Глава четвёртая. Голос

Тео не любил тишину.

В прежних жизнях он мог часами молчать. На переговорах, над документами, во время долгих поездок, когда приходилось обдумывать следующий шаг. Такое молчание не причиняло ему неудобств: у него всегда была задача, а у мыслей — направление.

Теперь всё изменилось.

В этой жизни у него были родители, игрушки, собственная комната и дни, наполненные простыми детскими делами. Мама читала ему книжки перед сном, отец подхватывал на руки, когда тот просил, а по утрам в доме пахло завтраком. Иногда Тео даже удавалось увлечься чем-то настолько обыденным, что он на несколько минут забывал о прошлом.

Но стоило вокруг становиться тихо, воспоминания возвращались.

Сначала возникали отдельные образы: незнакомые комнаты, лица давно умерших людей, улицы, которых больше не существовало. Затем память восстанавливала разговоры, решения, ошибки. Он снова видел последствия собственных поступков, вспоминал тех, кого не сумел защитить, и те моменты, когда был уверен, что наконец нашёл правильный путь.

А потом всё заканчивалось.

И начиналось снова.

— Мам! А где моя красная машинка? Не эта! Другая! Вон та, с колёсиками! Мам, смотри, как она едет!

Тео прокатил машинку по полу, изобразил гудок и сам рассмеялся собственной выдумке. Мама выглянула из кухни, улыбнулась и спросила, не хочет ли он собрать остальные игрушки.

— Хочу! Сейчас! Только сначала смотри, она быстрее поедет, если вот так!

Он подвинул машинку к краю ковра и отпустил. Та проехала несколько сантиметров, ударилась о ножку стола и перевернулась.

— Авария! — объявил Тео. — Надо чинить!

Мама рассмеялась и вернулась к своим делам.

Тео тоже улыбался, пока собирал машинку. Но, когда дверь кухни закрылась, улыбка исчезла. Он задержал взгляд на перевёрнутой игрушке, и на мгновение вместо ковра увидел совсем другое место.

Он тут же заговорил снова — теперь уже о том, что собирается построить башню, о голубе за окном и о том, почему взрослые никогда не покупают именно ту игрушку, которая нужна.

Родители считали его необычайно разговорчивым ребёнком. Иногда шутили, что у него во рту спрятан маленький моторчик.

Пусть считают.

Пока Тео говорил, ему приходилось следить за словами, выбирать, что рассказать дальше, смотреть на собеседника и ждать ответа. Это занимало мысли. Воспоминания не исчезали, но хотя бы ненадолго отступали.

Днём такой способ обычно помогал.

Ночью — гораздо реже.

Лежа в кровати, Тео смотрел на потолок и пытался думать о завтрашней прогулке, о машинке, которую хотел взять с собой, о башне из кубиков. Иногда он даже начинал мысленно придумывать новую историю, но стоило потерять нить, как прошлое возвращалось.

В такие ночи он вспоминал Нору.

Видел её неподвижное лицо, опущенные глаза, руки, которые она редко тянула к игрушкам. Вспоминал, какой она была прежде: упрямой, резкой, порой невыносимо язвительной. Она могла спорить с ним часами, а потом одним коротким замечанием заставить его усомниться в собственных доводах.

Теперь она почти не спорила даже с миром.

Тео не знал, как ей помочь. Игрушки, смешные истории и попытки рассмешить её казались слишком ничтожными перед тем, что они оба помнили. Он не мог обещать, что эта жизнь окажется удачнее предыдущих, и не хотел снова произносить слова, в которые сам уже не верил.

Поэтому он просто оставался рядом.

И продолжал говорить.

Они встречались несколько раз в неделю. Иногда матери договаривались о прогулке заранее, иногда созванивались утром и решали выйти в парк, если погода позволяла.

Тео радовался этим встречам сильнее, чем показывал.

Едва завидев Нору, он начинал рассказывать о чём-нибудь новом. О машинке, которую ему обещали купить. О голубе, который однажды сел на подоконник. О том, что он собирается построить самый высокий замок из кубиков в мире.

Нора слушала, сидя рядом с ним на ковре или в песочнице. Иногда смотрела на Тео, иногда следила за движением игрушки, а иногда надолго отворачивалась, будто происходящее вокруг переставало её интересовать.

Он научился не принимать это за отказ.

Однажды они играли в гостиной, пока их матери пили чай на кухне. Тео вытащил из корзины разноцветные кубики и уселся напротив Норы. Она сидела, поджав ноги, и крутила в пальцах маленький деревянный брусок.

— А знаешь, что я сегодня делал? — спросил Тео, уже выкладывая первый кубик. — Строил башню. Очень высокую. Вот такую!

Он поднял руки над головой, едва не потеряв равновесие.

— Но она упала. Я потом построил ещё одну. И она тоже упала.

Тео нахмурился и посмотрел на кубики так, словно они действительно были виноваты.

— По-моему, они против меня.

Нора перевела взгляд на его лицо, но ничего не сказала.

— Ладно. Сейчас покажу, как надо.

Он поставил один кубик на другой, тщательно выровнял края и добавил третий. Потом потянулся за четвёртым, стараясь не задеть конструкцию локтем. Башня покачнулась, но устояла.

Тео расплылся в улыбке.

— Видела? Надо просто аккуратно!

Он потянулся за пятым кубиком. Башня накренилась и рассыпалась прямо перед ним.

Некоторое время Тео молча смотрел на обломки своего сооружения. Потом медленно поднял голову.

— Они точно против меня.

У Норы едва заметно дрогнули губы.

Это была почти незаметная перемена: уголок рта приподнялся и тут же вернулся на место. Но Тео успел увидеть. Он даже открыл рот, собираясь что-то сказать, однако передумал. Не стал спрашивать, улыбнулась ли она, и не попытался повторить шутку.

Вместо этого он собрал кубики в небольшую кучку и протянул ей один.

— Давай вместе. Может, вдвоём они нас не победят.

Нора посмотрела на кубик в его ладони. Несколько секунд ничего не происходило, а затем она разжала пальцы, положила свой деревянный брусок на ковёр и взяла предложенный.

Она поставила его рядом с первым основанием башни.

— Вот! — обрадовался Тео. — Теперь точно получится!

Он продолжил строить, время от времени комментируя каждое движение. Нора больше не улыбалась, но и не отворачивалась. Когда башня снова упала, она посмотрела на рассыпавшиеся кубики, а Тео театрально уронил голову на руки.

— Всё. Сдаюсь. Они победили.

Нора тихо выдохнула через нос. Это не было смехом, но Тео решил, что на сегодня достаточно.

Он снова принялся за кубики.

Нора понимала, почему Тео так много говорит.

Ей не требовалось объяснять его поведение. Она знала, что происходило с ним, когда разговор прерывался и он оставался один на один с воспоминаниями. Знала по собственному опыту, как случайная деталь могла вернуть целую жизнь — со всеми решениями, ошибками и людьми, которых больше нельзя было увидеть.

Тео пытался заглушить прошлое голосом.

Нора перестала пытаться заглушать его чем-либо.

Не потому, что ей было легче. Просто она больше не находила в себе сил бороться с тем, что возвращалось каждый день. Даже простые действия порой казались лишней работой: поднять игрушку, посмотреть на мать, ответить на вопрос. Она понимала, что от неё хотят, но между пониманием и желанием что-то сделать лежала пустота, которую не получалось преодолеть одним усилием.

И всё же она замечала Тео.

Когда он начинал говорить быстрее обычного. Когда его пальцы замирали на игрушке. Когда он смотрел на неё чуть дольше, чем требовалось, словно проверял, что она не ушла куда-то далеко вслед за собственными мыслями.

Нора знала этот взгляд.

Она видела его прежде, в других жизнях, и, наверное, сама смотрела так же. Тео не просил её о помощи. Он даже не говорил, что ему плохо. Но она понимала: его бесконечные рассказы были не только попыткой развлечь её.

Он тоже боялся тишины.

И ей было жаль, что он снова оказался в ней вместе с ней.

Нора не могла вернуть ему прошлые жизни и не собиралась обещать, что в этот раз всё будет иначе. Они уже давали друг другу подобные обещания. Иногда осторожно, иногда уверенно, иногда с такой решимостью, будто одного желания достаточно, чтобы изменить мир.

Теперь она не хотела говорить о будущем.

Но могла хотя бы показать, что видит его старания.

Во время одной из следующих встреч они снова устроились на ковре в гостиной. Тео успел достать кубики, машинку и книжку с картинками. Нора сидела рядом, прислонившись спиной к дивану, и водила пальцем по шву на мягкой игрушке.

Тео рассказывал, как утром пытался помочь отцу перенести коробку и едва не уронил её. Потом перешёл к голубю за окном, который, по его словам, совершенно не умел выбирать места для прогулок.

— Он сел прямо на подоконник! Представляешь? А там же узко. Вот если бы я был голубем, я бы сел на крышу. Там места много. Хотя, может, там ветер сильный…

Он на секунду задумался, перекатывая машинку между ладонями.

— А ещё я думаю, что голуби…

Тео замолчал.

Пауза была короткой. Он просто потерял мысль, но в следующие секунды его лицо изменилось. Улыбка исчезла, пальцы перестали двигать машинку. Взгляд остановился на полу, хотя, казалось, он уже не видел ни ковра, ни игрушек перед собой.

Нора узнала это состояние.

Она сама проводила в нём почти каждый день.

Тео медленно опустил голову. Большой палец продолжал машинально поглаживать крышу машинки, но движение становилось всё медленнее. Нора видела, как он собирается заговорить снова, как уже приоткрывает рот, пытаясь найти следующую тему, за которую можно ухватиться.

Она посмотрела на его руку.

Потом на лицо.

Ей не хотелось двигаться. Даже поднять руку казалось утомительным. Она могла снова отвернуться и позволить ему самому справиться с этой паузой, как делала уже много раз.

Но Тео сидел совсем рядом.

Нора медленно оторвала ладонь от мягкой игрушки и потянулась к нему. Сначала коснулась кончиками пальцев его запястья, будто ещё могла передумать. Тео вздрогнул от неожиданности и повернулся к ней.

Она не убрала руку.

Несколько секунд Нора смотрела на его пальцы, лежавшие на машинке. Потом осторожно накрыла их своей ладонью. Её рука была маленькой, тёплой; пальцы едва доставали до его костяшек.

— Тео…

Он замер и посмотрел ей в лицо.

Нора знала, что должна сказать дальше, но слова не спешили появляться. Она привыкла молчать, и теперь даже простая фраза требовала усилий. Губы приоткрылись, снова сомкнулись. Тео не торопил её, не задавал вопросов и не пытался подсказать.

Наконец она выговорила:

— Спасибо.

Слово прозвучало тихо и немного неразборчиво. Тео нахмурился, не потому что не понял, а потому что не знал, что ответить.

— За что?

Нора повела плечом. Ей хотелось объяснить, но мысль, которая казалась ясной внутри, не складывалась в слова. Она чуть сильнее сжала его пальцы.

— Ты… рядом.

Тео перестал хмуриться. Его взгляд опустился на их руки, а затем снова поднялся к её лицу.

Нора сглотнула и заставила себя продолжить:

— Тебе... тоже тяжело.

На последних словах голос почти сорвался в шёпот. Она отвела взгляд, словно сказала слишком много, и уже хотела отпустить его руку, но Тео осторожно повернул ладонь и сам накрыл её пальцы своими.

Он ничего не сказал.

И это молчание не требовало от Норы объяснений. Она не должна была убеждать его, что понимает, или перечислять всё, что помнила. Ему не нужно было доказывать ей, что он справляется.

Они оба знали правду.

Нора подняла глаза.

— Будь рядом, — попросила она.

Тео медленно выдохнул. На мгновение его выражение лица стало совсем взрослым — таким, каким Нора помнила его в другие жизни, когда за спокойствием скрывались усталость и страх. Потом он придвинулся ближе, насколько позволял их неудобный угол на ковре.

— Я буду.

Он сказал это просто, без обещаний, что всё наладится, без уверений, что они обязательно найдут выход.

Нора кивнула. Её плечо коснулось его руки, и через секунду она осторожно прислонилась к нему головой. Тео немного выпрямился, чтобы ей было удобнее, а затем обнял её одной рукой.

Сначала они сидели неподвижно. Машинка осталась зажатой между пальцами Тео, кубики лежали у их ног, а из кухни доносился тихий звон чашек и приглушённые голоса матерей.

Нора слышала всё это, но впервые за долгое время ей не хотелось немедленно отгородиться от окружающего мира. Не потому, что он стал лучше, и не потому, что воспоминания отступили. Просто сейчас рядом был человек, которому не нужно было ничего объяснять.

Тео тоже не торопился нарушать тишину. Он лишь немного поправил руку, чтобы Норе не пришлось держать голову на весу.

Она не стала счастливее за эти несколько минут. Усталость осталась, прошлое никуда не исчезло, а будущее всё ещё казалось ей бесконечной чередой попыток, каждая из которых могла закончиться очередной потерей.

Но впервые в этой жизни она сама попросила о чём-то для себя.

Не о спасении мира и не о решении проблемы. Она попросила лишь о том, чтобы Тео остался рядом.

И он остался.

В тот вечер мама положила перед Норой лист бумаги и коробку мелков. Делая это, она не ждала, что дочь непременно начнёт рисовать. Просто оставила всё на привычном месте и вернулась к домашним делам.

Нора некоторое время сидела неподвижно. Потом протянула руку к коробке, перебрала мелки и выбрала синий.

Раньше на бумаге появлялось всего несколько отдельных кривых линий. Иногда Нора проводила одну, останавливалась и больше не прикасалась к листу. В другие дни могла добавить ещё две, но между ними оставалось много пустого пространства.

Сегодня она не отложила мелок после первых движений.

Провела одну линию, затем вторую — чуть длиннее. Пересекла их коротким штрихом, остановилась и посмотрела на лист. Её рука медленно двинулась снова. Линии расходились в стороны, возвращались к прежним, пересекались, образуя небольшие узлы.

Нора не пыталась нарисовать предмет или человека. Она не выбирала композицию и не думала о том, что должно получиться. Просто продолжала вести мелок по бумаге, пока движение не начинало утомлять, а потом ненадолго останавливалась.

Через несколько минут она выбрала зелёный мелок. Добавила пару линий поверх синих, внимательно посмотрела на них и снова вернулась к синему.

Когда мама заглянула в комнату, Нора сидела, склонившись над листом. Мелок был зажат в её маленькой ладони, а указательный палец другой руки лежал на краю бумаги, удерживая её от случайного сдвига.

— Ого, сколько ты нарисовала!

Мама подошла ближе и наклонилась над листом.

— Это у нас что? Волшебный клубок?

Она улыбнулась, пытаясь угадать, что дочь хотела изобразить. Для неё это были необычные, но всё ещё детские каракули. Она не стала расспрашивать Нору и не ожидала ответа.

— Молодец. Завтра ещё порисуем, хорошо?

Нора не ответила. Она лишь посмотрела на рисунок, а затем положила зелёный мелок обратно в коробку. Синий оставила рядом с листом.

Мама убрала рисунок к остальным, не придав ему особого значения. Она не могла знать, что однажды Нора снова будет стоять перед чистым холстом, выбирать оттенки и продумывать композицию. Пока что это были лишь переплетённые линии, в которых даже сама Нора не пыталась найти смысл.

Но на следующий день она снова потянулась к мелкам.

На очередной встрече Тео, как обычно, рассказывал обо всём подряд. Он сообщил Норе, что ему обещали купить новую игрушку, потом объяснил, почему его замок из кубиков должен быть выше дивана, и в конце концов вернулся к голубям.

Нора слушала, сидя рядом. Иногда её взгляд уходил в сторону, но теперь она чаще возвращала его к Тео. Когда он замолкал, она не всегда отворачивалась первой.

Однажды он сделал паузу, чтобы достать машинку из-под дивана, и Нора сама придвинулась ближе. Она положила голову ему на плечо, устроившись так, будто давно знала, что именно это место ей нужно.

Тео замер с машинкой в руке. Затем медленно повернул голову, посмотрел на неё и снова опустил взгляд.

— Знаешь, я могу рассказать тебе про голубей, — тихо сказал он. — Или про машинки.

Нора чуть шевельнула плечом.

— Или про то, как построить замок, который не падает.

Она издала короткое, едва слышное:

— М-м.

Тео улыбнулся, но не стал уточнять, что именно она выбрала.

— Ладно. Про голубей завтра.

Он положил машинку рядом и продолжил сидеть спокойно, не пытаясь немедленно придумать новую историю. Нора не поднимала головы. Через некоторое время её пальцы слегка сжали ткань его футболки, а потом расслабились.

Она всё ещё не знала, зачем им дали ещё одну жизнь. Не понимала, хватит ли у них сил прожить её иначе и сможет ли она когда-нибудь снова захотеть бороться за будущее.

Но теперь ей не хотелось, чтобы Тео уходил.

А когда дома перед ней появлялась бумага, она всё чаще сама брала мелки. На листе возникали линии — длиннее прежних, смелее, иногда переплетённые в абстрактные формы. Она могла остановиться, рассмотреть их несколько секунд и добавить ещё одну, прежде чем отложить мелок.

Нора пока не знала, что именно ищет на бумаге.

И не пыталась найти ответ.

Пока ей было достаточно того, что на этот раз она сама захотела продолжить.