Успокоительное с легкой прохладной влагой медленно пропитывало каждую клеточку тела.

Мо Ии безвольно откинулась на подушки, выражение ее лица было безмятежным и кротким – точь-в-точь то наипускливое спокойствие, какое она изо дня в день старательно напускала на себя.

Но никто не ведал, что ее погруженный в сон дух уже давно опутали многослойные кружева старых снов – опутали так туго, что не вздохнуть, довели до слез, связали по рукам и ногам без надежды на спасение в этой или будущей жизни.

В сновидениях по-прежнему стоял старинный, застывший в веках дворик.

Тихий, уединенный уголок, где тени бамбука колыхались на оконных рамах – этот крошечный островок нежности она собственными руками любовно обихаживала стежок за стежком, пылинка за пылинкой.

В охваченном смутой и разрухой мире это было единственное убежище, приютившее ее одиночество, единственный источник живительного тепла в суровом человеческом океане.

Тогда Дин Мухань относился к ней с трепетной нежностью, дорожа каждым мгновением.

Когда оперный театр закрывался, он неизменно поджидал ее в тишине крытой галереи, стряхивая с ее плеч снежинки и стирая дорожную пыль с висков.

Стоило ее голосу охрипнуть от долнѐго пения, как он согревал для нее чашку горячего чая; его ладони были приятно прохладными, а взгляд – до того ласковым, что от него, казалось, мог растопиться лютый зимний мороз.

В ту ночь, когда завывала метель, он крепко сжимал ее зябкие пальцы и произносил слова такой веской, нерушимой силы, что они падали прямо в выжженную пустошь ее сердца.

Он говорил, что времена нынче неспокойные и оттого они не властны над собственной судьбой.

Он просил еще немного потерпеть, пока окрестности не придут в мирное состояние и не улягутся все бури.

Он уверял: «Ии, оставшуюся жизнь, что я тебе обещал, я проживу так, чтобы никогда не предать твоего доверия».

Прежняя она, скитавшаяся по свету полжизни и лишенная чьей-либо защиты, давно свыклась с холодом и бездушием этого мира.

И лишь он один одарил ее теплом, подарил надежду и посулил безмятежное будущее, пусть и заглядывающее далеко вперед.

И она поверила ему безоговорочно.

С той минуты она умерила свой пыл, спрятала любовь, выучилась смирению и послушанию, добровольно обратившись в его безмолвную тень, таящуюся во мрак.

Не добиваясь положения, не изливая тоску, не тревожа суетный мир.

Чужие холодные взгляды и насмешки она сносила молча.

Светские придирки и презрение выносила в одиночку.

Она цеплялась лишь за то данное в метель обещание, берегла тлеющий на самом дне души уголек тепла и тихо ждала лучших времен.

Прошлые грезы казались донельзя мягкими, донельзя подлинными – настолько нежными, что от них сладко щемило сердце и рушился привычный мир.

Но в один миг прекрасный сон оглушительно рухнул.

Шуршание роскошного заморского платья разорвало тишину уединенного двора: японская женщина надменно вторглась в чужие владения, явившись победительницей, чтобы безжалостно растоптать ее крошечный мир.

Слова чужестранки были пренебрежительными и едкими, ее ласковый тон резал по живому, и каждая фраза разила наповал:

«Ты всего-навсего актриса, коей он тешил себя от скуки, неужто ты возомнила о себе невесть что? Му женится на мне, и состарится он со мной, а твое ожиданиелишь пустой сон».

Стоя посреди усыпанного обломками двора, хрупкая, едва заметно дрожавшая, она упорно опускала взгляд и хранила глухое молчание, не выронив ни звука.

Разве ей не было больно? Разве она не чувствовала себя униженной?

Просто она крепко помнила наказ братца Му.

Он велел ей терпеть, велел ждать, велел верить, что настанет день, когда он разгонит клубящуюся пыль, вернется, защитит ее от любых невзгод и назовет своею законной женой.

Она послушно ждала – и это терпение растянулось на целую жизнь.

От жухнущих весенних цветов до побелевших от зимней изморози бровей.

От безусой юности до увядания, что приносит с собой неумолимое время.

Она стерегла опустевший двор, оберегала разбитые памятные вещицы, хранила данное впустую слово и прожигала годы в бесконечном ожидании.

Во сне густые ресницы Мо Ии исступленно трепетали, а по подушке беззвучно катились горячие слезы.

Прежняя она никогда по-настоящему не держала на него зла.

Даже когда ее предали, оттолкнули и пустили под откос всю ее жизнь, она упрямо находила для него оправдания, с пониманием относясь к его безвыходному положению и суровым реалиям смутного времени.

Вот почему после смерти она добровольно ринулась в огненную пучину ада, вынесла столетние муки раскаленного пламени – лишь бы заслужить встречу в новой жизни.

Лишь бы он вспомнил то давнее обещание посреди метели, даровал ей запоздалую свадьбу и не перечеркнул две жизни ее слепой преданности.

Собрав на теле все шрамы чистилища и принеся в нынешнее воплощение чистую, всеобъемлющую любовь двух жизней, она спотыкаясь неслась навстречу сегодняшнему дню.

Но брошенная медсестрой небрежная фраза: «невеста доктора Дина вернулась из-за границы, скоро свадьба», – окончательно сокрушила последние крохи ее выдержки.

В прошлый раз он предал ее клятву в снежную бурю, подарив счастливую старость другой.

Нынче же он растоптал ее преданность длиною в две жизни, ввязавшись в новую помолвку.

Две попытки быть вместе, две жизни сплетенных судеб, два пустых ожидания и два сокрушительных поражения.

Она наконец прозрела.

Дело вовсе не в том, что смутные времена сломали его судьбу.

Просто его жизнь никогда, ни единого мгновения не принадлежала ей.

Правдой была и юношеская нежность, и клятва в снежную бурю, и затаенная тоска во взгляде; фальшивкой оказалось лишь то обещание взять ее в жены – с самого начала и до конца.

Лекарство глухо опускалось в вены, сознание постепенно угасало, но любовь и ненависть мягко обвивали плоть и кости, не в силах ни порваться, ни рассеяться.

Перед тем как впасть в беспамятство, она выплюнула на губы капельки алой крови и беззвучно выговорила затаенное на самом дне души наваждение.

То было не проклятие, не злоба.

То было самое ничтожное, самое разбитое, самое безысходное отчаяние после того, как иссякла нежность двух жизней.

Ей было жалко расставаться со столетним одиночеством огненного ада, с тоской двух жизней, проведенных в затворничестве, со всей искренностью, которую она годами отдавала ему, получая взамен лишь пустые надежды и зияющие раны.

Она безмолвно рыдала про себя: «Наверное, оттого, что никто и никогда не любил меня по-настоящему, я и дорожила им как собственной жизнью».

В раннем детстве она скиталась по дорогам войны, босиком исходила острие камней и холодную изморозь, в бродячем цирке никто не заботился о ее тепле или холоде, каждый думал лишь о выживании, бросая ее плестись в хвосте трупы – хромать, истекать кровью и претерпевать муки.

Позже, сраженная мором и балансируя на волосок от смерти, она была бессердечно брошена всеми в диких безлюдных горах – оставленная бороться на грани бытия и небытия, без единого оглянувшегося или сжалившегося над ней человека.

Годы ее взросления в этом мире состояли лишь из холодных взглядов, понуканий, унижений и изгнания.

Стужа была обычным делом, одиночество – предопределенной судьбой, никто не жалел ее детских лет, не сочувствовал хрупкости, не спрашивал, больно ли ей и тяжело ли.

Она никогда не ведала вкуса особого отношения, никогда не владела даже крохой того тепла, когда кто-то держит тебя в сердце.

Пока не встретила его.

Он оказался первым, кто проявил к ней ласку.

Первым, кто стряхивал снег, подогревал чай и говорил с ней тихим, мягким голосом.

Первым, кто пристально смотрел на нее, тайком защищал и торжественно сулил будущее.

Те знаки внимания, что он расточал, посторонним казались лишь незначительными мелочами, не стоящими упоминания.

Но для нее они были единственным лучиком света в ее выжженной, убогой и израненной жизни.

Мир никогда не был добр к ней, и потому стоило ему проявить хоть кальку тепла, как она принимала это за спасение всей своей жизни.

Другие люди бывали любимы, изнежены, а потому смели капризничать, испытывать судьбу и легко отпускать то, что имели.

Но она не смела.

Ей катастрофически не хватало любви.

Потратив время двух жизней, она встретила лишь одного человека, который отнесся к ней по-человечески.

И потому она цеплялась за него изо всех сил, ждала изо всех сил, упрямо отказываясь отпустить.

Она сторожила данное им в метель слово, пережила всю горечь одиночества, падала в столетний огонь и переплывала реки реинкарнаций.

Дело было вовсе не в ее одержимости и не в безумии, от которого нет исцеления.

Просто за всю ее жизнь никто и никогда не выбирал ее, не любил и не ждал.

Быть может, кто-то и пытался, но ей было наплевать.

Только не он.

Один-единственный человек, единственное проявление нежности – и она готова отдать всю преданность двух жизней, чтобы расплатиться, устремиться навстречу и сберечь это в сердце.

Все вокруг твердили, что она помешалась, потеряла рассудок и ослеслена навязчивой идеей.

Но никто не знал, что если бы ее хоть единожды по-настоящему любили в прошлом, она бы не стала цепляться за те крохи тепла, помня их всю жизнь и ожидая два столетия.

Ей было просто невыносимо жаль расставаться с единственным человеком в этом мире, кто отнесся к ней ласково.

И невыносимо горько оттого, что эта кроха тепла на самом деле никогда ей не принадлежала!