.

Светофор переключился. Автобус тронулся. Мужчина с батоном остался позади.

Я подумала, что хорошо бы запомнить его лицо.

❦

Резиденция оказалась старым кирпичным зданием в узком переулке, с чугунными перилами на балконах и подъездом, в котором пахло мокрым камнем и чьим-то давно сваренным кофе. Комендант, невысокий мужчина с огромной связкой ключей на кольце, выдал нам каждому по ключу и по бумажке с номером комнаты, пробормотал что-то по-французски и ушёл так быстро, что я не успела ни кивнуть, ни поклониться.

Элен проводила нас на второй этаж, где коридор с вытертым паркетом тянулся вдоль ряда одинаковых дверей.

— Теперь о размещении, — сказала она по-английски, остановившись посередине. — Программа специально селит стажёров из разных стран попарно, девушек с девушками, юношей с юношами. Так вы будете делиться не только расписанием, но и взглядами, а не замыкаться каждый в своём языке. Парой вы с кем-то познакомитесь, парой подружитесь или поссоритесь, но так или иначе узнаете что-то новое.

— А если не подружимся? — спросил Кайто, придерживая очки.

— Тогда тоже узнаете что-то новое, — улыбнулась Элен. — Просто другое.

Нацуки тихо хмыкнула. Хинату увели в соседнюю дверь, где её уже ждала смуглая девушка из Бразилии, которая представилась чем-то вроде «Ана» и тут же схватила её чемодан. Меня Элен подвела к последней двери в конце коридора.

— Здесь ваша соседка, Йоханна. Из Германии. Она приехала утром.

Я постучала. За дверью что-то грохнуло, потом раздалось «Herein!», потом, уже по-английски, «Come in, it's open, I just knocked something over!»

Я толкнула дверь.

Комната была небольшой, с двумя узкими кроватями вдоль стен, двумя столами у окна и высоким шкафом, наполовину открытым. По полу тянулись коробки, из одной торчали книги, из другой растения в горшках. Посередине комнаты стояла высокая девушка с растрёпанным светлым пучком, в огромной толстовке с надписью «Heidelberg», и держала в руках кактус в треснутом горшке.

— Это я его уронила, — пояснила она. — Он выжил.

— Хорошо, — сказала я, не зная, что ещё сказать.

Она поставила кактус на подоконник, вытерла ладони о джинсы и протянула мне руку.

— Йоханна. Но все зовут меня Йо, потому что с «Йоханной» все путаются.

— Окумура Юи, — сказала я. — Очень приятно. Йо... Хан... Дзё...

Язык споткнулся на первом же слоге. «Й» в начале слова у меня упорно превращалось в мягкое «дзё».

— Дзёханна, — выдохнула я с отчаянием.

Йоханна расхохоталась. Громко, от души, так, что в коридоре кто-то оглянулся.

— Прости, прости, — сказала она, вытирая глаз. — Это правда очень мило. Все японцы так говорят. Один раз я слышала «Йохана», но было ещё хуже.

— Я буду стараться, — сказала я.

— Не надо. Зови «Йо». Или как получится, я привыкну.

Я попробовала ещё раз, медленно, как будто разбирала слово по слогам:

— Йо.

— Вот! — Она хлопнула в ладоши. — Первый урок усвоен. Ты Юи, значит, «ю» как в «you». Мне нравится.

Элен, стоявшая в дверях, довольно кивнула и сказала, что оставит нас обустраиваться. Йоханна проводила её взглядом, потом повернулась ко мне и вдруг серьёзно спросила:

— Ты голодная?

— Немного.

— Отлично. Потому что я с утра испекла яблочный пирог на общей кухне, и если кто-то не съест его до вечера, я потом буду есть его одна, а это опасно для фигуры и душевного равновесия.

Пирог был тёплым, слегка подгоревшим с одного края и очень вкусным. Мы ели его прямо из формы, сидя на моей кровати и разговаривая по-английски: о её университете, о том, как она впервые в жизни готовит не для семьи, а для чужих людей, о том, что в Германии принято приходить на встречи ровно в назначенное время, а во Франции, как её уже предупредили, «в назначенное время» растяжимое понятие.

— А ты? — спросила она, облизывая вилку. — Ты что любишь?

— Планировать, — честно сказала я.

— Что планировать?

— Всё.

Йоханна взглянула на меня внимательно, потом захохотала снова.

— Мы с тобой подружимся, — объявила она. — Мне как раз нужен человек, который поставит мне будильник, а я его накормлю.

Мне стало легко. Просто легко, без причины.

Вечером, когда мы разложили вещи, Йоханна ушла договариваться с кем-то о кухонных полках, а я осталась одна. Достала из чемодана блокнот, поставила на стол рядом с лампой. Подарок Теруо лежал где-то на дне, под слоем свитеров и папок, и я старательно не смотрела в ту сторону.

Телефон тихо звякнул. Теруо написал, когда у них в Токио было уже за полночь:

«Хорошо. Жду булочную. Люблю тебя».

Я перечитала это три раза, задержавшись на последних словах, и улыбнулась в тёмный экран.

Той ночью я почти не спала. Разница во времени давила на веки и в то же время не давала им опуститься. Йоханна спала тихо, лишь иногда тихонько посапывая, а окно, выходившее во двор, показывало узкую полосу тёмного неба с тусклой звездой. Я ворочалась, считала до ста, потом до двухсот, пыталась вспомнить французские слова. La fenêtre. La porte. La table. La chaise.

К пяти утра я сдалась. Оделась тихо, как могла, подхватила сумку и вышла в пустой коридор.

На улице было прохладно и по-утреннему сыро. Фонари ещё горели, но небо уже светлело на востоке, переходя из чёрного в серо-синий. Переулок был пуст, только где-то вдалеке гремели железные ставни. Я пошла в ту сторону, откуда тянуло запахом хлеба.

Булочная нашлась через два поворота. Маленькая, с жёлтой вывеской, с витриной, на которой в этот час лежали уже тёплые багеты, круассаны и что-то круглое, посыпанное сахаром. За прилавком стояла женщина лет пятидесяти в белом фартуке, с красными от жара ладонями.

Я толкнула дверь. Звякнул колокольчик.

— Bonjour, — сказала я. Это слово я могла произнести даже во сне.

— Bonjour, mademoiselle, — ответила женщина и заговорила дальше, так быстро, что слова слились в один гладкий поток. Я не поймала ни одного.

В голове стало пусто. Всё, что я учила по вечерам, куда-то провалилось, оставив одну-единственную фразу.

— Un café, — выдавила я. — S'il vous plaît.

Женщина кивнула, повторила «un café» и спросила что-то короткое, с вопросительной интонацией, показав рукой на витрину. Я смотрела на неё, не понимая ни слова.

Она, кажется, заметила это сразу. Улыбнулась, чуть склонила голову и сказала по-английски, с сильным акцентом, но уверенно:

— Круассан? Croissant?

— Yes, — быстро сказала я. — Да. То есть oui.

— Вы не француженка, — сказала она не вопросом, а по-доброму. — Студентка? Университет рядом. — Она махнула рукой куда-то за окно. — Каждый сентябрь приходят студенты со всего мира. Я научилась.

— Стажёрка, — ответила я. — Из Японии.

— Тогда добро пожаловать.

Она ловко упаковала круассан в бумажный пакет, налила кофе в картонный стаканчик, назвала сумму по-английски, а потом, смягчаясь, по-французски. Я протянула купюру. Пальцы чуть дрожали, не от страха, а от странного ощущения, когда впервые делаешь то, что вчера было только уроком.

— Merci, — сказала я.

— Merci à vous. Bonne journée, mademoiselle.

Последнюю фразу я не поняла, но интонация говорила сама за себя: так желают хорошего дня.

Я вышла на улицу, и колокольчик звякнул за спиной. Небо к этому моменту стало светлее. Кофе в стаканчике был крепким, горьким и горячим. Круассан хрустел так, что крошки сыпались на воротник.

Я сфотографировала его на фоне вывески и отправила Теруо:

«Нашла. Булочная работает. Я справилась».

Ответ пришёл через минуту.

«Бонжур, мадемуазель. Ан кафе, силь ву пле?»

Я засмеялась прямо на улице, одна, с картонным стаканчиком в руке. Какой-то прохожий оглянулся.

«Un café, s'il vous plaît», — набрала я.

«Теперь ты настоящая парижанка».

«Я только что купила круассан».

«Это и есть вся парижская жизнь».

Я убрала телефон и пошла обратно в сторону резиденции, откусывая от круассана на ходу. Париж просыпался вокруг: открывались ставни, из дверей выходили люди с батонами под мышкой, где-то заиграло радио. Я смотрела по сторонам и пыталась запомнить хоть что-нибудь.

Когда я вошла в резиденцию, Йоханна уже сидела на общей кухне в той же толстовке и с чайником в руках. Увидев меня, она подняла брови.

— Ты исчезла, — сказала она по-английски. — Я проснулась, а кровать пустая. Уже думала, ты сбежала обратно в Японию.

— Ходила в булочную.

— Одна? — Она оценивающе посмотрела на пакет. — С круассаном. Молодец.

Я села за стол, развернула бумагу и протянула ей половину. Мы жевали молча, пока я не вспомнила.

— Йо. Мне там сказали одну фразу, и я её не поняла. Хочу повторить, пока не забыла.

— Давай.

Я зажмурилась, ловя в памяти звуки.

— Э... ав... сса? Эаве... сса.

Йоханна прикусила губу, борясь со смехом, и проиграла.

— Прости. Это «et avec ça». Эт-авек-са. Попробуй медленно.

— Эт авек са.

— Уже лучше! — Она кивнула. — Это значит «что-нибудь ещё?». Так спрашивают в каждой булочной, в каждом магазине, это почти ритуал. Если больше ничего не нужно, отвечаешь «c'est tout, merci». «Это всё, спасибо».

— Сэ ту, мерси, — повторила я старательно.

— Идеально. Почти парижанка.

— Ещё одна. Под конец она сказала что-то вроде «бонн журне».

— «Bonne journée». Хорошего дня. Ты уходишь, а она желает тебе удачи на сутки вперёд. Отвечать надо тем же: «Vous aussi». Вам тоже.

— Ву зоси.

— Почти. Но поймут.

Я засмеялась. Она объясняла так легко, без снисхождения и без долгого вздоха, как человек, который сам недавно мучился с теми же словами.

— Спасибо.

— Не за что. — Йо подвинула мне чашку с чаем. — Только учти: ты теперь в долгу. Завтра пойдёшь со мной в булочную и будешь делать вид, что понимаешь всё, что я скажу.

— Договорились.

❦

Агентство располагалось в здании, которое когда-то, судя по высоким окнам и чугунным колоннам, было мастерской. Теперь внутри стояли длинные светлые столы, на стенах висели макеты чужих кампаний, а под потолком тянулись открытые трубы, выкрашенные в белый. Пахло свежесваренным кофе и бумагой.

Мы пришли в четверг утром, всей группой, за пять минут до назначенного времени. Йоханна шла рядом со мной и объясняла, где у французов принято здороваться поцелуем, а где достаточно кивка, и я ловила каждое слово, пока не поняла, что нервничаю не из-за поцелуев.

Элен встретила нас у входа с планшетом и пачкой бейджей.

— Всем доброе утро. Это ваше рабочее место на ближайшие полгода. Вас ждут в конференц-зале.

В зале нас было около сорока. Хината, Кайто, Нацуки и остальные японцы сидели кучкой, но к ним уже подсели и другие: смуглая Ана из Бразилии, двое итальянцев, которые спорили о чём-то вполголоса, кореец с блокнотом, девушка из Швеции с волосами цвета льна. Ещё три десятка человек из десятка стран заполняли ряды, и зал гудел сразу на нескольких языках. Йо села между мной и Аной. На столе перед каждым стоял бумажный стакан кофе и табличка с именем.

Дверь открылась ровно в девять.

Женщина, которая вошла, была не слишком высокой, лет пятидесяти пяти, с серебряным каре и шёлковым шарфом цвета морской волны. Одета просто, без украшений, только на запястье тонкий мужской циферблат. Она остановилась у торца стола, обвела нас взглядом и положила на стол тонкую папку.

— Меня зовут Мадлен Дюваль, — сказала она по-английски, чётко, без спешки. — Я креативный директор и руководитель вашей программы. Вы приехали сюда учиться. Направления у вас разные: маркетинг, дизайн, международные отношения, аналитика. Так сделано нарочно.

Никто не шевелился. Я окинула взглядом табличку соседа справа: «Продюсирование». Рядом с Хинатой сидела девушка с табличкой «Дизайн коммуникаций». Судя по всему, местное обучение будет совсем не похоже на привычное нам всем.

— Я задам каждому из вас один вопрос. Один. Отвечайте честно, без подготовки. — Она открыла папку. — Вы начнёте.

Она указала на Кайто. Тот выпрямился.

— Зачем вы здесь? — спросила она.

Кайто начал отвечать быстро, чётко, с цифрами: про образование, про специализацию, про то, какие компетенции он надеется получить. Мадам Дюваль слушала с вежливым спокойствием, потом кивнула и перешла к следующему. Ана ответила о любви к Парижу. Один итальянец пошутил про еду. Шведка сказала что-то про дизайн, и Дюваль чуть заметно улыбнулась.

Сорок человек, сорок ответов. Дюваль слушала каждого с одинаковым вниманием, не торопя. Дошла очередь до меня, и в висках застучало.

— Зачем вы здесь, мадемуазель Окумура?

— Меня номинировал мой преподаватель, — сказала я, и голос прозвучал ровнее, чем я ожидала. — Я работаю в кафе, веду несколько рекламных кампаний и хочу узнать, как это делают на другом уровне. У меня есть план на шесть месяцев: освоить методы работы с аудиторией, сформировать портфолио, создать контакты для будущей работы.

Я говорила, как докладывала на утренних планёрках. Каждый пункт на своём месте, каждая цифра на своей полке. Мадам Дюваль слушала, не перебивая, потом сложила руки на папке.

— Благодарю. Это очень чёткий проект.

— Спасибо.

— Я спросила не про план. — Она сказала это мягко, без упрёка. — Я спросила, зачем вы здесь. Вы ответили, как защищаете бюджет перед советом директоров. Через неделю я задам вам этот вопрос ещё раз.

По комнате прошёл тихий шорох. Йо рядом со мной чуть сжала мой локоть под столом.

Я хотела что-то добавить, но слова не нашлись. Мадам Дюваль уже повернулась к следующему.

После вопросов нас разделили на рабочие группы. Мне досталась четвёртая, и в списке рядом с моим именем стояли ещё три: Хината, шведка по имени Эльса и некая Инес Марше.

Инес Марше подошла к нашему столу у окна, когда мы уже сидели. Невысокая, тёмноволосая, лет двадцати четырёх, в чёрном свитере и с идеально прямой спиной. Она держала ноутбук под мышкой, а в другой руке стаканчик кофе, который, кажется, был у неё уже не первым.

— Я Инес, — сказала она по-английски, сев напротив и не протянув руки. — Магистратура, маркетинг, шестой месяц в агентстве. Я ваш местный напарник по группе. — Она посмотрела на нас по очереди. — Кто из вас Окумура?

— Я.

— Номинантка. — Она это произнесла без насмешки, просто как факт. — Мадам Дюваль говорила, что вы ведёте кафе.

— Я старший менеджер. И занимаюсь рекламой.

— Хорошо. Значит, вы не испугаетесь цифр. — Инес открыла ноутбук. — Потому что наш первый кейс как раз про цифры.

Хината и Эльса переглянулись. Я почувствовала, как внутри что-то собралось, как перед началом смены.

— Какой кейс?

— Сеть семейных булочных. Двенадцать точек, молодая аудитория уходит к конкурентам. Мадам Дюваль хочет две концепции от нашей группы, и она выберет одну. — Инес подняла на меня глаза, тёмные, прямые, без тени враждебности и без тени мягкости. — Я работаю над ним со вчерашнего дня. Вы начинаете сегодня.

— То есть мы соревнуемся?

— Вся наша жизнь соревнование с начала времён. А сейчас мы работаем. — Она пожала плечами. — Я не буду вам поддаваться из вежливости. Если вам это не нравится, лучше сказать сейчас.

Я посмотрела на неё. Внутри уже не было нервов, только ясность и странный азарт, которого я не чувствовала давно.

— Нравится, — сказала я.

— Отлично. — Инес впервые позволила себе короткую улыбку. — Тогда начнём.

Мы работали до обеда. Хината вела заметки, Эльса рисовала эскизы на бумажных салфетках, Инес и я спорили над позиционированием, каждая о своём. Она предлагала зайти через ностальгию, я через ежедневные ритуалы. Она резала мои формулировки, я её. Спорили жёстко, но без злости, как два человека, которым интересно, у кого получится лучше.

В какой-то момент я поймала себя на мысли, что давно не чувствовала такого азарта. В кафе всё шло ровно и по моим правилам. Здесь правила писал кто-то другой, и это было неожиданно приятно.

Когда день закончился, и все потянулись к выходу, я собирала бумаги. Из-за стола напротив поднялась мадам Дюваль и подошла.

— Мадемуазель Окумура.

— Да, мадам.

— Вы работали хорошо. — Она говорила тихо, чтобы слышала только я. — Но я заметила одну вещь. Вы не передали ни одной задачи. Ни Хинате, ни Эльсе. Вы всё брали сами.

Я открыла рот.

— Это эффективнее.

— В кафе, возможно. — Она взглянула на меня с тем спокойным вниманием, которое было страшнее любого упрёка. — Здесь так не получится. Но почему, вы поймёте сами.

Она кивнула и ушла, оставив после себя лёгкий запах чая с бергамотом. Я стояла посреди опустевшего зала, сжимая папку, и думала о Мацуде, о её «где у вас предел», о листке, который я выбросила в кабинете кафе.

За окном догорал тёплый сентябрьский день. Телефон в кармане молчал: в Токио уже было за полночь, и Теруо спал. Я достала блокнот Мидзуки, открыла его на новой странице и записала одну строчку:

Мадам Дюваль: «Здесь так не получится». Не поняла, почему. Но поняла, что не поняла.

Потом закрыла блокнот и пошла искать Йо.

❦

Проснулась я раньше Йо. На часах было без пяти семь, за окном двор только начинал светлеть. Первой мыслью было: двадцать один. Второй: чемодан.

Он стоял в углу, закрытый на кодовый замок. Я посмотрела на него долго, как на живое существо. Потом встала, накинула кофту и присела на корточки. Три цифры замка я набрала по памяти, и дужка щёлкнула. Под свитерами лежало то, чего там вчера точно не было. Или было, но я не смотрела.

Плоский свёрток в коричневой бумаге, перевязанный бечёвкой. Сверху приклеен стикер, знакомым почерком: «Только в день рождения».

Я села на кровать и положила свёрток на колени. Бечёвка была завязана двойным узлом. Я развязала её как можно тише, чтобы не разбудить Йо, и развернула бумагу.

Внутри лежала открытка. Плотная, чуть глянцевая, размером с ладонь. На лицевой стороне фотография, сделанная в идзакае: длинный низкий стол, кружки, бумажные тарелки с остатками того самого торта. За столом сидели Чико, Мидзуки, Рюта и Кэнта, и все смотрели в камеру с абсолютно серьёзными лицами, как будто позировали для военной хроники. Рюта держал ложку на манер скипетра. Чико прижимала к груди пакет мисо. А рядом с ними, чуть сбоку, сидел Теруо. И перед ним стояло пустое место, на котором лежал берет.

Мой берет.

Я долго смотрела на этот берет. Потом перевернула открытку.

Почерков было пять. Круглый, размашистый, с кучей восклицательных знаков, наверняка Чико. Аккуратный, ровный, который мог быть только Мидзуки. Размашистый и нервный Рюты. Сдержанный Кэнты. И последний, самый маленький, в уголке, который я знала лучше собственного.

«Joyeux annivairsaire!!! Береги берет! Ты теперь французская звезда. Чико»

«Пиши, если страшно. Пиши, если радостно. Мидзуки»

«Здоровья, счастья и футболку ПСЖ, размер L (я уже похудел). Рюта»

«С днём рождения. Ты справишься. Контакт не потеряй. Кэнта»

«Я тоже жду воскресенья. Люблю. Теруо»

Я прижала открытку к груди. Потом отодвинула, перечитала Чико и тихо хмыкнула.

— Ты что, плачешь? — раздался сонный голос с соседней кровати.

— Нет, — сказала я. — Смеюсь. Тут Чико написала что-то по-французски.

Йо села на кровати, потёрла глаза и протянула руку.

— Дай посмотреть.

Она прочитала, прыснула и посмотрела на меня поверх открытки.

— «Joyeux anniversaire». Только с ошибкой, «annivairsaire» нет такого. — Она вдруг замерла. — Подожди. Это ведь «с днём рождения»?

— Да.

— У тебя сегодня день рождения? — Она вскочила, чуть не опрокинув стул. — И ты молчала?

— Ты не спрашивала.

— Я не знала, что надо спрашивать! — Она всплеснула руками. — Сколько?

— Двадцать один.

— Ладно, не двигайся.

Она выскочила из комнаты и вернулась минут через пять с остатком вчерашнего яблочного пирога на бумажной тарелке. В другой руке у неё была маленькая чайная свеча в алюминиевой чашке, одна из тех, что она вчера расставила на подоконнике «для уюта».

— Торта нет, — сказала она, ставя тарелку на стол и зажигая свечу. — Но пирог есть. Загадывай.

Я смотрела на дрожащий огонёк, и в голове не было ни одного желания. Потом оно пришло само, тихое, без слов. Я задула свечу.

— Что загадала?

— Нельзя говорить.

— Знаю, но вдруг повезло бы.

Я рассмеялась и отломила ей половину.

Под открыткой лежал ещё и плотный пергаментный пакет, свёрнутый вдвое и перетянутый бечёвкой. На нём был приклеен стикер: «Для первого утра, когда не знаешь, зачем ты здесь». Я развязала бечёвку и приоткрыла край. Запах ударил в нос, сразу узнаваемый: свежемолотый кофе, тёмная обжарка, которую мы варили в кафе, когда я впервые уговорила Кагаву сделать «наш» купаж.

А на самом дне свёртка лежали три письма. Одинаковые белые конверты, запечатанные, с надписями тем же сдержанным почерком:

«Открой, если день не задался».

«Открой, если скучаешь».

«Открой, если кажется, что не справляешься».

Я перебирала их по одному. Вес в ладони был ничтожный, а пальцы всё равно слегка дрожали. На третьем я задержалась дольше остальных. Он знал. Конечно знал. Не из блокнота и не из слов Мидзуки, а просто потому, что видел меня каждый день.

Я положила письма в блокнот, между последней исписанной страницей и обложкой, чтобы они были рядом.

Сегодня не тот день.

Теруо позвонил в час дня по парижскому времени, когда в Токио уже стемнело. Я как раз вышла из агентства на обеденный перерыв и сидела на скамейке во дворе, разворачивая сэндвич. Экран телефона мигнул знакомым именем. Я приняла вызов и подняла телефон на уровень лица.

— С днём рождения, — сказал он первым делом.

— Спасибо.

Он сидел в квартире, на кухне, в тёмно-синей футболке, и за его плечом виднелся холодильник с разноцветными стикерами. Лицо у него было усталое и чуть влажное, будто он только что умылся. Но глаза смотрели прямо на меня.

— Открыла? — спросил он.

— Открыла. — Я приподняла открытку, которую захватила с собой. — Ты положил мой берет на моё место.

— Он сам запрыгнул.

— Рюта держит ложку, как скипетр.

— Это его идея. Мы пытались его отговорить.

Я засмеялась. В груди было так легко, что хотелось сесть на скамейку ещё крепче, чтобы не взлететь.

— А письма? — спросил он тише.

— Три. Я их не открывала.

— Хорошо.

— Почему три?

— Потому что остальные у тебя ещё впереди. — Он помолчал. — Они не на сегодня. Сегодня только открытка.

— Знаю. Я прочитала надписи.

— И?

— И я рада, что ты не сделал подпись на последнем помягче.

Он улыбнулся, и это была та самая улыбка, которую я видела только вживую.

— Ты бы почувствовала.

— Конечно.

Мы поговорили недолго. Он рассказывал про клуб, про Кэнту, про то, что Чико прислала ему три голосовых подряд с припиской «передай, что я рыдаю от гордости». Я рассказывала про Йо, про пирог со свечой, про то, как Дюваль задала мне вопрос, на который я ответила как на планёрке.

— Ты ответила честно? — спросил он.

— Нет. Но в следующий раз попробую.

— Тогда всё хорошо.

На прощание он поднёс ладонь к экрану, и я приложила свою с другой стороны, как будто между нами было стекло, а не тысячи километров.

— До воскресенья, — сказал он.

— До воскресенья.

Экран погас. Я сидела на скамейке с остывшим сэндвичем и с открыткой на коленях, и мне казалось, что я наконец-то прибыла в Париж по-настоящему.

❦

Теруо опустил телефон на стол и несколько секунд сидел неподвижно, глядя на потемневший экран. На кухне гудел холодильник. Часы над дверью показывали без десяти девять.

Он встал, поставил в раковину чашку с остатками чая, включил воду. Вымыл чашку, потом вторую, ту, что стояла на сушилке с утра. Эта была тёмно-синяя, с отбитым краем. Он повертел её в руках, провёл большим пальцем по скошенной кромке, вытер насухо и поставил на верхнюю полку, на то место, где она стояла всегда.

В прихожей он остановился у ящика, куда по вечерам складывали телефоны. Крышка была закрыта. Он положил на неё ладонь, постоял и убрал руку, ничего не открывая.

На кухне на двери холодильника отклеился уголок стикера. Le frigo. Теруо подошёл, вернул бумажку на место и прижал пальцем, пока клей не схватился. Потом проверил остальные: la porte, la fenêtre, la table, la chaise. На стуле висела надпись, которая, как они выяснили месяц назад, была приклеена на стол. Он снял её, переклеил на стол и вернулся к стулу с новым стикером. Что было на нём написано, он не стал читать вслух, да и читать было некому.

Телефон на столе коротко мигнул. Уведомление из клубного чата: кто-то выложил расписание на неделю. Теруо взял телефон, пролистал, поставил палец на кнопку «ответить» и убрал руку. Положил телефон экраном вниз.

Он налил воды в два стакана. Привычка сработала раньше, чем он успел подумать: один в левую руку, второй в правую. Постоял с ними посреди кухни. Потом поднёс один из стаканов к губам и выпил его залпом, а второй отнёс в комнату и поставил на тумбочку над изголовьем. Рядом с первым.

Кровать была застелена только с одной стороны. Вторая половина, у стула, надувная секция, оставалась нетронутой, и угол одеяла лежал так, как она его откинула в то утро. Теруо присел на край и некоторое время смотрел на этот угол. Секцию стоило убрать: если родители вдруг заглянут, объяснять придётся долго, а пока она всё равно никому не нужна. Он нащупал клапан сбоку, открутил колпачок, и воздух с тихим шипением потянулся из матраса. Теруо сидел рядом, придерживая ладонью край, пока секция не опала. Потом сложил её втрое, перетянул ремнём и убрал на верхнюю полку шкафа, туда, где она лежала раньше. Вернулся к кровати. Теперь она казалась узкой.

На той же верхней полке, рядом с убранной секцией, лежала коробка, перевязанная обычной бечёвкой. Он достал её, не раскрывая крышки, и проверил цифры в уголках конвертов, видневшихся в щель. Двадцать четыре. Верхний он не тронул. Вернул коробку на место, подровнял край так, чтобы она не торчала.

Погасив свет, он лёг и натянул одеяло до подбородка. Телефон лежал на тумбочке рядом со стаканом. Теруо перевернул его экраном вверх, проверил будильник и снова положил вниз.

За стеной у соседей что-то негромко звякнуло, потом снова стало тихо. В темноте на стене над изголовьем белел квадратик стикера. Теруо повернул голову и посмотрел на него, хотя в такой темноте прочесть было невозможно. Он и не читал. Он просто смотрел, пока дыхание не стало ровным.

❦

Первое воскресенье в Париже началось с того, что я проснулась раньше будильника и обнаружила, что волнуюсь так, будто сдаю экзамен.

Йо уже ушла: оставила записку на моём столе, нарисованную карандашом, с кривым сердцем и подписью «Иду к Ане в гости, не скучай, пирог на кухне». Я прочла и невольно улыбнулась. В комнате пахло тёплой пылью и яблоками.

На кухне я заварила чай, достала из холодильника йогурт, тот самый круассан, который не доела вчера, и ровно к одиннадцати вернулась в комнату. Поставила ноутбук на стол, прислонила к стене, чтобы изображение было ровным, и села. На часах было без трёх минут. В Токио уже темнело.

Он позвонил ровно в одиннадцать.

— Привет, — сказал Теруо.

Он сидел за кухонным столом, в тёмно-синей футболке. Над его плечом было видно холодильник с разноцветными стикерами и край шкафа. На столе перед ним стояла тарелка с рисом, омлетом и маленькой горкой солёной капусты. Рядом, аккуратно, как на выставке, лежала белая коробка, а на ней один-единственный конверт с цифрой «1».

— Привет, — ответила я.

Мы смотрели друг на друга секунд пять и ничего не говорили. Просто смотрели. Потом оба рассмеялись одновременно.

— Ты ужинаешь, — сказала я.

— Ты завтракаешь.

— Это обед.

— Для тебя завтрак.

— Тогда для тебя это поздний завтрак.

— Рис и омлет, — серьёзно сказал он. — Полный курс выживания, по главам. Чико подарила книгу.

— Читал?

— Пока только оглавление.

Я откусила круассан. Он кивнул в сторону моей тарелки.

— Это тот самый?

— Нет, вчерашний. Сегодня я ещё не ходила.

— Значит, булочная выжила без тебя.

— Булочница сказала мне «bonne journée», и я теперь тоже умею отвечать.

— Как?

— Vous aussi.

Теруо повторил, неправильно, зато старательно. Я не стала поправлять.

Потом наступила пауза, не неловкая, а какая-то осторожная. Он кивнул на конверт.

— Открывать?

— Да.

Он взял конверт обеими руками, как берут что-то слишком хрупкое. Перевернул, провёл пальцем по клапану. Бумага была обычная, белая, и на ней моим почерком стояло только одно слово: Dimanche. Потом он надорвал край и достал сложенный вчетверо листок.

Я знала, что в нём. Помнила каждое слово, потому что писала это письмо за неделю до его дня рождения, по вечерам, пока он был в клубе, и три раза рвала черновики.

Теруо развернул лист и начал читать молча, и я смотрела, как двигаются его глаза слева направо, потом ещё раз, и ещё. Лицо при этом не менялось, только подбородок едва заметно дрогнул, когда он дошёл до середины.

— Прочитаешь вслух? — спросила я.

— Нет.

— Почему?

— Потому что тогда ты услышишь, как у меня голос ведёт. — Он поднял на меня глаза. — Хочу, чтобы ты первая сказала.

Я помолчала.

— «Скучаю, — произнесла я по памяти. — Это слово я не привыкла писать на бумаге. Поэтому пишу просто. Скучаю по тому, как ты ставишь чайник и не спрашиваешь, хочу ли я. Скучаю, что здесь некому проверять, закрыла ли я окно. Береги себя. И ешь не только рис».

Он засмеялся. Тихо, хрипло, прижав кулак ко рту.

— Рис и омлет, — сказал он. — Книга мне поможет.

— Тут ещё рисунок, — напомнила я.

Он вытащил из конверта вторую вещь: маленький листок плотной бумаги, на котором моей рукой была нарисована кухня. Не точная, не как на чертеже: два стула, стол, на столе две кружки, одна из которых с отбитым краем, окно с жалюзи, на подоконнике чайник. Он долго смотрел на рисунок, а потом поднёс его к камере, чтобы показать мне.

— Я не умею рисовать, — сказала я.

— Это лучшее, что я видел.

— У кружки край кривой.

— Так и должно быть.

Мы смотрели на этот листок через экран, каждый на своём конце мира, и мне вдруг стало легко и тяжело одновременно. Он приклеил рисунок на стену рядом со стикером, прижал края большим пальцем и вернулся к камере.

— Расскажи про Париж, — попросил он.

Я рассказала. Про Йо, про яблочный пирог, про то, как Дюваль заметила, что я за целый день не передала ни одной задачи. Про Инес, которая режет мои формулировки так, что я злюсь и восхищаюсь одновременно. Он слушал, подперев щёку кулаком, и по лицу было видно: он запоминает не слова, а то, как я их говорю.

— А у тебя? — спросила я, когда закончила.

— Клуб. Питч через неделю, Кэнта нас гоняет. В кафе Дайки справляется, мне Кагава написал, что он «слишком хорош». — Теруо усмехнулся. — Ничего особенного.

Он произнёс последние слова ровно, без запинки, но я заметила, что за последние пять минут он трижды взглянул влево, на свой телефон. Не в экран, а чуть в сторону, на край стола, где тот лежал вверх экраном. Один раз экран мигнул, и он не взял.

— Тебе нужно идти? — спросила я.

— Нет. Хотя... — Он снова посмотрел влево. — Кэнта просил к семи прислать черновик слайдов. Я не успеваю.

— Иди. Мы ещё поговорим.

— Прости. Хотел дольше.

— Я тоже. Но ты ещё сегодня ужинаешь, а я должна идти в агентство за ноутбуком.

— В воскресенье?

— Это Дюваль. — Я пожала плечами. — Не спрашивай.

Он тихо засмеялся.

— Тогда до следующего воскресенья.

— À dimanche.

— À dimanche, — повторил он, на этот раз без ошибки.

Экран потемнел. В комнате стало очень тихо. На столе осталась недоеденная половина круассана и чашка с остывшим чаем. Я смотрела на пустой экран и думала, что звонок продлился тридцать пять минут. Мы оба хотели час. Я не знала, почему это показалось мне важным, но почему-то показалось.

Потом я встала, закрыла ноутбук и открыла блокнот Мидзуки. Посмотрела на свою первую запись: Я боюсь, что он справится без меня. Хотела что-то добавить. Но ручка просто повисла над страницей, и ни одно слово не подошло.

Я закрыла блокнот.

Глава 8. Не по расписанию

Во вторник на стене в коридоре агентства появился лист с фамилиями. Ознакомительная неделя закончилась, и мадам Дюваль, судя по аккуратной печати внизу, решила разделить нас по направлениям раз и навсегда.

Я нашла своё имя в колонке «Маркетинг и коммуникации», сразу под Инес Марше. Чуть ниже стояли Огава Кайто и Лука Бартоли. Хината, как и ожидалось, уехала в колонку «Международные отношения», Эльса в «Дизайн коммуникаций». Хината заметила мой взгляд, пожала плечами и приложила палец к губам: мол, потом расскажу, сейчас не время. Я кивнула.

Нашу рабочую комнату выделили на третьем этаже, маленькую, с длинным столом и окном, выходящим на кирпичную стену соседнего дома. На столе уже лежала папка с кейсом: сеть семейных булочных, двенадцать точек, молодая аудитория ушла к конкурентам.

Я пришла за двадцать минут до начала. К моменту, когда в дверях появились остальные, на стене уже висели три листа ватмана, а на столе стопкой лежали распечатки с моей раскладкой.

— Это что? — спросил Лука, остановившись на пороге.

Он был высокий, лохматый, с улыбкой, которая появлялась раньше, чем он успевал что-то сказать. Рядом с ним стоял Кайто с неизменным блокнотом.

— План, — сказала я. — Разбивка кейса на этапы, задачи и сроки.

Я раздала им по листу. Каждый лист был разлинован на три колонки: что делаем, кто делает, к какому часу. Разными цветами шли исследование аудитории, конкурентов, позиционирование, ключевые сообщения. К Кайто попали цифры: сбор данных, сравнение, отчёт, и всё с подпунктами. Лука получил исследование аудитории: «опросить пятнадцать человек по списку вопросов, зафиксировать ответы в таблице, к четырём часам». Инес я оставила позиционирование.

Инес прочитала свой лист, не двигая головой, только глазами. Потом положила его на стол рядом с ноутбуком.

— Здесь у меня указаны даже перерывы, — сказала она.

— Чтобы уложиться в срок.

— Понятно.

Она ничего больше не добавила, но сидела с таким лицом, будто пробует что-то на вкус и пока не решила, нравится ли. Кайто тем временем уже читал свой лист, дошёл до третьей строчки и нахмурился.

— Окумура-сан, здесь написано «сравнить показатели». А с чем?

— С показателями конкурентов, ниже.

— Да, но зачем? — Он поднял глаза. — Я хочу понять, что нам нужно увидеть в этих цифрах. Сравнить я могу и без цели.

— Цель в следующей колонке. «Определить слабые места».

— Это не цель. Это следствие.

Лука поднял руку, как в школе.

— Я могу высказаться?

— Пожалуйста.

Он улыбнулся, и в этот раз улыбка была совсем честной.

— Мне нравится план. Очень красивый. Но пятнадцать человек к четырём часам — это два опроса в час, если мы начнём прямо сейчас. Люди не стоят в очереди, чтобы я их спрашивал.

— Можно в кафе рядом.

— В кафе рядом сидят студенты, которым не до моих вопросов.

— Тогда на улице.

Он развёл руками.

— Хорошо. Я пошёл на улицу.

Они разошлись по своим углам. Минут через двадцать Лука ушёл с планшетом, насвистывая, а Кайто уткнулся в таблицу и принялся что-то яростно стирать. Я осталась у стола с Инес.

— Ты недовольна, — сказала я.

Инес отложила ручку и взглянула на меня прямо, как всегда.

— Я не недовольна. Я думаю, что ты управляешь людьми, как календарём.

— Это плохо?

— Для календаря хорошо.

Я промолчала. Внутри чуть кольнуло, как бывает, когда тебе говорят то, с чем ты не согласна, но не можешь сразу возразить.

— У меня в кафе это работает, — сказала я.

Она пожала плечами.

— Верю. Но здесь у каждого есть свой способ думать. Если ты расписала им всё до минуты, они делают твой план, а не нашу работу.

— Мой план и есть наша работа.

— Тогда тебе не нужны Кайто и Лука. Ты можешь сделать всё сама быстрее.

Это прозвучало без злости, просто как наблюдение. Но почему-то именно из-за этой ровности мне захотелось ответить резче, чем я собиралась.

— Хорошо, — сказала я. — Что ты предлагаешь?

Инес снова взяла ручку.

— Сначала послушать, что они сами видят в кейсе. А потом решить, где им нужна твоя структура, а где нет.

— Я слушаю.

— Ты ждёшь паузы, чтобы дать следующую инструкцию.

Я открыла рот и закрыла.

К обеду картина была такая: Лука вернулся с планшетом, где вместо пятнадцати опросов было девять, зато с живыми ремарками на полях: «пекарня на углу не про хлеб, а про встречу с соседями». Кайто пересобрал свою таблицу заново в другом формате и заявил, что мой исходный не годится, а Инес успела набросать три версии позиционирования, ни одну из которых я не просила. На стене висел мой ватман с красивыми колонками, и теперь он выглядел заброшенным, как расписание поездов на закрытом вокзале.

Мы собрались за столом. Я смотрела на листы, на пометки Луки, на график Кайто, на рукописные строки Инес, и чувствовала, что все четыре работы идут параллельно и никак не складываются в одну.

— Это не работает, — сказала я наконец.

— Это начинается, — поправила Инес.

— У нас нет единой линии.

Она подвинула ко мне один из своих листов.

— Пока нет. Но у нас есть четыре разных взгляда. Из них можно собрать больше, чем из одного плана.

Лука с готовностью закивал, жуя яблоко. Кайто молча сдвинул свою таблицу к центру стола.

Я смотрела на них и не понимала, что чувствую. Раздражение? Нет, не только. Что-то ещё, чему я не могла подобрать названия, как слову, которое вертится на кончике языка.

— Хорошо, — сказала я. — Давайте разберём.

После обеда в коридоре мне встретилась Хината. Она шла с кофе и папкой под мышкой и остановилась, увидев меня.

— Как твоя команда? — спросила она.

— Живая, — сказала я после секундной паузы.

— Звучит как диагноз.

— Это он и есть.

Хината засмеялась и пошла дальше. Я постояла у окна, глядя на кирпичную стену напротив, и вдруг заметила, что рука сама тянется к блокноту. Я не достала его. Просто сжала ремешок сумки и вернулась в комнату.

❦

Ровно через неделю после первой встречи, в четверг, когда рабочий день уже клонился к концу, Элен остановила меня в коридоре с планшетом в руках.

— Мадам Дюваль просила зайти. Сейчас, если вы свободны.

Я была свободна. Это было видно по моему лицу так ясно, что отпираться не имело смысла.

Кабинет Дюваль оказался в конце верхнего этажа, за дверью, обитой потёртой кожей. Внутри стоял широкий дубовый стол, заваленный бумагами, а вдоль стен на полках теснились жестяные банки с чаем, сотня, не меньше. Окно выходило на двор, где одинокое дерево уже начало ронять первые жёлтые листья.

Мадам Дюваль сидела в кресле у окна. Она кивнула мне на стул напротив, налила из белого чайника что-то тёмное и пахнущее бергамотом, поставила передо мной чашку. Сама отпила, не торопясь, и глянула на меня поверх края.

Минута прошла в тишине. Я держала чашку обеими руками и чувствовала, как постепенно из рукавов уходит напряжение.

— Мадемуазель Окумура, — сказала она наконец. — Зачем вы здесь?

Я вдохнула, чтобы ответить. Слова уже собирались в привычный порядок: шесть месяцев, методики работы с аудиторией, портфолио, контакты для будущей карьеры. Три пункта, красиво выстроенные, как цифры в таблице. Я даже открыла рот.

И закрыла.

Дюваль ничего не сказала. Просто смотрела, как человек, который уже знает, что услышит, но всё равно ждёт.

Я поставила чашку на блюдце. Рука чуть дрогнула, и фарфор тихо звякнул. Я посмотрела на свои пальцы, на кольцо на безымянном, на браслет с зёрнышком, спрятанный под манжетой. Потом подняла глаза.

— Я приехала, потому что боялась отказаться, — сказала я. Голос прозвучал тише, чем я ожидала. — Это не про цифры и не про портфолио. Я привыкла знать, что будет дальше. Когда у меня всё расписано, мне спокойно. А здесь... — Я сглотнула. — Здесь я не знаю. И мне хочется выяснить, какая я, когда не знаю.

Последние слова вырвались сами. Я не собиралась их говорить. Они лежали где-то глубоко, под всеми планами и колонками, и вдруг оказались на поверхности, лёгкие и очень неудобные, как камешек, который долго носишь в кармане и вдруг достаёшь на людях.

Дюваль не шевельнулась. Слышно было, как за окном ветер перебирает листья.

Она поставила чашку на стол, неторопливо, словно хотела, чтобы звук получился ровным.

— Вот теперь я вас слышу, — сказала она.

И всё. Больше ни слова. Она снова взяла чашку, повернулась к окну и стала смотреть на дерево во дворе, будто меня в комнате уже не было.

Я ещё несколько секунд сидела неподвижно. Потом поняла, что разговор окончен, встала, поблагодарила за чай и вышла в коридор. Дверь за мной закрылась мягко, без щелчка.

В коридоре было пусто. Из переговорной напротив доносились приглушённые голоса, смех, чей-то хлопок по столу. Я стояла у стены, чувствуя, как сердце бьётся неровно и тяжело, как после быстрого подъёма по лестнице. Ни облегчения, ни разочарования. Только странная лёгкость, к которой примешивался страх: я сказала это вслух, и теперь оно существует не только внутри меня.

— Ты что-то бледная, — раздалось сбоку. Хината держала в руках две чашки кофе и протягивала мне одну. — Дюваль?

— Дюваль.

— Строгая?

— Нет. — Я взяла чашку и сделала глоток. — Тихая. Это хуже.

Хината понимающе кивнула, и мы пошли по коридору рядом, не разговаривая. Кофе был крепкий и горький, и я пила его маленькими глотками, пока не почувствовала, что руки перестали дрожать.

❦

Второе воскресное утро я начала иначе, чем первое. Проснулась без тревоги, умылась, заварила чай и села за стол без десяти одиннадцать, не проверяя, ровно ли стоит ноутбук. Йо спала, накрывшись одеялом с головой, и из-под него торчала только рука с карандашом. Карандаш она, видимо, не выпускала даже во сне.

Теруо позвонил ровно в одиннадцать.

Он снова сидел на кухне, но сегодня стол выглядел иначе: на тарелке лежало что-то, отдалённо напоминающее куриные кусочки в соусе, а рядом стояла открытая книга в яркой обложке, придавленная солонкой.

— Это глава третья, — объявил он, заметив мой взгляд. — «Для тех, кто осмелел».

— Курица?

— Курица. — Он придвинул тарелку к камере. — С корочкой. Местами чёрной.

— Местами?

— С одной стороны. С другой всё в порядке.

Я рассмеялась и подтянула к себе кружку. Он тоже улыбнулся, и мы несколько секунд молча смотрели друг на друга, как в первое воскресенье. Только теперь это молчание получилось другим: чуть более привычным, как комната, в которую заходишь уже не впервые.

— Ты открыл? — спросила я, кивнув на конверт.

Он поднял его со стола двумя пальцами. На бумаге стояла цифра «2» и одно слово: Dimanche.

— Ждал тебя.

— Читай.

Он подцепил клапан ногтем, достал сложенный лист и развернул. Бумага была обычная, из школьной тетради, в клетку. Я выбрала такую нарочно: думала, что на красивой писать не смогу.

На этот раз он прочитал вслух.

— «Пять вещей, которые я заметила о тебе, но никогда не говорила». — Голос у него был ровный, но я слышала, как он слегка замедлился на слове «никогда». — «Первое. Когда ты нервничаешь, ты складываешь салфетки уголком к уголку. Даже бумажные. Даже одноразовые».

Он остановился и посмотрел на меня.

— Правда?

— Правда.

— Я не знал.

— Я знаю.

Он вернулся к листу.

— «Второе. Когда ты думаешь, ты трогаешь мочку левого уха. Кажется, ты не замечаешь. Я замечаю каждый раз».

Рука Теруо дёрнулась к уху и остановилась на полпути. Он опустил её на стол, и уголок рта предательски дрогнул.

— «Третье. Ты читаешь инструкции до конца, даже на упаковке риса. Я один раз проверила: ты дошёл до адреса производителя».

— Там было интересно.

— Ты читал адрес.

— Это культура.

Я закрыла лицо ладонью, чтобы он не видел, как я смеюсь.

— «Четвёртое. Когда ты выходишь первым, ты оглядываешься на дверь, чтобы убедиться, что я иду следом. Ты делаешь это так быстро, что сам, наверное, не замечаешь».

Он не стал это комментировать. Просто опустил глаза на лист, и в его лице что-то чуть изменилось, как меняется поверхность воды, когда в неё падает листок.

— «Пятое».

Он замолчал на секунду. Я знала, что там написано. Помнила каждое слово.

— «Пятое. Ты говоришь «ничего особенного», когда что-то есть. Я не давлю. Просто знаю».

Тишина вышла длинной. На кухне за его спиной гудел холодильник, у меня за окном где-то в вышине кричала чайка. Он держал листок, не поднимая головы, и я видела только его макушку, чуть растрёпанную, и пальцы, слегка сжавшие край бумаги.

— Это обо мне? — спросил он наконец.

— Это о тебе.

Он поднял глаза. Лицо было спокойным, но в нём не осталось ни тени шутки.

— Ты когда это заметила?

— Давно. — Я подтянула колени к груди. — Первый раз, наверное, ещё в школе, когда ты сказал, что у тебя «всё нормально», а у самого был такой вид, будто ты не спал неделю.

— Это не было так плохо.

— Было.

Он усмехнулся, коротко, и аккуратно сложил листок вдвое.

— Хорошо, — сказал он. — Тогда скажу честно. Сегодня было кое-что особенное.

Я выпрямилась.

— Что?

— Кэнта собирает группу на конференцию. Ту самую, на которую у нас проходки. Он берёт ещё нескольких первокурсников из клуба, чтобы им было полезно. Человек пять.

— Это же хорошо.

— Да. Я буду кем-то вроде наставника во время конференции. — Он потёр переносицу. — Непривычно, но интересно.

— Ты справишься.

— Знаю.

Он замолчал, и я поняла, что продолжения не будет. Ни имён, ни подробностей: «человек пять», и всё. Я подождала секунду, но Теруо смотрел на конверт, будто сам удивлялся, что сказал так мало.

Я не спросила, почему он не сказал «ничего особенного». Просто улыбнулась.

— Расскажи, как конференция пройдёт, когда вернёшься.

— Расскажу.

Он помедлил, а потом, глядя на экран, как человек, который хочет сменить тему, но не знает как, спросил:

— А у тебя что?

— Дюваль второй раз задала мне вопрос. — Я взяла кружку, чтобы занять руки. — Зачем я здесь.

— И?

— Я ответила честно.

— Что сказала?

Я задумалась. Хотелось пересказать всё: про кабинет с жестяными банками, про дерево во дворе, про «вот теперь я вас слышу». Но слова про «боялась отказаться» застряли где-то на полпути, и я вдруг поняла, что не хочу их произносить, пока не пойму, что они значат.

— Что мне нужно выяснить, какая я, когда не знаю, что будет дальше.

Теруо слушал, не перебивая. Потом медленно кивнул.

— Хороший ответ.

— Страшный.

— Хороший и страшный. Так бывает. — Он помолчал. — Я рад, что ты сказала это вслух.

Мы говорили ещё минут сорок. Про Йо, которая нашла на рынке «правильные» яблоки и теперь печёт пирог каждую неделю. Про Луку, который чуть не опоздал на встречу, потому что остановился слушать уличного скрипача. Про Дайки, у которого, по словам Кагавы, «слишком хорошо получается». Теруо смеялся, откидывался на спинку стула, пересказывал истории из клуба, но каждый раз, когда я задавала вопрос поконкретнее, он отвечал общими словами и тут же переводил разговор на меня.

Я отметила это и не стала делать выводов.

К двенадцатому часу он взглянул на часы над дверью.

— Мне нужно доделать слайды для Кэнты.

— Иди.

— Я бы хотел провести с тобой побольше времени.

— Я знаю.

Он поднёс ладонь к экрану, и я приложила свою. Ладонь у него на экране выглядела немного расплывчатой, а моя в окне напротив показалась непривычно маленькой.

— Je t'aime, — сказал он, слегка запнувшись на втором слове. — À dimanche.

Эти слова мы много раз говорили друг другу по-японски. По-французски я услышала их впервые, и уши мгновенно стали горячими: он выучил их втайне, по тем же стикерам, по которым мы смеялись над «фонтаном».

— Je t'aime aussi, — ответила я. — À dimanche.

Экран погас. Я сидела перед чёрным ноутбуком с остывшим чаем и вдруг поняла, что звонок был ровно такой, какой был нужен: не короче и не длиннее. Но почему-то не отпускало ощущение, что кроме тех пяти вещей из письма в нём прозвучала и шестая, которую я пока не записала.

❦

Клубная комната на третьем этаже по вечерам пахла остывшим кофе и тонером принтера. Окно выходило на двор, где по гравийной дорожке изредка шли студенты с рюкзаками, и в сумерках каждый из них казался чуть длиннее собственной тени. На длинном столе лежали схемы, распечатки и чей-то зелёный шарф, который никто не забирал уже третий день.

Дверь, как всегда, была распахнута настежь и подпёрта стулом.

Теруо сидел с ноутбуком в дальнем конце стола. Рядом остывал стаканчик с остатками чая. Кэнта стоял у стены с планшетом и по очереди смотрел на лица тех, кто остался после занятий: двое парней-первокурсников, девушка с косичкой и Рина, устроившаяся у окна с папкой на коленях.

— Короче, — сказал Кэнта. — Конференция через две недели. У меня семь проходок, одна моя, одна Теруо, остальные пять для вас. Хочу взять тех, кто готов работать, а не просто походить по залам.

Парни переглянулись. Девушка с косичкой уже подняла руку.

— Записывайте себя, — сказал Кэнта. — Кто хочет, до пятницы.

Рина не подняла руку. Она подождала, пока остальные назовут имена, потом закрыла папку и подошла ближе.

— Сато-сан, запишите меня тоже.

— Записываю.

Кэнта отметил что-то в планшете и перевёл взгляд на Теруо.

— Теруо будет вашим наставником во время конференции. Вопросы по программе, по материалам, по тому, куда пойти и с кем поговорить, к нему. И ещё: к пятнице каждый составляет себе план, какие доклады слушает и с кем хочет поговорить. Покажете ему.

— Принято, — сказал Теруо, не поднимая головы от экрана.

Кэнта кивнул и ушёл к двери, на ходу доставая телефон. Через минуту его голос глухо загудел в коридоре.

Первокурсники разошлись по своим местам. Парни уткнулись в ноутбуки, девушка с косичкой достала из рюкзака термос. Рина вернулась к своему стулу у окна, но вместо того, чтобы сесть, подошла к столу, за которым работал Теруо.

— Теруо.

Он поднял глаза.

— Да?

— Вы... — Она запнулась и тут же поправилась. — Ты не мог бы посмотреть мой план для конференции? Я составила список докладов, которые мне интересны, и список людей, с которыми хочу поговорить.

— Покажи.

Она положила перед ним два листа. Он взял первый, прочитал, вернул ей.

— Нормально. Второй лист тоже?

— Да. Но там немного личных вопросов. Можно я отправлю тебе в личные сообщения, чтобы не светить при всех?

Теруо посмотрел на неё спокойно и вежливо.

— Для плана достаточно докладов и имён. Личное оставь себе. Остальное скинь в общий чат клуба, Кэнта тоже посмотрит.

— Хорошо.

Она не стала настаивать. Забрала листы, вернулась к своему месту и аккуратно положила их в папку.

Через несколько минут в дверях появилась Рина с картонным подносом, на котором стояли пять стаканчиков.

— Сегодня моя очередь, — пояснила она. — Кто что берёт, я помню.

Она обошла стол и раздала стаканчики по очереди: девушке с косичкой чай с жасмином, одному парню американо, другому какао. Дошла до Теруо.

— Сладкий латте с карамелью.

Теруо взял стаканчик. Посмотрел на него полсекунды, будто сверялся с чем-то внутри. Потом кивнул.

— Спасибо.

— Не за что.

Она вернулась к окну с последним стаканчиком, который оказался таким же, как у него, и села. Достала блокнот, открыла.

Стало тихо. Слышно было, как парни стучат по клавишам, как термос щёлкает крышкой, как гравий скрипит под чьими-то шагами во дворе. Теруо работал, не отрываясь от экрана.

Минут через десять Рина подала голос.

— Говорят, у тебя есть сестра, которая учится у нас, на маркетинге.

Теруо не поднял головы.

— Да.

— Я её ни разу не видела.

— Она сейчас не в Токио.

— Да? — Рина чуть наклонила голову. — Давно?

— Недавно.

— Далеко?

Теруо перестал печатать. Он не повернулся, только руки замерли на клавиатуре, как у человека, который собирается подумать.

— Во Франции. На стажировке.

— Здорово. — Она говорила ровно, с тем вежливым интересом, с каким спрашивают о погоде. — Надолго?

— До зимы.

— Тогда ты, наверное, скучаешь.

В комнате стало тише. Девушка с косичкой на секунду подняла глаза и снова опустила. Теруо не шевельнулся, и пауза затянулась на то время, за которое можно было бы сделать вдох и выдох.

— Скучаю, — сказал он просто. — Кэнта тоже, они с ней дружат. И остальные наши школьные друзья.

— Конечно.

Рина склонилась над блокнотом. Он вернулся к экрану.

Кэнта появился в дверях ещё через несколько минут, спрятал телефон и огляделся.

— Ну что, все живы?

— Живы, — ответил один из парней.

— Тогда по домам. Завтра в восемь утра репетиция докладов, без опозданий.

Первокурсники стали собираться. Рина закрыла блокнот, подняла с пола папку, подошла к двери и остановилась.

— Ёкояма-сан, — сказала она и тут же прикусила губу. — То есть Теруо. Прости, привычка.

— Ничего.

— Спокойной ночи.

— Спокойной.

Она вышла. Шаги затихли в коридоре.

Теруо остался сидеть. Кэнта подошёл к окну, закрыл форточку, постоял, глядя во двор. Потом повернулся.

— Всё нормально?

— Да.

— Точно?

Теруо отодвинул стакан с остывшим латте.

— Точно.

Кэнта кивнул и ничего не добавил. Он взял со стола зелёный шарф, повертел в руках, сложил и положил на подоконник.

— Иди домой, — сказал он. — Завтра рано вставать.

Он ушёл. Теруо остался один в комнате с запахом остывшего кофе. Стул у двери всё ещё держал дверь открытой. Он посмотрел на него, потом на телефон, лежавший экраном вниз у стопки бумаг.

Телефон он не взял.

❦

После звонка я просидела над закрытым ноутбуком минут двадцать и успела составить в голове расписание остатка дня: стирка, материалы по кейсу, звонок домой, ужин, сон. Потом вспомнила, что воскресенье это тот самый день, который я обещала Мацуде оставить пустым, и расписание пришлось складывать обратно. Вышло плохо, как с листом бумаги, который уже согнули по линиям.

С кровати у окна раздалось шуршание. Йо села, не открывая глаз, и пригладила растрёпанный пучок.

— Ты сидишь в позе человека, которому не дали план. — Она наконец разлепила веки. — Сколько у тебя сегодня дел?

— Ни одного.

— Прекрасно.

Она вскочила, натянула джинсы поверх пижамных шорт, и ещё через десять минут в дверь постучала Хината, с рюкзаком и бутылкой воды.

— Ана ушла к друзьям из Бразилии, — сообщила Йо. — Мы идём к реке, а ты с нами.

— Мне нужно сначала посмотреть маршрут.

Я потянулась за телефоном. Йо оказалась проворнее и сунула его себе в карман толстовки.

— Нет.

— Йо.

— Ты сама сказала: день без плана. Я просто помогаю его соблюдать.

Хината тихо засмеялась и подняла ладони.

— Не смотри на меня. Я на её стороне.

К реке мы поехали на метро, и я всю дорогу молчала, потому что не понимала, куда мы выходим. Это было так непривычно, что в какой-то момент я перестала сопротивляться и просто смотрела, как мелькают станции с названиями, которых я не знала.

Мы вышли на поверхность, и меня обдало запахом воды, нагретого камня и чьего-то жареного миндаля. Набережная тянулась вдоль реки, укрытая тенью платанов. По правую руку стояли зелёные деревянные ящики с книгами и открытками, и седой продавец в клетчатой кепке читал что-то, не обращая внимания на прохожих. Внизу, у самой воды, на каменных ступенях сидели студенты, кто с бутылкой сидра, кто с гитарой. Кто-то смеялся, кто-то читал вслух, кто-то просто лежал, подставив лицо солнцу.

Йо раздобыла три сэндвича с сыром и ветчиной, и мы устроились на тёплых камнях у воды. Хлеб хрустел, сыр тянулся, горчица жгла язык. Хината скинула кроссовки и опустила ноги к самой воде.

— У нас в Токио такого нет, — сказала она. — Чтобы вот так сидеть у реки без охраны и табличек.

— У нас есть Сумида, — заметила я.

— Это не то.

Она была права. Я откусила сэндвич и подумала, что давно не ела просто потому, что хочется, не глядя на часы.

Минут через сорок Хината заговорила тише обычного.

— Я иногда просыпаюсь и не понимаю, где я.

Йо перестала жевать. Я повернула голову.

— Только на секунду, — продолжила Хината. — Вроде всё хорошо, группа нормальная, работа интересная. А потом вспоминаю, что до дома четырнадцать часов, и что-то сжимается.

— У меня тоже, — призналась Йо неожиданно просто. — Только у меня четыре часа, а всё равно.

Я смотрела на воду. Мимо проплыла прогулочная лодка с туристами, и кто-то помахал нам с палубы. Хината помахала в ответ.

Хината помолчала.

— Я думала, что так только у меня. Все вокруг, кажется, освоились за неделю, а я каждое утро ищу, за что бы зацепиться.

— Не только у тебя, — ответила я. — Я каждое утро первым делом проверяю, который час в Токио.

Больше мы об этом не говорили. Просто доели сэндвичи, по очереди отряхивая крошки с коленей.

Потом мы шли вдоль реки долго, без цели. Хината нашла у букиниста дешёвую открытку с мостом и тут же отправила её родителям, купив марку в ближайшем киоске. Йо задержалась у лотка с поношенными пластинками и торговалась на смеси трёх языков так отчаянно, что продавец в итоге сдался и отдал ей пластинку за полцены. Я просто шла рядом, держа в руках стакан с лимонадом, и не пыталась ничего запоминать.

Ближе к вечеру мы свернули на мост. Внизу медленно проходила баржа, на её борту сушилось бельё, а на крыше сидела серая кошка и смотрела на нас с превосходством. Йо сфотографировала кошку. Хината сфотографировала Йо, фотографирующую кошку.

И тут я подняла голову и увидела её.

Башня стояла далеко, в дымке, тонкая, с чуть размытыми очертаниями, будто нарисованная акварелью на небе. Я видела её на открытках, на рекламных щитах, на упаковках печенья. Но в самом Париже я не видела её ни разу: ни из окна микроавтобуса, ни из окна агентства, ни по дороге в булочную. Теперь она просто была. Не открыткой. Просто высоким железным силуэтом над крышами, к которому сходились линии набережной.

— Вот, — тихо сказала Йо у меня за плечом. — А ты боялась, что не найдёшь.

— Я не боялась.

— Ты в метро три раза спросила, не ошиблись ли мы с пересадкой.

Я не стала возражать.

Когда солнце опустилось ниже, воздух стал прохладнее, и в нём заметнее запахло рекой. Мы сели на низкую каменную ограду, и никто не говорил. Хината положила голову Йо на плечо. Я смотрела, как небо над башней меняет цвет, от персикового к сиреневому, и как один за другим зажигаются фонари вдоль воды.

Потом на башне вспыхнули огни. Все сразу, мелкой золотой россыпью, будто кто-то стряхнул с неё всю пыль и оставил одни искры.

Я не ахнула и не расплакалась. Просто сидела, чувствуя, как что-то тёплое медленно расправляется внутри, как лист бумаги, который наконец отпустили.

— Сколько времени? — спросила Хината.

Я потянулась за телефоном и вспомнила, что он в кармане у Йо.

— Хочу знать, — сказала я и впервые за последние шесть часов поняла, что не знаю, который час. Ни разу не смотрела. Не считала. Не планировала.

Йо вытащила телефон и протянула мне.

— Семь сорок.

Я взглянула на экран. Там было одно новое сообщение от Теруо, пришедшее часа два назад: «Слайды сдал. Курица съедена. Иду спать. У тебя там ещё вечер, наслаждайся».

Я улыбнулась и набрала в ответ:

«Я сегодня не смотрела на часы. Целый день. Только что поняла».

Он, наверное, уже спал, потому что ответа не пришло. Я убрала телефон в карман, и мы ещё немного посидели на ограде, пока не стало совсем темно.

В блокноте Мидзуки, на второй странице, я записала одну строчку: Воскресенье. Не считала часы. Было хорошо. Потом поставила точку и поняла, что это самая короткая запись за всё время.

❦

В четверг, в начале четвёртого, над агентством потемнело так быстро, что Лука встал и подошёл к окну.

— Кажется, это оно, — сказал он. — Настоящий Париж.

Первые капли ударили в стекло робко, по одной, потом чаще, и через минуту за окном шёл ровный серый дождь. Кирпичная стена напротив потемнела и стала блестящей, как мокрая шерсть. Я до этого видела Париж солнечным, туманным, рассветным, но дождливым ещё ни разу.

— Говорят, он тут самый красивый, — добавил Лука.

— Говорят, он тут самый мокрый, — ответил Кайто, не поднимая головы от таблицы.

Инес молча закрыла окно, потому что в щель потянуло сыростью. Мы вернулись к работе: у нас была готова вторая версия позиционирования, и спорить предстояло о подзаголовке. Спор вышел спокойный, без выпадов, почти уютный. Мы наконец научились спорить так, чтобы никто не уходил обиженным.

Телефон завибрировал в кармане, когда Инес как раз зачитывала третий вариант.

— Одну секунду, — сказала я и вышла в коридор.

Сообщение пришло от Кэнты. Короткое, без смайликов, как всё, что он писал:

«Конференция прошла хорошо. Фото для архива клуба. Новенькая тоже попала в кадр».

Под ним лежал снимок.

Я открыла его, не задумываясь, и сначала увидела просто большой зал: стеклянный потолок, ряды стульев, за спинами людей баннер с логотипом чего-то кофейного. Место было мне незнакомо. На переднем плане стояли семеро. Кэнта слева, как всегда, чуть в стороне, будто он тут только фотограф. Рядом двое парней, оба в одинаковых бейджах и с одинаковыми папками. Девушка с косичкой, держащая термос обеими руками. Ещё одна девушка, имени которой я не знала. И Теруо.

Он стоял с краю, в той самой синей рубашке, которую я гладила перед его отъездом на клубную встречу в прошлом месяце. Лицо спокойное, чуть усталое. Я узнала бы его по одному наклону плеч, даже если бы фото было вдвое меньше.

Справа от него стояла девушка. Невысокая, с длинными тёмными волосами, перехваченными простой заколкой. Она стояла близко, на полшага ближе, чем остальные друг к другу, и повернула голову не к камере, а чуть в сторону, будто что-то услышала. Руки её лежали на лямках рюкзака, и на ремне висел деревянный брелок.

Я смотрела на её лицо и пыталась вспомнить. Мне казалось, что я где-то уже видела этого человека. Просто девушка с папкой, которой я когда-то показала дорогу к нужному корпусу и угостила кофе. Но лица я не помнила. Помнила только, что она была вежливая и немного растерянная и что на её сумке висел деревянный брелок.

Я увеличила снимок. Брелок был тот же и не тот: раньше простая гладкая дощечка, теперь тонкая резьба по краю и силуэт, который я знала слишком хорошо. Кофейное зерно. Почти такое же, как на моём браслете. Чёрная заколка, шнурок. Теруо рядом с ней выглядел чуть напряжённым, как всегда на фотографиях, но руки держал по швам. Между ними оставалось свободное место, примерно ладонь.

Я хотела написать ему. Пальцы уже набрали «Привет, как конференция?», и я успела нажать «отправить», прежде чем подумала.

Потом открыла чат с Чико.

«Кто стоит рядом с Теруо на фото Кэнты?»

Ответ пришёл почти сразу, как будто Чико держала телефон в руке.

«Новенькая, наверное. Кэнта так её и отметил. Я его тоже спросила, он сказал, что одна из первокурсниц клуба».

«Ты её знаешь?»

«Нет. А что?»

Я посмотрела на экран. Печатала долго и стирала всё, что не звучало буднично.

«Ничего. Просто увидела».

«Не парься. Это конференция, там все стоят кучей. Я на таких фото всегда рядом с кем-то левым».

«Ага».

«Юи».

«Что?»

«Правда не парься».

Я улыбнулась экрану, хотя улыбаться было нечему, и убрала телефон. Дождь за окном стал сильнее, капли били по подоконнику с глухим ровным стуком. В коридоре пахло мокрыми зонтами и чьим-то остывшим кофе.

Через несколько минут телефон завибрировал снова. Теруо.

«Хорошо. Много людей, интересные доклады. Расскажу в воскресенье».

Я прочитала это один раз. Потом ещё раз. Ничего необычного. Короткий ответ человека, которому не до писем.

В переговорной за спиной раздался голос Инес:

— Окумура, возвращайся, мы не можем без тебя спорить.

Я спрятала телефон, поправила волосы и вошла. На экране ноутбука стоял слайд с подзаголовком, над которым мы бились уже полчаса. Лука поднял голову и подмигнул мне:

— Мы нашли нужное слово, пока тебя не было.

— Какое?

— «Соседи».

Я села. Кайто двинул ко мне бумажку с подзаголовком, и я прочла его вслух. Получилось хорошо. Правда, очень хорошо. Я кивнула, и мы пошли дальше.

Дождь стучал в стекло до самого вечера. Когда мы наконец вышли из агентства, воздух был густой и холодный, на мостовой тянулись блестящие лужи, а в каждой отражались жёлтые окна. Йо ждала у входа с огромным зонтом в красную клетку и встретила нас вопросом, заготовленным заранее:

— Кто хочет горячего шоколада?

Мы хотели все. Но по дороге я несколько раз достала телефон и снова посмотрела на фотографию. Не потому что что-то нашла. Просто хотелось убедиться, что в ней нет ничего, чего я не заметила в первый раз.

Деревянный брелок. Зерно. Тёмные волосы, повёрнутая в сторону голова.

Ничего особенного.

Я убрала телефон в карман и догнала остальных.