Прошел год с тех пор, как Кейн короновался.

Год напряженной работы, бессонных ночей и бесконечных чертежей. Год, за который столица, разрушенная до основания, восстала из пепла, как феникс, — новая, прекрасная, невиданная.

Кейн стоял на вершине императорской башни — самого высокого здания в городе, которое он построил своими руками. Отсюда открывался захватывающий вид на столицу: прямые, широкие улицы, вымощенные белым камнем; аккуратные кварталы с зелеными садами; каналы с чистой водой, которые расходились по всему городу; новые стены, высокие и неприступные, с бойницами и башнями.

Город был прекрасен. Он был идеален. Он был тем, о чем Кейн мечтал еще в своей прошлой жизни, когда чертил проекты на ватмане, которые никто не воплощал.

Но в груди Кейна не было радости. Только тихая, холодная пустота.

— Милла, — позвал он, не оборачиваясь. — Ты видишь это? Мы построили это. Из руин. Из пепла. Мы сделали невозможное.

Милла подошла к нему и встала рядом. За год она тоже изменилась — стала старше, серьезнее, в ее глазах появилась мудрость, которой не было раньше. Она больше не была испуганной горничной. Она была советником императора, его правой рукой.

— Я вижу, Ваше Высочество, — тихо сказала она. — Но я вижу и кое-что другое. Я вижу ваше лицо. Вы не выглядите счастливым.

Кейн усмехнулся:

— Счастье — это иллюзия, Милла. Я строю не для счастья. Я строю для порядка. Я строю для будущего. Счастье приходит и уходит, а порядок остается.

— Но разве вы не хотите быть счастливым? — спросила она. — Разве вы не хотите чувствовать радость?

— Я чувствую удовлетворение, — ответил Кейн. — Когда я вижу этот город, я знаю, что моя работа имеет смысл. Что я не зря жил. Что я оставлю после себя что-то важное. Этого достаточно.

Милла покачала головой:

— Вы — единственный человек, который может построить целый город, но не может построить свое собственное счастье.

Кейн промолчал. Он смотрел на горизонт, где солнце медленно садилось за горы, окрашивая небо в золотые и багровые тона.

— Расскажи мне о шахте, — сказал он, меняя тему. — Как дела с руническим камнем?

Милла вздохнула, понимая, что он уклоняется от разговора, но не стала настаивать.

— Добыча выросла в три раза. Мы нашли новые жилы на глубине двухсот метров. Камень там чище, чем на поверхности. Мы уже начали производить оружие нового поколения — легче, прочнее, смертоноснее.

— Хорошо, — кивнул Кейн. — А что с торговлей?

— Торговля процветает. Мы продаем оружие всем соседним государствам. Деньги рекой текут в казну. Мы можем позволить себе строить столько, сколько захотим.

Кейн повернулся к ней:

— А что с Мариусом? Как он?

Милла помрачнела:

— Он работает в шахте. Говорят, он сломался. Не говорит ни с кем. Просто копает камень с утра до ночи. Иногда плачет. Иногда смеется. Его разум помутился.

— Жаль, — сказал Кейн, и в его голосе действительно послышалась печаль. — Он был талантливым человеком. Если бы он направил свой ум на созидание, а не на разрушение, он мог бы стать великим.

— Вы могли бы его помиловать, — осторожно предложила Милла. — Вернуть его в столицу. Дать ему шанс начать новую жизнь.

Кейн покачал головой:

— Нет. Он слишком опасен. Если я дам ему свободу, он снова начнет интриговать. Он не простит мне поражения. Он будет ждать момента, чтобы ударить. Единственный способ обезопасить империю — держать его там, где он не сможет навредить.

Милла опустила глаза:

— Вы жестоки, Ваше Высочество.

— Я реалист, — поправил Кейн. — Жестокость — это когда убивают без нужды. Я не убиваю. Я изолирую. Это разумно.

Он повернулся и направился к лестнице:

— Идем. Мне нужно проверить новые казармы. Через месяц мы начнем набор в армию. Нам нужно больше солдат.

Казармы были огромными — на пять тысяч человек каждая.

Кейн построил их по своему проекту: просторные комнаты с нормальными кроватями, а не соломенными тюфяками; столовые с горячей пищей; тренировочные площадки с новым оборудованием. Никто в империи никогда не видел таких казарм.

Он прошел по коридорам, проверяя каждую деталь.

— Окна должны быть выше, — сказал он архитекторам, которые шли за ним. — Солдатам нужен свет. Если они будут жить в темноте, они будут болеть. Я не хочу больных солдат.

Он остановился перед тренировочной площадкой, где сотни новобранцев отрабатывали приемы с мечами. Они двигались слаженно, уверенно, с той дисциплиной, которую Кейн внедрял месяцами.

— Они хороши, — сказал Грим, который командовал тренировкой. — Они уже лучше, чем были старые воины Леона. Руническое оружие дает им преимущество.

— Оружие — это только половина дела, — ответил Кейн. — Вторая половина — дисциплина. Если они будут действовать как единое целое, никто не сможет их победить. Ни люди, ни Безликие, ни даже боги.

Грим усмехнулся:

— Вы говорите как настоящий полководец, Ваше Высочество. Я помню, как вы начинали — слабый, больной принц, который не мог держать меч. А теперь вы — самый сильный человек в империи.

— Я не сильный, — тихо сказал Кейн. — Я просто упрямый. Я не сдаюсь, даже когда всё идет не так. Это единственное мое преимущество.

Он прошел дальше, к строящимся складам. Там работали сотни людей — грузили камень, смешивали раствор, поднимали балки. Всё двигалось по плану, как хорошо смазанный механизм.

— Мы закончим через два месяца, — доложил главный архитектор. — Склады будут вмещать продовольствия на полгода для всего города. Как вы и просили.

— Хорошо, — кивнул Кейн. — Но я хочу, чтобы вы увеличили вместимость. На год. Если начнется война, нам нужно будет больше запасов.

Архитектор удивился:

— Война? Но мы только что закончили войну. Никто не осмелится напасть на нас. Наша армия — сильнейшая в империи.

— Армия — это не главное, — ответил Кейн. — Главное — подготовка. Если мы будем готовы к войне, войны не будет. Если мы будем думать, что мы в безопасности, мы погибнем. Это закон выживания.

Архитектор кивнул и вернулся к работе.

Кейн пошел дальше, и Милла догнала его:

— Ваше Высочество, вы постоянно говорите о войне. Но вокруг нас мир. Соседи хотят торговать с нами, а не воевать. Почему вы не можете расслабиться?

Кейн остановился и повернулся к ней:

— Потому что мир — это пауза между войнами, Милла. Я читал историю этой империи. В ней не было ни одного десятилетия без конфликтов. Люди воюют, потому что они люди. Они жадные, злые, глупые. Они не меняются. И если я расслаблюсь, кто-то другой ударит. Я должен быть готов.

Милла посмотрела на него с печалью:

— Вы никогда не будете счастливы, правда?

— Мое счастье — это когда люди живут в безопасности, — ответил Кейн. — Когда дети могут играть на улицах, не боясь бандитов. Когда крестьяне могут собирать урожай, не боясь войны. Когда купцы могут торговать, не боясь разбойников. Я не нуждаюсь в личном счастье. Мне достаточно видеть, что мой труд приносит плоды.

Он развернулся и направился обратно в свою башню.

Ночью Кейн не спал.

Он сидел в своем кабинете, заваленном чертежами, и смотрел на карту империи. Она была испещрена тысячами пометок — новые дороги, новые крепости, новые торговые пути. Он планировал, рассчитывал, проектировал.

Но мысли его были далеко.

Он вспоминал свою прошлую жизнь. Тот холодный кабинет, заваленный бумагами. Тот ватман, на котором он чертил линии, которые никто не воплощал. Ту боль в груди, которая убила его.

«Я умер один, — подумал он. — Никто не пришел на мои похороны. Никто не плакал. Меня забыли через неделю. Моя жизнь не имела значения».

Он посмотрел на свои руки — они были в шрамах, в мозолях, но они были сильными. Руками, которые строили города.

«В этой жизни я построил империю. Я дал людям дом, работу, надежду. Моя жизнь имеет значение. Но почему я все еще чувствую себя пустым? Почему я не могу чувствовать радость?»

Он закрыл глаза и глубоко вздохнул.

— Потому что ты не человек, — сказал он себе. — Ты — инструмент. Ты создан, чтобы строить. У тебя нет права на счастье. У тебя есть только работа.

В дверь постучали.

— Войдите, — сказал Кейн.

Милла вошла в кабинет, держа в руках поднос с чаем.

— Я знала, что вы не спите, — сказала она, ставя поднос на стол. — Вы никогда не спите, когда думаете.

— Я всегда думаю, — усмехнулся Кейн. — Это моя работа.

Она села напротив него и посмотрела ему в глаза:

— Я хочу спросить вас кое о чем. Вы можете не отвечать, если не хотите.

— Спрашивай.

— Вы когда-нибудь любили кого-то? По-настоящему? Не как император, не как архитектор, а как человек?

Кейн замер. Этот вопрос застал его врасплох.

— Любил? — повторил он. — Я не знаю, что это такое. Я всегда был слишком занят, чтобы думать о таких вещах.

— Но вы же человек, — сказала Милла. — У вас есть сердце. Вы чувствуете боль, вы чувствуете страх, вы чувствуете усталость. Почему вы не можете чувствовать любовь?

Кейн опустил глаза:

— Потому что любовь — это роскошь, которую я не могу себе позволить. Если я полюблю кого-то, я стану уязвимым. Враги используют это против меня. Они будут угрожать тому, кого я люблю. Они будут пытаться отобрать у меня всё. Я не могу этого допустить.

— Но вы можете защитить того, кого любите, — возразила Милла. — Вы сильнее, чем кто-либо в этой империи. Вы можете дать человеку безопасность.

— Нет, — жестко сказал Кейн. — Никто не может дать безопасность другому человеку. Я видел, как умирали люди, которые думали, что они в безопасности. Я видел, как предавали тех, кто верил в любовь. Я не хочу этого. Я не хочу причинять боль тому, кого люблю.

Он встал и подошел к окну, глядя на ночной город.

— Моя единственная любовь — это этот город. Эти стены, эти улицы, эти люди. Я строю их для них. Я строю их для будущих поколений. Этого достаточно.

Милла молчала долгое время.

— Вы боитесь, — наконец сказала она. — Вы боитесь, что если позволите себе чувствовать, то потеряете контроль. Вы боитесь, что станете слабым. Но вы ошибаетесь.

Кейн обернулся:

— Что ты имеешь в виду?

— Я имею в виду, что любовь делает человека сильнее, а не слабее, — сказала Милла. — Она дает ему цель. Она дает ему надежду. Она наполняет его жизнь смыслом. У вас есть все это, но вы не позволяете себе чувствовать. Вы запираете свое сердце, как запирают дверь. Но дверь можно открыть.

Кейн долго смотрел на нее, а потом медленно покачал головой:

— Ты мудра, Милла. Ты мудрее, чем я думал. Но ты не понимаешь меня. Я не могу позволить себе быть слабым. Слишком многие зависят от меня.

Он подошел к столу и взял чашку с чаем:

— Спасибо за чай. Теперь иди. Мне нужно работать.

Милла вздохнула и направилась к двери. На пороге она остановилась:

— Знаете, Ваше Высочество, когда я впервые увидела вас, вы были больным принцем, который не мог даже встать с постели. Я думала, что вы умрете через неделю. Но вы выжили. Вы построили империю. Вы сделали невозможное. Я верю, что вы можете сделать еще больше. Я верю, что вы можете быть счастливы. Если вы позволите себе.

Она вышла из комнаты.

Кейн остался один.

На следующее утро Кейн проснулся с новой мыслью.

Он думал о словах Миллы всю ночь. О любви. О счастье. О слабости. И он понял, что она была права — в чем-то. Он слишком долго прятался за своими чертежами. Он слишком долго избегал эмоций. Он строил империю, но он не строил свою собственную жизнь.

«Может быть, я заслуживаю немного счастья, — подумал он. — Может быть, я заслуживаю быть человеком».

Он встал с кровати, оделся и вышел на балкон. Город просыпался — люди выходили из домов, открывали лавки, начинали работу. Кейн смотрел на них, и в его груди что-то дрогнуло.

«Я построил этот город, — подумал он. — Но я не живу в нем. Я живу в своей голове, в своих чертежах. Я забыл, что значит быть живым».

В дверь постучали.

— Войдите, — сказал он.

В комнату вошел гонец — запыхавшийся, грязный, в дорожной одежде. Он упал на колени и протянул Кейну запечатанный свиток.

— Ваше Высочество, срочное донесение с восточных границ.

Кейн взял свиток, сломал печать и быстро пробежал по тексту. Его лицо побледнело.

— Что там? — спросила Милла, которая вошла следом.

— Безликие, — тихо сказал Кейн. — Их стало больше. Гораздо больше. Они прорываются через наши укрепления. Тысячи. Десятки тысяч. Они идут сюда.

Милла замерла:

— Но мы построили стены... мы укрепили проходы...

— Они прорвались, — сказал Кейн, сжимая свиток в руке. — Они нашли обходной путь через горы. Они будут здесь через месяц.

Он поднял глаза, и в них снова зажглась сталь:

— Готовьте армию. Мы выступаем через три дня. Я не позволю им уничтожить то, что мы построили.

— Но вы же только что говорили о том, что заслуживаете счастья... — прошептала Милла.

Кейн усмехнулся:

— Счастье подождет. Сначала работа. Всегда работа.

Он вышел из комнаты, оставляя Миллу одну.