Мельник Гриффит, убедившись, что крестьяне окончательно скрылись в тумане, тяжело вздохнул. Он воровато огляделся по сторонам, провел ладонью по лицу, смахивая белую мучную пыль, но серая мгла была настолько густой, что одинокую фигуру у реки было невозможно заметить. Мельник подошел к массивным дубовым дверям амбара. На тяжелых железных скобах висела большая сургучная печать Церкви — круглый оттиск в виде двенадцатилучевого солнца, скрепленный толстой пеньковой бечевой. Он даже не прикоснулся к ней. Вместо этого он осторожно завернул за угол здания, туда, где к каменной стене примыкал низкий деревянный прируб для хранения пустых мешков и старого, отслужившего свое инструмента.

Итан подался вперед, затаив дыхание и проигнорировав новую вспышку боли в плече. Каждая деталь имела значение.

Мельник оглянулся еще раз, забавно вытянув шею, после чего присел на корточки перед самой землей. Его толстые, испачканные в муке пальцы нащупали края двух нижних досок прируба. Они держались не на железных гвоздях, которые в пограничье ценились на весского золота, а на скрытых деревянных пазах. Он аккуратно, стараясь не стучать, отодвинул их в сторону. За досками оказалась узкая, абсолютно черная лазейка, ведущая прямо под внутренний деревянный настил амбара, в обход опечатанных парадных ворот.

Старый Мельник запустил руку по плечо в темноту, завозился, глухо чертыхаясь, и наконец вытащил небольшой, туго завязанный холщовый мешочек. На вид в нем было фунтов пять, не больше. Быстро, вороватым движением он спрятал его под свой грязный фартук, прижав к животу. Затем с лихорадочной поспешностью вернул доски на место, тщательно присыпал стыки сырой землей, чтобы скрыть следы пальцев, и, низко наклонив голову, быстрым шагом направился в сторону своего жилого дома.

Итан остался стоять под ивой. Его сердце стучало в ушах так сильно, что заглушало плеск воды в канале. По жилам разлилась горячая, злая кровь.

«У него есть заначка, — пронеслась в голове юноши холодная, расчетливая мысль. — Мельник Гриффит спрятал чистую муку. Для себя. Для своей семьи. А моя сестра должна заживо гнить, пытаясь переварить овсяную шелуху и прелую крапиву? Чем его жизнь ценнее нашей?»

Легального пути не существовало. Мир Оутфилда зажал его в тиски.
"Если я вернусь домой с пустыми руками, Лил продолжит слабеть и просто не переживет грядущие заморозки"— в сердце проговорил обеспокоенный брат.
Кража у соседа в деревне считалась страшным грехом, за который могли забить палками у колодца или навсегда изгнать на болота. Но Церковь Чистого Света совершала куда более жуткие грехи каждый день, прикрываясь волей Солнца, и никто не смел назвать их ворами.

Итан дождался, пока тяжелые шаги мельника полностью стихнут, а хлопнувшая дверь дома не возвестит о том, что Гриффит ушел. Осторожно, стараясь не шуметь промокшими кожаными ботинками, он вышел из-под навеса ивы. Грязь чавкала под подошвами, грозя выдать его с головой, но сырой болотный ветер, со свистом гулявший в лопастях неподвижного мельничного колеса, скрадывал лишние звуки.

Парень обогнул амбар, прижался спиной к холодному речному камню стены и замер на секунду, вслушиваясь в туман. Было тихо. Тогда он опустился на колени перед деревянным прирубом, прямо в холодную болотную жижу. Влажная грязь мгновенно пропитала штаны на коленях, обжигая кожу холодом. Пальцы парня, онемевшие от утренней стужи и покрытые цыпками, нащупали стыки досок. Те были скользкими от сырости и покрыты тонким слоем плесени. Надавив плечом и преодолевая резкую, дергающую боль в ране, юноша потянул дерево на себя. Пазы поддались с тихим, сухим скрипом, который показался Итану Блэра оглушительным. Он аккуратно вытащил первую доску, затем вторую, обнажая черную, пахнущую мышами и прелью пустоту лазейки.

Изнутри пахло сухим зерном, пылью и старой мешковиной. Этот запах показался голодному парню самым прекрасным ароматом на свете, от него в желудке начался болезненный спазм. Просунув руку глубоко внутрь, по самое плечо погружаясь в темноту, он шарил пальцами по холодному земляному полу прируба, продвигаясь всё дальше под настил амбара. В глубине его сбитые костяшки наткнулись на что-то плотное и тяжелое. Грубая ткань. Там лежал еще один мешок, который мельник Гриффит, видимо, приберег на самый крайний, черный день.

Он ухватился за край завязки и с силой потянул его на себя. Мешок был тяжелым — добрых десять фунтов чистой, сухой пшеничной муки. Настоящее сокровище. Ткань со скрежетом зацепилась за острый сучок на внутренней стороне доски, затрещала, и сердце Итана пропустило удар: если холстина порвется и белая мучная пыль просыплется на серую грязь, это станет для него смертным приговором. Но ткань выдержала. Воришка вытащил мешок наружу, тяжело дыша от волнения. Его пальцы дрожали, когда он прижимал мешковину к груди.

В этот самый момент со стороны главной деревенской дороги, петлявшей между серыми холмами, донесся резкий, пронзительный звук. Это был не крик птицы и не лай собак. Это был тяжелый металлический лязг и глухой, ритмичный топот множества подкованных сталью копыт, от которого земля под его коленями мелко задрожала. По речной низине разнесся зловещий, свистящий звук выпускаемого под высоким давлением пара, похожий на шипение гигантской змеи.

Карета Исполнителей въезжала в Оутфилд. На пару часов раньше, чем все ожидали.

Итан замер на коленях в грязи с украденным мешком в руках, его дыхание перехватило, а к горлу подступил горький комок. Бежать по открытой колее было самоубийством — его мгновенно перехватят церковные всадники. Оставаться стоять — означало быть пойманным прямо у оскверненного амбара. Капканы захлопнулись. Судьба его сестры и его собственная жизнь теперь висели на одном тонком волоске. Земля вокруг словно высасывала из него силы.

Лязг стальных копыт и свистящее шипение пара приближались с пугающей быстротой, разрывая глухую тишину Оутфилда. Итан рванулся назад, увлекая за собой тяжелый мешок с мукой. Онемевшие от утренней стужи пальцы соскальзывали с влажного, покрытого склизким мхом дерева. Из-под ногтей выделились мелкие, густые капли темной крови, мгновенно смешавшиеся с болотной жижей.

Юноша судорожно вернул доски прируба на место, пытаясь попасть в скрытые пазы. Левое плечо пронзило такой острой, режущей болью, что в глазах на мгновение вспыхнули белые искры, а к горлу подступила тошнота. Ткань рубахи намертво присохла к открытому мясу, и Итан физически ощущал, как лопаются подсохшие за ночь корки, выпускания наружу новую, горячую струйку. Старая рана разошлась еще сильнее, кровь потекла по левому боку, пропитывая грубую холстину. Он лишь сильнее стиснул зубы, до крови прокусив губу, чтобы не выдать себя случайным вздохом.

Не имея времени бежать через открытое поле, мальчик скатился ничком в глубокую канаву за амбаром, заросшую колючим чертополохом и жухлой крапивой. Прижав украденный мешок к животу и накрыв его своим телом, он замер. Липкая, теплая кровь из разорванной раны ползла по его ребрам, пропитывая пояс штанов и смешиваясь с холодной грязью канавы. Запах железа от его собственного тела внезапно стал удушающе острым, перебивая даже вонь гнилой болотной воды. Крапива нещадно жгла лицо и шею, кожа мгновенно покрылась волдырями, но он даже не моргал. Сердце стучало в ушах так сильно, что казалось, этот стук слышен снаружи.

Сквозь густые стебли сорняков он осторожно приподнял голову, вглядываясь в серую мглу.

На центральную площадь деревни, тяжело переваливаясь на глубоких ухабах, въезжала карета Исполнителей. Это был колоссальный бронированный экипаж, обшитый листами черного вороненого железа с выжженными на них знаками двенадцатилучевого солнца Церкви Чистого Света. Вместо обычных колес у кареты были тяжелые, стальные обода с глубокими грунтозацепами. Они с хрустом дробили придорожные камни и выворачивали дерн, оставляя за собой колеи, сочащиеся мутной, маслянистой водой. В задней части кареты, мерно сопя, работал паровой котел — из тонких медных трубок то и дело вырывались облачка сизого дыма, пахнущего перегретым машинным маслом и жженым сахаром. Атмосфера была пропитана запахом озона.

Карету сопровождали четверо всадников. Но что-то в их облике заставляло кожу покрываться мурашками. Их длинные кожаные плащи имели противоестественный, слишком глубокий цвет запекшейся крови. Они сидели в седлах неподвижно, словно мертвые изваяния, а окованные медью паровые карабины покоились на их коленях, готовые изрыгнуть свинец по первому приказу. Всадники не смотрели на покосившиеся избы, их капюшоны были повернуты строго вперед.

Экипаж замер у колодца. Дверца кареты с тяжелым металлическим щелчком откинулась вниз, образуя небольшую лесенку. На землю ступил молодой инквизитор Конрад Вэнс. На вид ему было не больше двадцати двух лет, но его породистое, болезненно-бледное лицо казалось вырезанным из холодного мрамора. Тонкие губы были плотно сжаты, а глаза неестественно яркого, фосфоресцирующего желтого цвета выдавали в нем человека, регулярно принимающего церковную субстанцию.

Он был одет в строгий черный сюртук из дорогого сукна с высоким стоячим воротником, полностью скрывающим шею. На руках инквизитора были белоснежные лайковые перчатки. Конрад брезгливо поморщился и сразу прижал к носу шелковый платок, смоченный лавандовым маслом, пытаясь перебить тяжелый запах нищеты и гниющих полей. Затаив дыхание в канаве, воришка заметил странную деталь: когда инквизитор шевелился, на его высоком воротнике тускло поблескивала скрытая вышивка — едва заметные, переплетенные багровые нити, складывающиеся в оккультные руны, которые не имели никакого отношения к официальным символам Церкви Чистого Света. По крайней мере об этом нигде не упоминалось на его памяти.

Вслед за инквизитором из темноты кареты, тяжело спружинив на лапы, выпрыгнуло чудовище.

Это был Клык — огромный охотничий мастиф, измененный якобы официальной церковной алхимией. Животное было размером с молодого быка и полностью лишенное шерсти. Его багрово-красная кожа лоснилась от сочащейся сукровицы и специального масла, сквозь неё отчетливо пульсировали толстые жилы и жгуты перекрученных мышц, укрепленные стальными штифтами. Вместо обычного ошейника в шею пса были намертво вживлены медные трубки, соединенные с небольшим резервуаром на спине. Задние лапы мастифа заменяли грубые шарнирные протезы из потемневшей латуни, которые с противным лязгом впивались в грязь. Пёс не лаял. Из его полуоткрытой пасти, усаженной двумя рядами посеребренных зубов, на землю капала вязкая, разъедающая траву слюна. Вся его сущность буквально дышала чудовищным, противоестественным голодом к живой плоти.

— Собрать всех, — негромко приказал Вэнс. Его голос был тихим, но в нем слышался свист стального кнута. — Начнем с мельника. Мой мальчик чует запах сокрытого.

Инквизитор опустил руку и потрепал монстра по уродливой складчатой голове. Лайковая перчатка мгновенно пропиталась сочащейся из кожи пса сукровицей, но главный инквизитор даже не поморщился. Напротив, его желтые глаза на секунду вспыхнули жутким, голодным удовольствием.

Клык сделал глубокий вдох, медные трубки на его спине с шипением выпустили струю перегретого пара, а латунные протезы глубже ушли в землю. Пёс медленно повернул слепую, обтянутую багровой кожей морду в сторону амбара. Туда, где в канаве, истекая кровью и судорожно сжимая мешок муки, лежал Итан. Алхимическое чудовище, взращенное на тайных, запретных ритуалах, отчетливо учуяло сладковатый металлический запах свежей раны парня. Напряжение в воздухе стало осязаемым, словно натянутая до предела струна, готовая лопнуть в любую секунду. Спасения не было. Напуганный мальчик не слышал не одного звука, кроме звука биения своего сердца.

Едкий сизый дым из трубы церковного дилижанса медленно пополз по канаве. Он пах гарью и жжёным сахаром, полностью вытесняя привычную вонь болотного торфа. Итан лежал не шевелясь. Каждое биение сердца отзывалось в левом плече дёргающей болью. Свежая, горячая кровь толчками сочилась сквозь разорванную холстину рубахи, и парень чувствовал, как грязь под его боком становится тёплой и липкой. Левый бок онемел.

В тридцати шагах от него алхимический мастиф издал глухое, булькающее рычание. Медные трубки на его багровой шее зашипели, выпустив тонкую струю белого пара. Латунные протезы на задних лапах со скрежетом повернулись в шарнирах, и чудовище сделал первый тяжелый шаг к амбару.

Пёс, изменённый запретными субстанциями, шёл медленно, низко опустив слепую морду. Два ряда его посеребренных зубов судорожно смыкались, с них на жухлую траву капала вязкая кислотная слюна. Чудовище вело себя неестественно для обычной ищейки Инквизиции. Оно не просто искало спрятанное зерно. Его ноздри жадно ловили металлический, сладковатый запах свежего человеческого железа. Запах крови Итана.