Сяоцю перегнулся в седле, протянул правую руку и севшим, точно чужим голосом бросил:

— Садись, уезжаем со мной!

Поселок Елинь застыл, точно сошедший с кисти свиток: время будто внезапно остановилось. Опомнившись от переполоха, поднятого испуганными лошадьми, зеваки вдали вытягивали шеи, силясь разглядеть происходящее у ворот усадьбы клана Шэнь. Толпа вокруг свадебного паланкина всё еще пребывала в оцепенении — в ушах отдавался дробный перестук копыт, и люди никак не могли взять в толк, что же стряслось на самом деле.

Маленькая фигурка перед паланкином замерла как вкопанная.

В груди Сяоцю заворочалась паника. Ему показалось, что Фанфан либо не расслышала его слов, либо просто не пожелала принять протянутую руку — и тогда он на добрый десяток лет станет главным посмешищем на весь поселок, и позора этого будет не смыть.

«Если не сядет — ускачу один», — в то же мгновение решил мальчик.

Впрочем, ее замешательство длилось лишь миг. Фанфан сорвала с головы алое брачное покрывало, открыв лицо, в котором Сяоцю не узнал ни единой знакомой черты.

Он опешил: в последний раз видел ее еще ребенком, несколько лет назад.

Но дальше девочка действовала поразительно сноровисто и проворно. Подхватив подол свадебного платья, она ступила на оглоблю паланкина, оттолкнулась, ухватилась свободной рукой за ладонь Сяоцю и ловко взлетела на круп коня позади него. Поправив складки одежд, она крепко уселась.

— Но! Пошел! — крикнул Сяоцю.

Гнедой конь словно чуял всю важность этой скачки — взметнул гриву, протяжно заржал и понесся во весь опор прямо по тракту, навстречу закатному солнцу.

Всё свершилось в считаные секунды. Сяоцю успел отскакать уже метров на двести, когда сваха Лю, судорожно цепляясь за паланкин, наконец поднялась на ноги. Приставив ладонь козырьком ко лбу и глядя вслед удаляющимся беглецам, она ошеломленно выдавила:

— Невесту... умыкнули.

Господин Шэнь, которого под руки держали двое слуг, едва перевел дух и с недоумением переспросил:

— Умыкнули невесту?!

Сваха Лю повернулась и с глубокой важностью кивнула:

— Украли средь бела дня.

Старший сын господина Шэня смутно осознал, что у него отобрали что-то важное и ценное, плюхнулся на землю и истошно взвыл:

— Украли! Украли-и-и!

Эршуань в новенькой праздничной одежке выскочил на середину дороги, глядя на уносящегося вскачь коня. Они с Сяоцю вечно враждовали, но в этот миг мальчишку захлестнул дикий, безудержный восторг. Подпрыгнув чуть ли не на метр, он победно потряс кулаком и заорал во все горло:

— Ну ты даешь, братец Сяоцю! Красавец!

Этот вопль вывел господина Шэня из оцепенения. Отвесив Эршуаню звонкую затрещину, господин Шэнь в несколько шагов перемахнул улицу, выдернул из толпы Лаоцю и брызнул слюной прямо в лицо:

— Это ведь твой щенок, а?! Твое отродье украло у меня невестку!

Лаоцю, ни жив ни мертв от страха, онемел и пролепетал:

— Да он же еще дитя неразумное... Вот вернется — я ему все бока намну, содеру три шкуры...

— Вернется?! — Лицо господина Шэня побагровело до цвета печенки. Сноху-то, может, и сыщут, но честь клана втоптана в грязь навеки. — В управу донесу! Велю изловить его и вернуть! В тюрьму упрячу!

Жители поселка Елинь отродясь не видели господина Шэня в таком исступленном бешенстве. Как и Лаоцю, все вокруг замерли в испуге, думая лишь об одном: ну и страшную беду накликал на себя Сяоцю, не сносить ему головы.

Сяоцю не слышал угроз господина Шэня. Гнедой конь унес беглецов далеко от селения и теперь сбавил шаг, перейдя на мерную рысь.

Обычно Сяоцю пас скот и слонялся в перелесках к востоку от поселка, а на западе бывал редко. Пологий холм впереди служил негласным рубежом поселка Елинь — за ним начинался совсем иной, неведомый чужой мир.

Чем больше мальчик думал о содеянном, тем сильнее путались мысли. Он и сам не понимал, зачем совершил этот безрассудный поступок. И лишь тепло рук Фанфан, крепко обхвативших его за пояс, казалось живее и реальнее всего происходящего.

— Минуем этот пригорок — и всё, позади наш поселок Елинь, — нарушил он тишину, лишь бы хоть что-то сказать.

— Угу, — едва слышно отозвалась девочка за спиной, и хватка ее рук чуть ослабла.

Они поднялись на холм и начали спускаться. Сяоцю вновь накрыла волна тревоги.

— А ты кто? — вдруг спросила Фанфан.

— Сяоцю. Ты что, совсем не помнишь меня? — К тревоге примешалась досада.

Фанфан промолчала, а немного погодя спросила снова:

— Куда ты меня везешь?

— Не знаю, — буркнул он. Дальше побега из Елиня его мысли попросту не заходили.

— А где мы будем ночевать?

— Не знаю.

— А потом? Где мы будем жить?

— Не знаю! — Сяоцю начинал злиться на себя и на нее, ведь обо всех этих вещах он даже не успел подумать.

— А что мы есть будем?

— Ветром питаться будем! — вконец озлившись, огрызнулся Сяоцю.

Сзади повисла тишина. Мальчика уже кольнуло раскаяние, как вдруг тонкие руки крепче сжали его пояс, и Фанфан тихо выдохнула:

— Ну и пусть. Будем питаться ветром.

Сумерки сгущались, но страх Сяоцю мало-помалу улетучился.

— Скоро найду еды, потом отыщем ночлег. Завтра двинемся дальше. Куда именно... решим, там видно будет. Но голодать я тебе не дам, не бойся.

Сяоцю перебрал в памяти все уловки и навыки, которым научился, бродя с пастушьим кнутом по лесным чащам, и решил, что они не пропадут.

— Угу, — кротко отозвалась Фанфан и больше не задавала вопросов.

Погони позади не было слышно: во всем поселке Елинь набралось бы от силы полтора десятка лошадей, да и те разбежались в суматохе кто куда.

Они проехали еще немного в молчании, когда Фанфан внезапно сказала:

— Впереди дом бабушки Фэн. Мы можем попроситься на ночлег к ней.

Сяоцю уже давно приметил мерцающий вдалеке огонек и удивленно переспросил:

— Это к той безумной старухе, которой запрещено показываться в поселке?

— Бабушка Фэн вовсе не сумасшедшая! Она часто приходит за покупками, и она очень добрая. Просто любит тишину, вот и поселилась за околицей.

Сяоцю не стал спорить. Слухи о бабушке Фэн он слышал с самого детства, и в его воображении она рисовалась кем-то жутким и пугающим. Всю оставшуюся дорогу он лихорадочно придумывал предлог, чтобы проехать мимо.

Однако по мере того как огонек, казавшийся поначалу размером с соевый боб, разрастался в мягкое, теплое и манящее сияние, Сяоцю сдался. В конце концов, даже кров полубезумной старухи лучше, чем ночевка под открытым небом на продуваемом ветрами пустыре. Он выбился из сил, а Фанфан наверняка устала еще сильнее.

Сяоцю первым спрыгнул наземь и помог спешиться спутнице. Он во второй раз вгляделся в ее лицо — оно всё еще казалось чужим, хотя, быть может, виной тому была сгустившаяся ночная тьма.

Потупившись, Фанфан размяла затекшие ноги и первой направилась к калитке.

Маленький дворик буквально утопал в буйной зелени. Плетень так густо оплели ползучие травы и вьюны, что человеческих рук здесь было почти не приметить; не будь сквозь листву виден свет, путник прошел бы мимо трех крытых соломой мазанок, даже не заметив жилья.

Посреди двора высился столб толщиной с чашу, на вершине которого покоилась зажженная масляная лампа. Столь странная причуда тут же показалась Сяоцю верным доказательством безумия хозяйки. Он уже открыл рот, чтобы окликнуть девочку, но Фанфан, обогнув столб, метнулась к порогу дома и сквозь слезы бросилась навстречу вышедшей фигуре:

— Бабушка Фэн!

В неверном желтом свете проступило испещренное глубокими морщинами, но на редкость доброе и кроткое лицо. Вся настороженность и напряжение Сяоцю мигом испарились: сумасшедшие так не выглядят. Он несмело вошел во двор; гнедой конь тихо поплелся следом.

— Фанфан? Почему ты прибежала посреди ночи? Разве тебя не должны были сегодня выдать замуж? — Бабушка Фэн была совсем крошечного росточка, вровень с десятилетней девочкой, а речь ее звучала шамкающе, словно во рту не хватало доброй половины зубов.

Фанфан горько разрыдалась и, всхлипывая, принялась сбивчиво рассказывать обо всем, отчего слова разобрать стало совсем трудно. Сяоцю неловко переминался посреди двора; конь ткнулся теплой мордой ему в шею, обдавая дыханием и немного успокаивая.

Приобняв плачущую гостью, бабушка Фэн ласково позвала обоих в дом.

Опустившись на деревянную лавку, Фанфан наконец уняла слезы:

— Я не хочу замуж за клан Шэнь... Сяоцю... Сяоцю спас меня.

В доме тоже горела масляная лампа, озаряя всё вокруг куда ярче. Бабушка Фэн с теплой улыбкой оглядела мальчика:

— Ай, какой славный малый, да и лицом хорош. А почему ты спас Фанфан?

Сяоцю залился краской до корней волос:

— Да ни за чем... Просто... Фанфан не хотела идти замуж в клан Шэнь.

— Сяоцю, Сяоцю... — повторила старушка. — А не ты ли несколько лет назад таскал Фанфан за руку по всему поселку и твердил каждому встречному, что она твоя суженая?

Тут уж запылали лица обоих. Подростки потупили взоры и не смели взглянуть друг на друга.

Бабушка Фэн рассмеялась еще пуще, прищурившись в две тонкие щелочки. Дрожащими руками она принесла полкотелка горячей рисовой каши и нехитрых закусок, непрестанно приговаривая о том, какие они бедняжки. Фанфан порывалась помочь, но хозяйка лишь мягко отстранила ее.

Сяоцю был зверски голоден. Поначалу он еще пытался соблюдать приличия, но быстро бросил притворство: жадно ел кашу, опустошая чашу за чашей. Едва он набрал воздуха, чтобы поблагодарить старушку, как снаружи донесся частый перестук копыт, и зычный голос гаркнул:

— Бабушка Фэн! Не видала тут двоих мальцов верхом на коне?

Сердце Сяоцю оборвалось и ушло в пятки: гнедой остался во дворе, погоня сразу же его заметит!

Бабушка Фэн ободряюще улыбнулась ребятам, давая понять, что бояться нечего, и неторопливо вышла в сени.

— Кто там шумит? — окликнула она с порога.

— Это я, Шэнь Лаосы из поселка! — прогремел тот же голос. — Тпру-у, упрямый осел, вернусь — на мясо пущу!..

— А-а, ты про Фанфан?

— Про нее, про нее! Сегодня же свадьба, а ее прямо у ворот умыкнули!

— Видала, видала. Она еще в свадебном наряде была. Пронеслись мимо — только пыль столбом стояла!

Снаружи застучали копыта: всадники двинулись дальше, и судя по шуму, Шэнь Лаосы был там не один.

Бабушка Фэн вернулась в дом лишь спустя некоторое время. На ее лице играла всё та же безмятежная и добродушная улыбка, будто врать для нее было делом самым обыденным.

— Не бойтесь. Под моей крышей с вами ничего дурного не случится.

— А как же... конь? — опешил Сяоцю.

— Конь твой на заднем дворе мирно щиплет травку, — успокоила его старушка.

Она подлила мальчику еще каши, села напротив и, ласково приобняв Фанфан, спросила:

— И куда же ты намерен ее увезти?

Сяоцю уже успел немного собраться с мыслями. Торопливо проглотив еду, он с жаром заговорил:

— Как можно дальше. Я умею пасти коней, да и к любому делу приставлюсь, всему научусь... Главное — чтобы клан Шэнь нас не нашел.

Бабушка Фэн одобрительно кивнула:

— Вот оно как, значит, задумка у тебя есть. Послушаешь совет старухи?

Сяоцю больше не боялся ее ни капли — поселковые россказни оказались пустой брехней.

— Конечно, бабушка, я слушаю вас.

— Хе-хе, — она ласково взглянула на прижавшуюся к ней девочку. Сеть глубоких морщин на ее лице была столь густой, что в ней можно было заблудиться. — В любом малом городке вы двое будете мозолить глаза каждому встречному. Держите путь в город Сицзе. Знаешь, где это?

— Так ведь это наша столица! — сразу выпалил Сяоцю, боясь показаться невеждой.

— Верно. Это большая столица. Поезжайте прямо по тракту, минуете поселок Линьхэ, крепость Сяоэр и крепость Даэр — за месяц как раз доберетесь. А верхом выйдет еще быстрее.

— Город Сицзе... целый месяц, — как во сне повторил Сяоцю. Расстояние казалось немыслимым, точно дорога вела на самый край света.

Заметив робость подростка, бабушка Фэн улыбнулась еще теплее:

— Я сейчас черкну вам весточку с адресом. Как доберетесь до Сицзе, разыщите мою старую подругу — она поможет вам встать на ноги. А там подрастете еще на пару-тройку лет, сыграете свадьбу по всем обычаям — и клан Шэнь вам уже не будет страшен.

Оба беглеца вновь густо покраснели. Сяоцю замялся, не зная, как описать то, что было на душе: он ведь просто хотел спасти Фанфан, а о женитьбе даже и в мыслях не держал.

Уложив гостей спать во внешней и внутренней комнатах, бабушка Фэн вышла во двор. Она подлила масла в одинокий светильник, подняла взор к ночной тьме, огляделась по сторонам и, тяжело вздохнув, негромко произнесла:

— Бегите, бегите... Чем дальше, тем лучше. Всё предрешено судьбой.

Слова звучали так, будто старуха говорила сама с собой, однако из темного угла двора раздался глухой ответ:

— Зачем вмешиваться в то, что предрешено? Ты прекрасно знаешь наши правила.

Бабушка Фэн повернулась к облаченному в синее даосу, стоявшему в глубокой тени. На ее морщинистом улыбчивом лице не отразилось ни тени удивления:

— Строго говоря, я пальцем о палец не ударила. Эти дети сами сбежали из поселка Елинь. Разве это нарушение правил?

— Увы, — тяжело вздохнул даос. — Я лишь не постигаю: великое здание вот-вот рухнет, а ты тратишь помыслы на двух ничтожных муравьев.

— Малая милость не в тягость, отчего же не помочь? — Улыбка бабушки Фэн стала еще шире. — Так слухи не врут? Вырвалась на волю целая орда семян скверны?

Даос кивнул:

— Они уже близко. Ты живешь здесь столько лет — неужели ничего не почуяла?

Бабушка Фэн бросила взгляд на одинокий масляный светильник посреди двора и промолчала. Пока горит этот огонь, ей нечего бояться.

Даос в синем отступил на шаг, почти полностью растворившись во тьме, и торжественно произнес:

— Пламя дао неугасимо.

Бабушка Фэн перестала улыбаться. Она расправила плечи и выпрямилась во весь рост, вмиг сделавшись будто на голову выше:

— Пламя дао неугасимо.