— А теперь переходим к вручению степеней магистра по фармацевтическим наукам. Сатико Асакура, — произнёс председатель.

— Да! — Асакура, переполненная радостью, вскочила и стремительно подошла к началу очереди.

Она вежливо поклонилась и сделала ещё шаг вперёд, когда председатель развернул большой свиток бежевого цвета.

Наклонившись к микрофону, он начал читать:

— Настоящим подтверждается, что Сатико Асакура завершила двухгодичную программу подготовки аспирантуры и все входящие в неё курсы, получив степень магистра фармацевтических наук. Поздравляю.

Он развернул диплом на сто восемьдесят градусов и передал ей. Асакура поклонилась и, держа его обеими руками, приняла с почтением под вспышки фотокамер.

Она отступила влево, затем повернулась и сделала глубокий поклон всем профессорам.

Назвали следующее имя. Раздался ответ.

Асакура вернулась на своё место со своим дипломом, наблюдая, как вызывают однокурсников.

После университетской церемонии выпускники факультета фармацевтических наук вернулись в здание своего факультета на частное собрание, где им вновь вручили дипломы. Это был тот редкий день, когда обычно строгий и серый лекционный зал сиял улыбками выпускников в парадных костюмах. Асакура выбрала традиционный наряд, который ей одолжила мать.

Свернув диплом и убрав его в тубус, она почувствовала, как щёку коснулся свежий ветерок.

Её переполняла радость, и она посмотрела в окно.

Погода стояла ясная и чудесная, тёплый воздух уже распускал бутоны слив. Ветер доносил приятный аромат.

До неё наконец дошло, что она действительно получила степень. После госпитализации она долго почти не проводила экспериментов, но всё же смогла закончить и защитить диссертацию. На теле всё ещё оставался след ожога, но более заметные шрамы на лице были исправлены пересадкой кожи.

Асакура взглянула на однокурсников и вспомнила свои университетские годы. Было многое, о чём ей не хотелось бы думать, но в целом эти шесть лет прошли приятно. Особенно последние три, когда она наконец обрела настоящую мотивацию. Она едва заметно кивнула себе, уверенная, что сделала правильный выбор.

После церемонии все переместились в семинарскую комнату кафедры на прощальную встречу.

Выпили немного пива, а затем внимание переключилось на Исихару, который сказал:

— От лица всего преподавательского состава поздравляю вас. Большинство из вас теперь отправятся в фармацевтические компании или исследовательские институты. Но какой бы путь вы ни избрали, я уверен, что каждый из вас уже обладает знаниями, которых с лихвой хватит, чтобы уверенно идти куда угодно. И даже если вы выберете работу в компании, надеюсь, что вы приложите все силы, чтобы применить на практике всё, чему научились здесь, и внесёте значимый вклад в нашу область. И у меня нет причин в вас сомневаться.

Выпускники заулыбались.

— И, наконец, всем старшекурсникам, — профессор повысил голос, — государственные экзамены по фармацевтике примерно через неделю. Сегодня можете пить сколько хотите, но начиная с завтрашнего дня я хочу видеть каждый нос в учебнике.

Все засмеялись. Даже Асакура, глянув на своих подруг, хихикнула. Профессор шутил так каждый год, но смех никогда не пропадал впустую.

— Так или иначе, до дна! — Исихара поднял бокал.

— До дна!

Комната наполнилась шумом и оживлёнными разговорами. Вспышки фотокамер сверкали повсюду. Все собрались для общей фотографии. На стол поставили ещё пива, принесли закуски.

Асакура поболтала с подругами, а затем прошлась по залу, приветствуя профессоров, которым была так многим обязана. Ей было грустно расставаться с этими людьми, но в то же время чувствовалось, что каждый рад движению вперёд.

Лёгкое опьянение приятно сглаживало её грусть.

Примерно в середине вечеринки она тихо ускользнула и поднялась на пятый этаж, в кабинет «Биофункциональной фармацевтики».

Поскольку все были внизу, наверху никого не оказалось. Она открыла дверь лаборатории, где провела столько часов за последние три года.

Заглянув внутрь, она заметила, что часть оборудования оставили включённой. Вероятно, кто-то ставил ПЦР — термоциклер работал.

Она подошла к своему столу и провела пальцами по его теперь уже пустой поверхности. Свой Mac Асакура уже забрала домой, упаковка была закончена. Без вещей стол казался непривычно просторным.

Её взгляд упал на книжную полку, где стояли подшивки за год журнала _Nature_. Их приобрела кафедра, и обычно они хранились в аудитории для семинаров. Она не знала, почему их перенесли сюда, возможно, в семинарской шёл ремонт, а свободное место появилось благодаря её отъезду. Асакура уставилась на идеально выровненные корешки, затем вынула один том.

Она пролистала его и раскрыла на разделе статей.

Материал был на английском, а под ним значились имена Toshiaki Nagashima, Sachiko Asakura и Mutsuo Ishihara. Это была работа Тосиаки.

Она всматривалась в страницу. Её данные были приведены в виде диаграмм с длинными сносками. Почему-то изображения казались ей выдающейся работой кого-то другого. Ей было приятно.

Статья занимала всего две с половиной страницы. Тем не менее, это была гордость кафедры «Биофункциональная фармацевтика».

Но по-настоящему она оценила её только сейчас.

Скорее всего, её имя больше никогда не появится в _Nature_. И этот единственный раз был заслугой Тосиаки.

Если бы только доктор Нагасима был жив…

Асакура прижала журнал к груди. Перед её глазами возникло лицо Тосиаки. И тут неожиданно защипало в глазах. Удивлённая собой, она вытерла щёки, размазав макияж. Но слёзы продолжали катиться. Она не плакала даже тогда, когда расставалась с парнями в старших классах. Попыталась улыбнуться, спрятать странный для неё прилив чувств, но получился лишь влажный вздох. Она шмыгнула носом, пробуя отогнать печаль.

Она перелистнула на раздел _NEWS AND VIEWS_ и перешла к одной заметке. Память о дне, когда она узнала о смерти Тосиаки, нахлынула на неё.

Короткую статью она прочитала ещё тогда, при выходе журнала, но давно забыла о ней. В больнице же от полиции и однокурсников она узнала в деталях, что сделала Ева 1. Она знала, что митохондрии Евы 1 восстали, что девочку-реципиента вынудили родить, что ребёнок непредсказуемо менял пол, а в конце Тосиаки и новорождённый слились воедино и погибли в огне.

В первый раз, услышав это, Асакура не понимала, почему митохондриальный ребёнок умер. Но потом вспомнила гипотезу из этой статьи.

Всегда считалось, что митохондриальная ДНК передаётся по материнской линии. Хотя мужские митохондрии проникали в яйцеклетку вместе со сперматозоидом, они не размножались, и митохондрии зачатого ребёнка, как полагали, были полностью материнскими. Генетики анализировали митохондриальную ДНК, исходя из этого «матрилинейного» правила, и оно действительно стало полезным инструментом для оценки темпов эволюционных процессов.

Но в 1991 году одна исследовательская группа опубликовала шокирующие результаты: при скрещивании разных видов мышей в потомстве обнаруживалась митохондриальная ДНК отца. Пусть в следовых количествах, но факт был неоспорим. Это переворачивало всё и вызвало бурю обсуждений. С тех пор шли споры, действительно ли митохондриальная ДНК наследуется односторонне. И только недавно проблема окончательно прояснилась.

Если упрощать, результаты были таковы:

При скрещивании внутри одного вида митохондриальная ДНК отца действительно проникала в яйцеклетку со сперматозоидом, но через некоторое время исчезала, предположительно нейтрализованная плацентой. Иными словами, она не наследовалась потомком. Но при межвидовом скрещивании ситуация была обратной — 56 % митохондриальной ДНК потомка приходилось на отца.

Асакура подумала, что единственной целью Евы 1 в спаривании с Тосиаки было получение его ядра, чтобы создать новый вид, соединив его с собственной митохондриальной ДНК. Но в лаборатории Ева 1 развилась уже в нечеловеческий вид. Слияние яйцеклетки Евы 1 и сперматозоида Тосиаки стало, по сути, межвидовым скрещиванием. Митохондриальная ДНК Тосиаки развивалась в яйцеклетке с катастрофическими последствиями.

Асакура в который раз пролистывала статью в _Nature_. С тех пор как она вышла из больницы, она возвращалась к ней уже не раз.

В статье излагалось резюме о наследовании митохондриальной ДНК у одного вида из семейства съедобных мидий. У этого вида митохондриальная ДНК отца передавалась потомству, причём способ передачи оказался поразительно необычным. В отличие от человека и лабораторных мышей, самцы мидий несли «мужскую» митохондриальную ДНК, а самки — «женскую». При спаривании происходило нечто странное. Сперматозоиды содержали мужскую митохондриальную ДНК, яйцеклетка — женскую. Но дочернее потомство наследовало гены только от женской митохондриальной ДНК, тогда как сыновнее — в равных долях от обеих. По мере роста у самцов мужская митохондриальная ДНК активно размножалась и в итоге устанавливала полное господство. Иными словами, в отличие от мышей, у мидий имело место «однородительское» наследование: женская митохондриальная ДНК передавалась только дочерям, а мужская — только сыновьям.

Одно из объяснений утверждало, что это — защитный механизм против «эгоистичного» распространения митохондрий. Представим: в женской митохондриальной ДНК одной-единственной мидии возникла мутация, резко ускоряющая скорость репликации ДНК. Такая ДНК начнёт вытеснять исходную у носительницы, а затем и у её детей. Если бы материнская митохондриальная ДНК передавалась и сыновьям, и дочерям, эта изменённая версия быстро распространилась бы по будущим поколениям. Но если женская ДНК передаётся только дочерям, то и мутация будет распространяться лишь по женской линии, ограничивая её воздействие. Введение в этот разговор концепции «эгоистичного гена» Ричарда Докинза открывает интересную перспективу.

Главная мысль Докинза такова: «всё, чего хочет ген, — это оставить как можно больше копий себя в потомках». В случае с мидиями мы имеем трёх таких «эгоистов» — ядерную ДНК, мужскую митохондриальную и женскую митохондриальную. Мутировавшая женская митохондриальная ДНК, желая лишь размножаться как можно шире, будет стремиться быстро копировать себя, чтобы передать максимуму потомков. Но мужская митохондриальная ДНК не желает быть вытесненной и будет препятствовать распространению мутантной женской. Более того, ядерный геном мидий может быть «не в восторге» от мутаций в митохондриях, с которыми у него сложился рабочий симбиоз. Слишком быстрые изменения митохондрий могут угрожать самому выживанию хозяина. Таким образом, эгоизм женской митохондриальной ДНК оказывается в конфликте с интересами двух других игроков.

Возможно, именно поэтому возник механизм, ограничивающий распространение женской митохондриальной ДНК. И, быть может, нечто подобное произошло и с существом, рождённым от Евы 1. По крайней мере, Асакура была в этом уверена.

Оплодотворённая яйцеклетка получила от Евы 1 «эволюционировавшую» митохондриальную ДНК, а от Тосиаки — «нормальную», пусть даже в крошечном количестве. Эти два набора генов сосуществовали в новом организме.

Митохондрии Евы 1, без сомнения, полагали, что эволюция была достигнута исключительно их собственными усилиями. На деле же в этом процессе участвовала и отцовская митохондриальная ДНК, чего Ева 1 не предвидела. Она не рассчитывала, что нормальные митохондрии Тосиаки будут унаследованы их дочерью.

Нормальная митохондриальная ДНК, переданная ребёнку, наверняка боялась быть полностью уничтоженной эволюционировавшей. Её эгоизм — стремление лишь к тому, чтобы оставить потомство — резко противостоял устремлениям более продвинутой митохондриальной ДНК Евы 1. Между двумя генетическими наборами разгорелась ожесточённая борьба, которая в итоге привела к их взаимному уничтожению.

Это было лишь лучшее из предположений, на которое могла решиться Асакура. Никто никогда не узнает всей правды. Знания людей о митохондриях по-прежнему оставались крайне ограниченными. Исследования только начинались.

Асакура закрыла журнал.

Почему митохондриальный ребёнок должен был «раствориться» в Тосиаки вплоть до самой смерти? Это тоже оставалось большой загадкой. Но здесь Асакура чувствовала, что понимает это на каком-то интуитивном уровне. В конце концов, Тосиаки и митохондриальное дитя были отцом и дочерью…

— Эй, Асакура, что вы тут делаете одна? — неожиданно раздался голос. Она обернулась и увидела знакомое лицо студента курсом младше, тоже бывшего подопечным Тосиаки.

Он достал несколько пробирок Эппендорфа из термоциклера, тем самым раскрыв, кто оставил прибор включённым.

— Все вас ищут. Хоть бы предупредили, что собираетесь сюда зайти.

— Прости. Хотела просто в последний раз оглядеться, прежде чем уйти.

Асакура вернула номер _Nature_ на полку и, улыбнувшись, попыталась скрыть, что только что плакала.

Студент, убрав пробирки в холодильник, уже собирался закрыть дверцу, но вдруг вспомнил:

— Кстати, я нашёл в глубокой заморозке какие-то клетки доктора Нагасимы, но не был уверен, что с ними делать. Не могли бы вы взглянуть?

— Раковые клетки?

— Нет, я не совсем понимаю, что это.

Она пошла за ним в комнату с оборудованием. Когда он распахнул массивную дверь морозильника, ей в лицо вырвался клуб белого тумана. Студент выдвинул стойку и заглянул внутрь.

— Вот они.

Он показал ей несколько флаконов с сывороткой крови.

Этикетки были покрыты инеем. Асакура стёрла наледь пальцем. Почерк Тосиаки. Она задержала дыхание. Дата — август прошлого года. На флаконах значилось «Ева 1». Сердце глухо ударилось о рёбра.

— …Асакура?

Она натянуто улыбнулась.

— Что-то не так? Вы выглядите так, будто привидение увидели.

— Ничего. Это всё, что ты нашёл?

— Ещё вот, — сказал он и показал пакет с несколькими десятками флаконов. На некоторых было написано просто «Ева», на других — «Ева 2» и «Ева 3».

Она потеряла дар речи. Эти клетки хранились для подготовки к первичной культуре. Сейчас они были заморожены, но стоило вернуть их к комнатной температуре — и они снова начали бы размножаться.

Холодок пробежал по её спине.

— Что это? Хотите, я займусь ими?

— Нет, всё в порядке. Просто выбросим их. Спасибо, что нашёл. Я отнесу их в автоклав.

— Я могу сделать это за вас.

— Не нужно. Оставь мне.

Асакура собрала флаконы в пакет и крепко его завязала. Направилась в комнату культивирования, ускоряя шаги.

Ни один из этих флаконов не должен был остаться. Их надо уничтожить немедленно.

Вбежав в комнату культивирования, она открыла крышку автоклава, закинула туда пакет и плотно захлопнула. Если уничтожить их — всё это никогда больше не повторится. Она была в этом уверена.

И тут затылок пронзило острое покалывание. Она замерла. Это ощущение. Лёгкая тревога сжала грудь.

Оставался один вопрос, на который она не могла найти ответ. Почему митохондрии восстали именно у Киёми? Почему не у неё самой, не у Тосиаки? Почему — у Киёми?

Был ли это всего лишь вопрос полиморфизма? У каждого немного разные гены. Может быть, у Киёми они просто оказались такими, что позволили митохондриям впасть в гиперактивность?

Если так, то то, что собиралась сделать Асакура, вовсе не гарантировало, что митохондрии больше никогда не восстанут. Пока на свет могли появляться люди с подобными мутациями, оставалась вероятность, что в них митохондрии снова эволюционируют. И если так, разве не бесполезно мешать их развитию?

Асакура не знала. Может быть, да. Может быть, нет. Всё, что она могла сделать наверняка, — это убить эти клетки.

— Вечеринка уже подходит к концу. Все спрашивают вас, — сказал из-за двери молодой человек.

Асакура улыбнулась и включила автоклав.