В Фалькенбрюк Маттиас вернулся на следующий день.

У ворот пришлось пропустить телегу с мокрыми шкурами. Возница спорил со стражником из-за пошлины, за ним нетерпеливо переступала лошадь торговца. Маттиас постоял в очереди, слушая перебранку. Потом его узнали, махнули рукой и пропустили без вопросов.

В Райнфельде он забрал оставленные вещи, переночевал и уехал утром. В дороге несколько раз поправлял повязку: край полотна прилипал к ладони. Теперь хотелось добраться до своей комнаты, снять сапоги и хотя бы час ни с кем не разговаривать.

Герольд ждал его у орденской конюшни.

Мастер стоял под навесом, заложив правую руку за пояс. Левую, плохо сгибавшуюся после старой охоты, держал у бока. Седины стало больше, чем Маттиас помнил, хотя они не виделись всего несколько дней.

— Марен Рот прислала гонца, — сказал он.

— Знаю.

— Раньше тебя.

Маттиас кивнул. Слез с лошади и передал повод конюху.

Герольд развернулся к дому. Маттиас пошёл следом.

В комнате мастера было тепло. У окна лежали свёрнутые донесения, рядом с чернильницей — нож для срезания печатей. Маттиас не раз сидел здесь после возвращения, пил отвратительно крепкий отвар и объяснял, почему дело заняло дольше, чем ожидалось. Иногда Герольд слушал, иногда заставлял начать заново и убрать из рассказа всё, что не относилось к работе.

Сегодня он указал на свободный край стола.

— Оружие.

Маттиас снял тесак, затем молот. Пряжка перевязи цепляла повязку. Герольд ждал, не предлагая помочь.

На стол легла и оставшаяся пластина Света.

— Вторая у Марен, — сказал Маттиас. — Повреждена.

Мастер кивнул на стул.

— Рассказывай.

Маттиас сел. Начал с Германа, хотя главное Герольд уже наверняка прочёл. Мертвец, вернувшийся в свой дом. Три отклика на кладбище. Безымянный камень, который не удалось упокоить. Северный лес.

Знакомое начало помогало говорить ровно. Он почти слышал свой голос во дворе у часовни. Теперь требовалось не свернуть туда, где начинаются вопросы об Оскаре.

Маттиас перешёл к ночной вылазке. Рассказал о руинах, подземелье, каменном круге. О человеке возле стены.

— Я решил, что он опасен. Ударил.

Герольд стоял за столом. Не перебивал, пока Маттиас не дошёл до медальона и захвата души.

— Меч был в ножнах?

— Как выяснилось, да.

— А когда бил?

— Не смотрел.

— Он угрожал тебе?

— Я решил…

— Не это спросил.

Маттиас замолчал. Внизу хлопнула дверь, кто-то крикнул, чтобы её придерживали. Обычный вечер в орденском доме.

Герольд сел напротив.

— Он угрожал тебе?

— Нет.

Мастер некоторое время смотрел на него, затем перевёл взгляд на тесак.

— Хорошо, что хотя бы это говоришь прямо.

Маттиас расправил край повязки. Ноготь зацепился за нитку; он оторвал её и бросил под стол.

— Ты знаешь, как бывает на зачистке.

— Знаю.

— Когда внизу орут мёртвые, возле какой-то дряни сидит человек с оружием…

— И ты один, потому что сам решил пойти ночью, — закончил Герольд.

Маттиас сжал губы.

— Да. Сам.

Герольд откинулся на спинку стула. Двигался он медленно, берёг левое плечо. Маттиас помнил его другим — широкоплечим, черноволосым, способным одной рукой вытащить новичка из ямы. Тем самым человеком, который принял его в Серое Пламя.

— Я убивал людей, которых потом, возможно, не следовало убивать, — сказал мастер. — До сих пор не про всех знаю.

Маттиас поднял глаза.

— Иногда времени нет. Иногда всё выглядит ясно, пока не найдёшь третью комнату или не поговоришь с тем, кто прятался под кроватью. Поэтому нас и учат смотреть прежде, чем бить. Не всегда получается. Но если перестать даже пробовать, никакой разницы между нами и мясниками не останется.

— Я и говорю, что ошибся.

— Ты говоришь, что испугался обстановки и принял сидящего раненого за угрозу.

— Да.

— За четырнадцать лет ты видел места похуже подвала с голосами.

Маттиас почувствовал, как стул давит под коленями. Хотелось встать. Стоя было бы легче выдержать этот взгляд.

— Ты там не был.

— Не был. Поэтому и спрашиваю тебя.

Мастер подождал. Маттиас смотрел на нож возле чернильницы.

— Что-то ещё произошло внизу?

— Я рассказал.

Герольд взял донесение, но не развернул. Только постучал сгибом по столу, выравнивая листы.

— Либо я плохо тебя знаю, либо ты чего-то не говоришь.

Маттиас не ответил.

Сказать сейчас — значило назвать тетрадь. Полгода лжи. Собственную руку на тесаке в тот момент, когда Илар спросил о сумке. Уже не охотник, который ошибся в опасном месте, а человек, убивший того, кто мог ему помешать.

Герольд знал его четырнадцать лет. Именно поэтому рассказывать было нельзя.

Мастер положил донесение.

— До окончания разбирательства никаких поручений. Оружие остаётся здесь. Из города без вызова следствия не выезжаешь.

— Понимаю.

— В монастырь не возвращаешься. Ничего не выясняешь сам. Если вспомнишь то, что не сказал Марен, приходишь ко мне.

— Да.

Герольд долго смотрел ему в лицо.

— Тогда иди. И повязку смени.

Маттиас поднялся. За спиной не прозвучало ни окрика, ни последнего вопроса. Он дошёл до двери, открыл её здоровым краем ладони и вышел.

На лестнице привычно потянулся придержать ножны, чтобы не стукнуть о перила. Ладонь встретила пустое место.

⁂

Комната осталась такой, какой он её оставил. На подоконнике лежала сухая тряпка, у кровати стояли домашние башмаки. Половица чуть выступала над соседними.

Маттиас поставил сумку возле стола.

Тетрадь осталась в тайнике, оружие — у мастера. В сумке лежали фляга, нож, мел, несколько флаконов и вещи, которые он забрал в Райнфельде. Собрать всё можно было за несколько минут. Уехать — нет.

Он сел на кровать и некоторое время слушал дом.

Внизу мыли посуду. В коридоре говорили о предстоящем выезде; знакомый голос ругался, что лошадей опять не успели перековать. Потом шаги приблизились к его двери.

Маттиас поднял голову.

Шаги прошли дальше.

Он лёг, не раздевшись.

⁂

Ожоги заживали медленно. Сначала повязки приходилось менять каждый день, потом на ладонях остались розовые пятна и стянутая кожа. Руки снова могли работать. Работы для них не было.

В первое утро Маттиас спустился к оружейной раньше остальных. Дверь оказалась открыта. Внутри молодой охотник перебирал пластины, откладывая потемневшие отдельно.

— Тебе сколько? — спросил он, не оборачиваясь.

— Нисколько.

Маттиас постоял у порога и пошёл завтракать.

На следующий день удержался от того, чтобы заглянуть снова. Потом перестал спускаться к общему столу рано. Когда он приходил позже, меньше людей спрашивали, куда его пошлют.

Герольд не выгонял его из комнаты. Не звал и к себе. Иногда они встречались во дворе, обменивались кивками, и мастер шёл дальше по своим делам.

Следователь приехал через несколько дней. Занял небольшую комнату внизу, попросил Маттиаса сесть и рассказать всё ещё раз.

Потом вернул его к началу.

Когда вышел из деревни. Почему не разбудил напарника. Что увидел при входе. Где стоял фонарь. Где лежал меч.

Маттиас отвечал. На часть вопросов — правду. На другие — то, что уже сказал Марен. Труднее всего было не добавлять подробностей, которые должны были сделать рассказ убедительнее. Каждая такая подробность могла столкнуться с чем-то, что нашли в подвале.

— Почему вы сначала сообщили, что не входили внутрь?

— Не хотел отвечать за самовольную вылазку.

Следователь посмотрел на него поверх листа.

— И за смерть человека?

Маттиас помолчал.

— И за неё.

Перо заскрипело. Он смотрел, как записывают даже это признание, за которым удавалось спрятать другое.

Когда его отпустили, он поднялся к себе и долго не мог вспомнить, куда положил ключ. Тот был в руке.

Больше ничего предпринимать не следовало. Дождаться решения. Не искать знакомых Илара, не спрашивать о монастыре, не пытаться увидеть донесение Марен. В чужих головах он мог оставаться кем угодно. Пока они не знали о сумке, доказать настоящую причину было нечем.

Он повторял это себе, когда слышал шаги на лестнице.

Лукас вернулся с поста спустя несколько дней. Вечером постучал и спросил, пойдёт ли Маттиас выпить.

Они сели в маленькой пивной неподалёку. За соседним столом торговец считал на пальцах, сколько потерял на последнем обозе. Счёт начинался заново каждый раз, когда ему возражали.

Лукас рассказал про монастырь немного. Пост стоит. Приехали люди из двух архивов и старый маг Света. Внутрь теперь пускают по распоряжению Марен.

— Ничего не сожгли? — спросил Маттиас.

— Нет.

Он кивнул и отпил пива.

Лукас посмотрел на его руки.

— Уже лучше?

— Держать кружку могу.

— Значит, поправляешься.

Маттиас едва усмехнулся. Некоторое время они слушали спор торговца. Потом Лукас заговорил о сломанном стремени и кузнеце, который согласился чинить его только после всех деревенских плугов.

Об Иларе он не спросил.

Маттиас был благодарен за это молчание. Ничего другого оно пока не означало.

Почти три недели тянулись без привычных сборов, дорог и возвращений. Маттиас успел вычистить всю одежду, зашить разрыв на плаще, потратить больше, чем собирался, на пиво и несколько раз решить, что больше за тетрадью не поедет.

Потом принесли вызов в Хольм.

⁂

У дверей церковного суда не было ни толпы, ни вооружённого караула. Служитель сверил имя с бумагой и велел подождать на скамье. За стеной кто-то двигал стул.

Маттиас провёл большим пальцем по краю вызова. На сгибе бумага размягчилась.

Приехать сюда ему разрешал сам этот лист. До вчерашнего дня дорога из Фалькенбрюка была для него закрыта, сегодня он обязан был по ней ехать. От такой простой перемены на бумаге становилось не по себе.

Когда позвали, он вошёл один.

За столом сидели судья и писарь. У окна — человек от городского магистрата; его представили в связи с тем, что погибший служил в канцелярии и не принадлежал к военному ордену. Марен стояла рядом с Герольдом. Оба посмотрели на Маттиаса, но никто не подошёл.

Ему указали место перед столом.

Судья произнёс имя Илара полностью, назвал место его службы и спросил, признаёт ли Маттиас, что нанёс ему смертельную рану.

— Признаю.

— Расскажите, при каких обстоятельствах.

Он рассказал. За три недели нужные слова притёрлись друг к другу. Ни тетради, ни разговора с архивистом, ни взгляда на сумку. Неизвестный человек рядом с опасным устройством. Угроза, которую Маттиас счёл достаточной. Ошибка.

Раньше ему приходилось следить за каждой фразой. Теперь он мог говорить и одновременно замечать, что у писаря чернила на среднем пальце, а рама за плечом Марен рассохлась и пропускает воздух.

— Восс нападал на вас? — спросил судья.

— Я ударил первым.

— Угрожал словами?

— Нет.

— Пытался применить магию?

— Я этого не видел.

Судья дал писарю закончить и обратился к Марен.

Она отвечала стоя. Подтвердила, что Маттиас сообщил об опасном объекте, показал дорогу и не вскрыл центральную конструкцию. Повреждённый погребальный оберег и следы Света у тела соответствовали его рассказу о попытке освободить душу.

— Установить всё происходившее в зале по этим следам нельзя, — добавила она.

Затем заговорила о мече, ранах и перевязанной ноге Илара. Маттиас слышал это уже несколько раз. От повторения тело у стены не становилось менее отчётливым.

— Признаков нападения Восса на Керна мы не обнаружили.

— Мог он показаться охотнику опасным? — спросил представитель магистрата.

— Я не могу сказать, что показалось Керну. Могу сказать, что нашла.

Человек у окна кивнул и что-то пометил на своём листе.

Герольда попросили рассказать о службе Маттиаса.

Четырнадцать лет. Десятки выездов. Самостоятельная работа, тяжёлые зачистки, возвращённые в орден новички. Мастер не хвалил его. Называл то, что помнил, и то, что было в записях.

Маттиас слушал, опустив глаза. Он не знал, что Герольд вспомнит случай у переправы, где пришлось остаться с раненым до утра. Сам давно не вспоминал. Сейчас казалось неприличным стоять здесь и получать пользу от той ночи.

— Прежде были основания отстранять его за применение силы? — спросил судья.

— Таких — нет.

— Вы считаете, что в монастыре он поступил правильно?

— Нет.

Герольд ответил сразу.

Судья посмотрел на Маттиаса.

— Ваш командир описывает опытного человека. Вы знали, что возле опасного места может оказаться тот, кому нужна помощь?

— Знал.

— Почему не попытались выяснить, кто перед вами?

Маттиас мог бы рассказать, как Илар достал медальон. Как называл себя, показывал бумаги, спрашивал, не за ним ли прислали охотника. Мог повторить весь разговор, вплоть до слов о том, что открывать крышку не следует.

— Я решил, что ждать опаснее, — сказал он.

Герольд стоял неподвижно. Маттиас не посмотрел на него.

Дальше говорили о нарушении распоряжений, о первом объяснении Лукасу, о попытке скрыть присутствие в подземелье. Отрицать всё подряд было бессмысленно. Маттиас признавал то, что уже нельзя было увести в сторону, и держался за остальное.

Его не оправдывали. Этого он больше не ждал. Лишь бы не начали искать другую причину.

⁂

Для оглашения решения его позвали после перерыва.

Судья читал с листа. Неправомерное применение смертельной силы при исполнении обязанностей охотника. Достаточных оснований считать Илара Восса непосредственной угрозой не установлено.

Маттиас стоял, сцепив руки перед собой.

Его объяснение — ошибка в опасной обстановке — осталось тем, из чего исходили при решении. Ни о спрятанной вещи, ни об убийстве ради молчания судья не говорил. Маттиас слушал дальше, стараясь не выдать облегчения раньше времени.

Исключение из Серого Пламени. Без права возвращения.

Церковные разрешения охотника аннулировать. На пять лет запретить службу по найму в церковных орденах и доступ в их закрытые архивы.

Из средств Керна взыскать возмещение за смерть служителя канцелярии.

При названной сумме Маттиас поднял глаза. Он знал, сколько у него отложено. После выплаты останется достаточно, чтобы уехать и прожить какое-то время, если не тратить. Не больше.

Судья продолжил. Обстоятельства места. Прежняя служба. Сообщение об опасном объекте. Действия после смерти Восса, направленные на освобождение его души.

Заключения не назначили.

Маттиас выдохнул так тихо, как смог.

— Решение вам понятно?

— Да.

Писарь повернул к нему лист и указал, где поставить подпись. Маттиас взял перо. На месте ожога кожа была ещё чувствительной; тонкое древко хотелось перехватить удобнее.

Он подписал своим обычным почерком.

В коридоре его никто не остановил. За открытой наружной дверью было светло, на ступенях сидел мальчик с корзиной. Маттиас спустился на одну ступеньку, потом обернулся на шаги.

Герольд подошёл без плаща, сжимая его правой рукой.

— Ну вот, — сказал он. — Теперь официально без работы.

— Спасибо за поддержку.

— Я рассказал, каким ты был четырнадцать лет.

Маттиас посмотрел на него.

Мастер перебросил плащ через левую руку и протянул правую.

— А что с тобой происходит сейчас, разбирайся сам.

Они пожали руки. Герольд сжал крепко, но недолго. Затем повернулся и пошёл обратно за оставшимися бумагами.

Маттиас спустился на улицу.

⁂

В Фалькенбрюке пришлось расплатиться, получить копию решения и собрать вещи. Их оказалось меньше, чем он ожидал.

Комната, в которой прошло столько лет между выездами, за одно утро стала почти пустой. На столе осталась полоса светлого дерева там, где обычно лежала сумка. Маттиас проверил ящик, заглянул под кровать, подобрал старую пряжку.

Половицу трогать не стал. Под ней ничего не было.

Герольд застал его на лестнице.

— Куда собрался?

— В деревню. Сниму дом. Поживу спокойно.

— В какую?

— Ещё не выбрал.

Мастер хмыкнул.

— Тебя хватит на месяц.

— Проверим.

Маттиас достал ключ. Герольд взял его, повертел между пальцами и убрал в карман.

Больше никаких распоряжений не последовало.

До Райнфельда Маттиас добрался, не заезжая к Бернарду. Обошёл деревню с юга, вышел на старую дорогу. За минувшие недели листьев на берёзах почти не осталось. Накренившийся столб стоял на месте.

Он остановился над водостоком.

Если тайник нашли, камень могли вернуть обратно. Тогда сейчас Маттиас сам покажет, за чем пришёл. Он некоторое время слушал дорогу. Внизу журчала вода, в голых ветвях шуршал ветер.

Ничего больше.

Камень поддался. В полости лежал свёрток.

Маттиас вытащил его и развернул на колене. Наружная рубаха отсырела; промасленная ткань внутри удержала воду. Под ней оказались тетрадь и маленький свёрток с серым лоскутом. Всё там, где он оставил.

Он проверил корешок. Нить не порвалась. На обгоревшем краю страниц выступила та же сухая крошка.

Три недели он ждал, пока ему разрешат уехать. Думал о суде, о Герольде, о том, сколько денег останется. Несколько раз почти убедил себя, что начнёт с простого: найдёт тихий дом и выспится.

Теперь стоял на коленях под старой дорогой, прижимая к боку тетрадь, о которой не сказал ни одному из них.

Маттиас завернул её в сухую внутреннюю ткань. Лоскут убрал рядом, вернул камень на место и поднялся к дороге.

Пора было искать деревню.