Я снова просыпаюсь в холодном поту — и первые мгновения мир кажется чужим: будто стены комнаты сдвинулись, а воздух стал густым, почти вязким, словно пропитанным чьим-то тяжёлым дыханием. В груди колотится сердце, и я всё ещё слышу хруст сухих веток под ногами, всё ещё чувствую, как ледяной ветер хлещет по щекам, пока я бегу сквозь лес. А за спиной — этот силуэт, тёмный, будто сотканный из самой тьмы, и эти красные глаза, горящие, как угли в костре. Они не мигают. Они следят.

— София? — отец вбегает в комнату, и его голос, такой тёплый и родной, пробивается сквозь остатки кошмара, возвращая меня в реальность. Он замирает на пороге, будто боится спугнуть меня, как испуганную птицу, а потом стремительно подходит, садится на край кровати и кладёт тёплую ладонь мне на плечо. Его пальцы чуть дрожат — и от этого становится ещё страшнее: если даже он волнуется, значит, этот сон не просто игра уставшего разума.

— Снова этот сон? — уже тише, стараясь звучать спокойно, спрашивает он.

Я молча киваю, не в силах выговорить ни слова. В горле стоит ком, а перед глазами всё ещё мелькают эти красные глаза — они будто прожигают темноту насквозь.

Он не задаёт лишних вопросов, просто гладит меня по волосам, как делал это столько раз, что мы уже оба знаем: это наш ритуал, наша маленькая защита от кошмаров. И каждый раз я чувствую, как страх понемногу отступает, уступая место теплу его руки и знакомому запаху — немного кофе, немного бумаги и чернил, будто он и ночью не переставал работать над какой-то важной статьёй.

— Не переживай, время уже семь утра. Собирайся, я жду тебя на кухне, — он целует меня в лоб, и этот жест такой привычный, такой родной, что на секунду мне кажется: никакой тьмы не существует. Есть только утро и отец, который всегда рядом.

Когда он выходит, я остаюсь одна в комнате, и тишина вдруг становится слишком громкой. Она будто шепчет мне: «А вдруг в этот раз он не уйдёт? Вдруг в этот раз ты не проснёшься?»

Я трясу головой, прогоняя эти мысли, и снова беру в руки дневник. Чёрный, потрёпанный, с выцарапанным на обложке деревом — будто кто-то пытался оставить знак, который я должна расшифровать. Внутри по-прежнему пусто. Ни строчки, ни намёка, ни даже крошечного послания между строк. Только гладкая, безмолвная бумага, которая словно издевается над моей надеждой найти хоть какой-то ответ.

«Неужели это всё, что мне оставила мама?» — мысль царапает изнутри, острая и безжалостная. Я провожу пальцем по шероховатой обложке, будто надеясь почувствовать её прикосновение, её дыхание, её тихий голос, который когда-то шептал мне сказки перед сном. Но тишина остаётся тишиной.

В ванной я долго стою под струями горячей воды, позволяя им смывать остатки кошмара. Капли стекают по коже, и мне кажется, что вместе с ними уходит и липкий страх, осевший где-то под рёбрами. Но когда я выхожу и смотрю на своё отражение в зеркале, замечаю, что глаза у меня всё ещё расширены, а зрачки — чёрные, бездонные, как будто я всё ещё бегу по тому лесу.

На кухне отец уже накрыл на стол. На тарелке — мои любимые блинчики с малиновым вареньем, а рядом стоит чашка какао, над которой поднимается лёгкий пар. Он улыбается, но я вижу, как в уголках его глаз прячутся морщинки усталости. Он старается казаться спокойным, но я знаю: каждый раз, когда я просыпаюсь с криком, это ранит его.

— Я тебя подвезу, — говорит он, будто между делом, и тут же добавляет: — Кстати, поздравляю с последним учебным годом.

— Да, — выдыхаю я, пытаясь улыбнуться в ответ. — Не верится, что в следующем году я пойду уже в университет.

Мы продолжаем завтракать в тишине, но это не неловкая тишина — она уютная, привычная, как старый свитер. И всё же где-то на краю сознания мелькает мысль: а что, если этот год будет не таким обычным, как кажется?

По дороге в школу я смотрю в окно на мелькающие дома и деревья, пытаясь зацепиться взглядом за что-то обычное, земное, реальное. Но чем ближе мы подъезжаем к школе, тем сильнее меня охватывает странное предчувствие — будто сегодня что-то изменится.

У школьных дверей меня уже ждёт Катя. Её каштановые волосы растрепаны ветром, а в глазах — тот самый азарт, который появляется у неё каждый раз, когда впереди ждёт что-то интересное.

— София! — её радостный крик разрезает утренний воздух, и я невольно улыбаюсь. Рядом с ней даже самые мрачные мысли становятся чуть менее пугающими.

— Ты снова рано, — замечаю я, и она одобрительно кивает, будто это её личная победа.

Перед уроком мы по традиции делаем фотографию напротив зеркала. Я смотрю на наши отражения: мои рыжие волосы ярко контрастируют с её каштановыми, а наши улыбки кажутся такими искренними, что даже мне на минуту хочется поверить: всё в порядке.

Не спеша направляемся в сторону класса.

Профессор заходит в кабинет, и его появление сразу меняет атмосферу в классе. Он двигается с какой-то странной грацией, почти бесшумной, и когда он останавливается у доски, мне кажется, что воздух вокруг него чуть плотнее, чем везде.

Его тёмные волосы слегка растрёпаны, очки сидят чуть криво, а в глазах — что-то такое, от чего хочется одновременно слушать его и бежать прочь.

Урок пролетает как десять минут, и когда звенит звонок, я даже расстраиваюсь. Мне хочется, чтобы он продолжал говорить, раскрывать перед нами мир, который кажется таким понятным и в то же время бесконечно загадочным.

Но прежде чем отпустить нас, он вдруг останавливается и обводит взглядом класс.

— Кто из вас верит в то, что в этом мире живут не только люди, но и есть те, кто по-настоящему владеет им? — спрашивает он, и в классе повисает тишина, густая и тяжёлая, как туман.

Несколько секунд никто не решается нарушить её, пока тишину не разрывает голос с последней парты.

— Я верю! — выкрикивает Филипп, поднимая руку. В его голосе слышится вызов, но под ним прячется что-то ещё — может быть, отчаяние, а может, надежда быть услышанным.

— И кто же это? — профессор задаёт вопрос, но его взгляд при этом устремлён не на Филиппа, а на меня. Он будто ждёт моего ответа, будто знает что-то, чего не знаю я.

— Я верю в призраков и вампиров! — дерзко бросает Филипп, пытаясь скрыть свою уязвимость за насмешливым тоном. — А то и так слишком скучно, было бы здорово, если бы это было правдой.

Профессор едва заметно кивает, словно принимает этот ответ, но не считает его окончательным.

— А ты, София, что думаешь? — обращается он ко мне, и в этот момент мне кажется, что весь класс затаил дыхание.

Я чувствую, как все взгляды впиваются в меня, и на секунду мне хочется просто пожать плечами и сказать что-нибудь нейтральное. Но что-то внутри меня — может быть, упрямое желание держаться за реальность, может быть, страх перед тем, что скрывается за гранью привычного — заставляет меня ответить твёрдо:

— Всё это ерунда. Мне ближе теория Дарвина, без прикрас и сверхъестественного.

Уголок его губ едва заметно дёргается, будто он едва сдерживает улыбку или, наоборот, разочарование.

— Понятно, — кивает он. — На следующий урок приготовь, пожалуйста, презентацию на тему: «Кто управляет этим миром».

Я кручу ручку в пальцах, уставившись в тетрадь, куда неосознанно записываю эту тему. Буквы кажутся мне чужими, будто их написал кто-то другой.

«Ну ты как обычно, София. Нет чтобы просто ответить как все, лишнюю работу себе накрутила, да ещё и странную», — думаю я, погружаясь в свои мысли.

Когда я поднимаю взгляд, оказывается, что класс уже опустел. Только я и тишина, которая вдруг стала слишком громкой. Я спешно складываю вещи в сумку, чувствуя, как по спине пробегает холодок.

— Правда не веришь? — раздаётся голос за спиной.

Я вздрагиваю и оборачиваюсь. Филипп всё ещё сидит на своём месте, откинувшись на стуле, и смотрит на меня так, будто видит что-то, чего я сама не замечаю.

— Я за реальный мир, а не сказки! — бросаю я, направляясь к выходу и стараясь не выдать, как сильно дрожат у меня руки.

— Ты хоть раз пыталась не убегать и не прятаться от него? — говорит он, и прежде чем я успеваю что-то ответить, он оказывается передо мной — быстрый, резкий, как вспышка молнии.

А потом он быстро разворачивается и растворяется в толпе учеников, оставив меня стоять посреди пустого класса, с ощущением, что земля под ногами вдруг стала чуть менее твёрдой.

По коже бегут мурашки, и я чувствую лёгкое головокружение, будто воздуха вдруг стало меньше. Я делаю глубокий вдох, пытаясь собраться, и иду вперёд, стараясь не думать ни о профессоре, ни о Филиппе, ни о том, что его слова прозвучали как предупреждение — или как вызов.

— Подруга, ты тут уже год, пора бы выучить, где выход, и не блуждать по школе! — шутит Катя, когда я наконец нахожу её.

Мы смеёмся, и этот смех помогает мне вернуться в реальность.

Попрощавшись, я иду домой, чувствуя, как день постепенно смывает с меня остатки утреннего кошмара. Но где-то в глубине души я знаю: этот сон — не просто сон. И что-то подсказывает мне, что скоро мне придётся перестать убегать.

Дома, я снова погружаюсь в работу над презентацией, которую задал Том Фатолтон — профессор истории, и с каждой новой страницей по спине ползёт неприятный холодок — будто кто-то тихо проводит ледяной иглой вдоль позвоночника. Страницы будто сами прокручиваются, а заголовки — «Вампиры среди нас», «Тайное правительство оборотней», «Призраки как истинные хозяева мира» — кажутся не просто кричащими, а почти насмешливыми, будто кто-то подтолкнул меня именно к этим ссылкам, зная, что я не смогу пройти мимо.

Пока я вставляю картинки, мне всё время кажется, что за мной наблюдают. Я оглядываюсь — в комнате пусто, только тени от лампы дрожат на стене, будто шевелятся, перешёптываются между собой. А когда я щёлкаю по очередной ссылке, экран на долю секунды темнеет, и в этом мгновенном мраке мне чудится тот самый силуэт из сна. Я вздрагиваю, трясу головой, говорю себе, что это просто усталость, но пальцы всё равно дрожат, когда я нажимаю «сохранить».

Закончив, я откидываюсь на спинку стула, и тут же чувствую, как меня накрывает усталость. Глаза закрываются сами собой, будто кто-то мягко надавил на веки, и мир начинает расплываться.

И снова лес. Тот же ледяной ветер, те же сухие ветки, хруст под ногами. И этот взгляд в спину — тяжёлый, неотступный. Красные глаза горят во тьме, как два раскалённых уголька, и от их света даже тьма кажется не чёрной, а тёмно-красной, будто пропитанной кровью.

По привычке я срываюсь с места и бегу, ветки хлещут по лицу, корни норовят подставить подножку. Но посреди этого безумия в голове вдруг всплывают слова Фила: «Ты хоть раз пыталась не убегать и не прятаться от него?»

Я резко останавливаюсь. Грудь разрывает от тяжёлого дыхания, в ушах шумит кровь, а позади — тишина. Та самая, которая страшнее любого крика. Я оборачиваюсь. Силуэт тоже замер. Между нами — десяток шагов, и каждый из них сейчас кажется километром.

Собравшись с силами, я делаю шаг вперёд. Не от страха, а вопреки ему. Силуэт отвечает тем же. Ещё шаг. Ещё. Мы сближаемся, и с каждым метром воздух становится плотнее, будто я иду сквозь густую воду. Даже дышать становится труднее, будто сам лес не хочет, чтобы мы встретились.

Наконец мы останавливаемся в метре друг от друга. Эти красные глаза смотрят прямо в меня, и вдруг я понимаю: я больше не чувствую ужаса. Вместо него приходит что-то другое — острая, щемящая грусть, такая сильная, что у меня сами собой катятся слёзы. Это не страх, это почти жалость. И боль — не от ран, а от чего-то гораздо более глубокого, будто я слышу чужую бесконечную тоску, и она отзывается внутри меня, как эхо в пустой пещере.

Я всматриваюсь в этот чёрный, туманный силуэт, пытаюсь разглядеть хоть что-то — лицо, очертания, намёк на человечность. Но там только тьма и эти глаза.

Проходит минута, может, две. И вдруг он протягивает руку. Я опускаю взгляд и вижу в ней дневник — тот самый, чёрный, с выцарапанным деревом. Дрожащими пальцами я беру его. Холод обжигает кожу, будто дневник только что достали из морозильника. А когда я сжимаю его, мне кажется, будто внутри что-то тихонько щёлкнуло — будто сработал крошечный замок.

В ту же секунду страх возвращается — резкий, животный. Я роняю дневник, он падает на сырую землю, и от этого звука по лесу разносится тихий, едва уловимый звон. Я падаю на колени, пытаюсь схватить его, но силуэт уже растворяется в воздухе, оставляя после себя лишь запах сырости и чего-то старого, забытого — как будто из давно заброшенного подвала.

Я просыпаюсь резко, будто меня толкнули. Напротив сидит отец, его лицо искажено тревогой.

— София, ты кричала… — шепчет он, голос дрожит.

Я киваю, не в силах ничего сказать. Он гладит меня по волосам, и я цепляюсь за это тепло, как за спасательный круг. На часах — 3:43. Стрелки будто застыли на этой цифре, и на мгновение мне кажется, что время здесь вообще не движется.

А потом меня снова утягивает в сон — тихо, незаметно, как затягивают волны.

Утром я просыпаюсь не от собственного крика, а от того, что чья-то рука нежно гладит меня по голове. Папа улыбается, и впервые за долгое время в его глазах нет тревоги — только облегчение.

— София! Завтрак готов, уже время, смотри, а то ещё опоздаешь! — его голос звучит почти весело.

На тарелке — блинчики, чашка какао. Всё такое обычное, такое земное, что хочется просто сидеть и смотреть на эту картинку, не позволяя ничему её испортить. Но когда я беру ложку, металл чуть слышно звенит о тарелку, и этот звук вдруг кажется мне странно знакомым — таким же, как тот звон в лесу, когда дневник упал на землю.

Но в школе всё снова идёт наперекосяк. Звонок, резкий голос профессора:

— София, ты подготовила презентацию?

Я подхожу к компьютеру, вставляю флешку, и пока слайды сменяют друг друга, мне кажется, что слова звучат не из моего рта, а будто кто-то другой управляет моим голосом. Я рассказываю про теории заговоров, про вампиров и призраков, и сама не верю в то, что говорю. А когда на экране появляется фото с тёмным силуэтом, похожим на тот из моего сна, у меня внутри всё замирает.

Когда я заканчиваю, наши взгляды с профессором встречаются. В его глазах — не просто интерес. Это что-то вроде проверки, будто он смотрит сквозь меня и оценивает не презентацию, а меня саму.

— Класс, есть вопросы? — спрашивает он, и я молюсь, чтобы никто не поднял руку.

Но Фил, конечно, не подводит.

— Так ты всё равно не веришь в это? — его голос звучит не насмешливо, а настойчиво, почти требовательно, будто от моего ответа зависит что-то важное.

— Я и правда должна отвечать на этот вопрос? — я смотрю на профессора, надеясь, что он меня спасёт.

— Тебе задали вопрос. Ответь, пожалуйста, — в его тоне нет раздражения, но есть что-то, от чего у меня холодеет в груди, будто он знает, что мне страшно, и всё равно требует ответа.

— Не верю, — мой голос звучал совсем ничтожно.

— Присаживайся, София Ларионова. Спасибо за проделанную работу.

После этого я почти не слышу, что рассказывает Том. В голове крутится одно: почему они оба — и профессор, и Фил — ведут себя так, будто знают что-то, чего не знаю я? И почему каждый раз, когда речь заходит о чём-то сверхъестественном, всё вокруг будто чуть-чуть сдвигается, как будто я смотрю на мир через кривое стекло.

Когда уроки заканчиваются, я вылетаю из школы, почти бегу домой. Но на выходе меня догоняет Катя.

— София, ты когда-нибудь оставалась с кем-нибудь из подруг на ночь? — спрашивает она, и в её голосе столько надежды, что я не могу отказать.

Она быстро рассказывает про родственников, про то, как они её достали, и я вдруг понимаю, что сама рада её компании. Отец сегодня не вернётся, а оставаться одной, когда сны становятся всё реальнее, — страшно.

Дома всё выглядит немного хаотично: листы разбросаны, кровать не заправлена, на столе — тот самый дневник. Я бросаю на него быстрый взгляд и отвожу глаза, будто он может меня выдать. И тут замечаю, что на обложке, рядом с выцарапанным деревом, появилась тонкая царапина — будто кто-то провёл по ней ногтем. Я не помню, чтобы она была там раньше.

Катя приходит с тортом, смеётся над беспорядком, и эта её лёгкость понемногу растапливает мой страх. Мы болтаем, едим торт, смеёмся над детскими историями, и на какое-то время мне кажется, что всё нормально.

Потом мы ложимся спать. В темноте наши разговоры становятся тише, ближе.

— София, а тебе кто-нибудь нравится? — спрашивает Катя, и я честно отвечаю, что нет.

— А тебе? — спрашиваю я.

Она смущается, крутится под одеялом, и наконец шепчет:

— Филипп.

Я приподнимаюсь, не веря своим ушам.

— Этот хулиган? Ты уверена? Может, есть кто-то ещё?

Она не успевает ответить. В дверь раздаётся звонок.

Поздний вечер. Никто не должен прийти. Меня прошибает холодом, будто из-под двери потянуло ледяным сквозняком.

— Чего сидишь, надо открыть! — Катя говорит это так спокойно, что я невольно перенимаю её уверенность и иду к двери.

Смотрю в глазок — и отскакиваю, будто обожглась. На лестничной площадке стоит Филипп. Мокрый, взлохмаченный, в расстёгнутой рубашке. И при этом — я не помню. что бы шел дождь. Окно у меня открыто, я точно это помню.

Не думая, я распахиваю дверь.

— Времени больше нет, он больше не может ждать, — выпаливает он, и каждое слово бьёт прямо в грудь. — Ты слышишь? Открой уже этот чёртов дневник в своём сне. Хватит бояться.

Он разворачивается и исчезает в темноте подъезда, а я остаюсь стоять, чувствуя, как по коже бегут мурашки.

Ветер, ворвавшийся в коридор, пахнет сырой землёй и чем-то древним, будто из самого леса моего сна. Дверь захлопывается сама, хотя я её не толкала.

И в эту секунду я понимаю: всё это — сон, дневник, слова профессора, настойчивость Фила — не случайность. Это части одной истории, и она уже началась. А я — в самом её центре, даже если пока не понимаю, какую роль мне предстоит сыграть.