Когда начались беспорядки, Абдан с высоты церкви в самом сердце замка смотрел на охваченные бушующим пламенем дома и слушал крики агонии, заглушившие песнопения.

Он глубоко вдохнул, с пьянящим выражением на лице бормоча себе под нос: «Да, да, да, вот этот самый вкус: стоны, огонь, вопли, кровь...»

«Это и есть война, это моя стихия, но всё же она пока маловата. Раз уж ты хочешь рассеять мои силы, я подыграю тебе и подброшу в этот костер еще немного дров, чтобы этот пожар разгорелся еще сильнее».

«Только постарайся меня не разочаровать, обязательно приходи. Мне очень хочется посмотреть, что из себя представляют эти волшебники и станут ли они издавать какие-то особенные вопли под моим натиском».

С этими словами фигура Абдана смазалась, и он внезапно оказался у входа в церковь, прямо перед тем высоким мужчиной.

«Немедленно веди тех солдат, что еще не получили от меня божественную силу, в эту вакханалию! Я хочу видеть реки крови, это станет лучшим подарком для меня!»

Услышав это, высокий мужчина мысленно выругался, назвав его психом, но внешне отреагировал совершенно противоположным образом.

Он почтительно поклонился перед Абданом: «Как пожелаете».

Абдан махнул рукой: «Идите! Ступайте, вы тоже присоединяйтесь к этому празднеству! Докажите на поле боя свою веру в меня и исполните свои клятвы!»

Стоило ему произнести это, как выстроившиеся перед церковью ровными рядами солдаты дружно отдали честь, и в тот же миг раздался звенящий, чеканный звук.

Затем под предводительством высокого мужчины они бросились в сторону поля боя.

Что же до Абдана, то он вместе с оставшимися воинами, наделенными его божественной силой, вошел внутрь церкви и затворил тяжелые двери.

........

С другой стороны, на вершине холма за пределами замка, Байрон стоял и смотрел на пылающий замок, а на его лице промелькнуло задумчивое выражение.

Эти аристократы совершенно не считают жизни простолюдинов за что-то ценное, они оказались куда безжалостнее него самого.

Изначально он предполагал, что эти двое поднимут все свои силы и вступят в лобовое столкновение с армией под контролем Абдана, чтобы сковать их возможности.

Но он никак не ожидал, что они затеют столь масштабную игру, превзошедшую все его ожидания.

Стоило ему подумать, что он сам уже перешел все мыслимые границы, как на фоне этих людей он тут же чувствовал себя сущим ангелом.

Впрочем, Байрон не страдал фальшивым милосердием и легко отбросил любые мысли о причастности, словно всё это не имело к нему никакого отношения.

В глубине души он понимал, что эта катастрофа напрямую связана с ним, но у него и в мыслях не было отнекиваться или перекладывать ответственность.

В конце концов, раз уж дело сделано, к чему теперь столько слов.

Поэтому Байрон лишь слегка покачал головой в мыслях, а затем осознал, что настал самый подходящий момент.

Не колеблясь, он повернулся к стоявшему позади толстяку: «Теперь наша очередь вступать в игру. Веди».

Толстяк ничего не ответил, лишь с уважением кивнул и повел Байрона в скрытый вход в тайный лаз.

Шагнув в мрачный и тесный проход, Байрон молча следовал по пятам за проводником-толстяком, шагая вперед.

Что же до толстяка... раз уж сам Байрон хранил молчание, разве смел тот пискнуть хоть слово? Ему оставалось лишь замолчать и безостановочно указывать дорогу, ведя гостя к цели, запечатленной в его памяти.

А то, что в тайном ходу вообще потребовался проводник — так это потому, что подземная тропа вовсе не представляла собой прямой коридор без единой развилки от начала и до конца.

Разве можно назвать такую дорогу тайным ходом? Какой здравомыслящий человек стал бы строить путь для побега подобным образом? Если преследователи сядут на хвост, разве не придется сразу же отправиться на тот свет?

Шли они долго или коротко, но вскоре до слуха Байрона стали доноситься всё более отчетливые звуки ожесточенной схватки и криков.

Мало того, этот шум со временем не утихал, а напротив, становился всё громче и яростнее.

Заметив это, Байрон прищурился, а уголки его губ изогнулись в подобии усмешки.

Хотя он не знал, насколько сильны кланы тех двоих, он прекрасно понимал боевую мощь воинов Абдана, наделенных божественной силой.

Если противник держится так долго и при этом завязывается всё более яростный бой...

И думать нечего, подобное развитие событий может иметь лишь две причины.

Первая: божество по имени Абдан невероятно ослаблено, оно не способно даровать много сил и может полагаться лишь на простых смертных.

Вторая же заключается в том, что он просто занимается рыбалкой — опасаясь, что слишком быстрая расправа над этими людьми спугнет Байрона, он нарочно притворяется слабым.

Первый вариант Байрон отмел практически сразу, даже не раздумывая особо.

Кто поверит в слабость того, кто позволяет двум наделенным божественной силой воинам свободно разгуливать и бесчинствовать?

Оставался лишь второй вариант, иного просто быть не могло.

При этой мысли в глазах Байрона вспыхнул опасный блеск.

Раз уж тот возомнил себя рыбаком и пытается поймать его на живца, остается лишь надеяться, что у этого рыболова хватит аппетита, прочности удилища и силенок.

Как бы не вышло так, что рыбак ничего не поймает, а рыба сама утянет его на дно.

Вот тогда это станет всеобщим посмешищем.

Вскоре зрачки Байрона слегка сузились — впереди забрезжили слабые лучи света.

Одновременно с этим шедший впереди толстяк взволнованно выпалил: «Господин, мы почти у выхода, впереди как раз он».

Байрон кивнул, больше не останавливаясь позади толстяка. Он шагнул вперед, обгоняя его, и бросил через плечо:

«Отлично, твоя задача на сегодня выполнена. Теперь ступай и присоединись к тем двоим, помоги им в деле — смотри только не разочаруй меня».

Толстяк смотрел на выходящего из темного хода Байрона с лицом, полным слез и отчаяния.

Какого черта он вообще сотворил? Почему не смог сдержаться?! Зачем поперся так быстро?!

Вот черт, теперь ему предстоит разгребать еще и это.

Выходит, работы у него окажется даже больше, чем у тех двоих?

Если они это увидят, то засмеют его до смерти!

Однако ослушаться он не смел: умирать ему не хотелось, как и наблюдать за гибелью собственного рода.

И как бы глубоко ни запрятано было его нежелание, ему пришлось покорно и честно приняться за работу по приказу Байрона.

Тихо вздохнув, толстяк, словно смирившись со своей участью, свернул в сторону в одном из ответвлений тайного хода и растворился в темноте.

Что же до самого Байрона, то ему были неведомы сложные душевные терзания толстяка, да и вникать в них он не собирался — в конце концов, он бросил эту фразу лишь между делом и вовсе не придавал ей особого значения.

Выбравшись из тайного лаза, Байрон обнаружил, что находится в просторной комнате с роскошным убранством, от которого так и веяло пресыщенной негой.

Окинув взглядом помещение, он заметил высокие сводчатые потолки, изысканную утварь, антиквариат, дышащий древностью...

Заметив все эти детали, Байрон мысленно кивнул, окончательно убедившись, что не ошибся дорогой: обстановка в комнате точь-в-точь соответствовала описанию толстяка.

По всей видимости, это были личные покои хозяина замка, барона Вирлы.

А переоборудованная из парадного зала церковь, где засел Абдан, находилась совсем неподалеку.

Через окно Байрон даже смог разглядеть остроконечную крышу храма.

Окинув взглядом это островерхое здание, Байрон легко улыбнулся и, не колеблясь, зашагал к выходу. Цель была очевидна — разумеется, церковь, в которой обосновался Абдан.

Впрочем, по мере того как Байрон шел, его фигура стала постепенно растворяться в воздухе, и вскоре от него оставался лишь едва слышный шорох шагов, в то время как самого человека уже было не разглядеть.

Вскоре в роскошных покоях вновь воцарилась прежняя тишина, и лишь сдвинутый книжный шкаф да черный зев подземного хода напоминали о том, что сюда только что кто-то заходил.