Назад Том 1 · Глава 93

Разрешение на выезд кончалось через девятнадцать дней.

Селеста проверила его утром, как проверяла всякое утро. Развернула, прочла обе стороны, сложила по прежним сгибам. Сгибов было четыре. Она сложила по четырём. Работных второй меры приписывают к городу и без разрешения не выпускают. Приписана она к Равенне, а сидит в Остии, и разрешение это она выправляла сама. Одиннадцать дней. Три отказа по мелочи. В первый раз не та графа. Во второй не тот проситель. В третий печать прошлого года, стоившая четырёх суток и одной поездки за реку.

Дома об этом не помнил никто. Отец сказал «приедешь двенадцатого» без малого два месяца назад, и на этом его участие в деле кончилось.

Девятнадцать дней не тревога. За девятнадцать дней надо сделать четыре вещи, и она знала все четыре, и знала, в каком порядке. Бумагой в этом доме занималась она одна, как работой.


Считали в нижней комнате второй день.

Отец сидел у окна и не поворачивался к свету. Так он сидел всегда, когда числа были дурные. Нест ходил вдоль стола, брал листы по одному и клал обратно не туда, и Селеста трижды за утро подкладывала их на место и трижды делала это незаметно.

Задаток внесён. Пятьсот весов серебра. Три года назад было четыреста. Перевоз объявили отдельным листом, и это ударило вторым: взяли за двадцать четыре с половиной при прежних четырнадцати. Вместе вышло сто десять весов серебра с половиной сверх прежнего, и платить их надо теперь, а не в рассрочку. Задаток берут вперёд. В том и устройство откупа: казна получает своё до того, как выйдет первая корзина, и оттого казне безразлично, каким выйдет лето.

Селеста слушала и не вмешивалась.

Про сто десять она поняла прежде, чем их назвали вслух. Числа в этом доме доходили до неё с опозданием на день. Так было заведено: сперва при мужчинах, после при ней. Спорить с этим она перестала лет в пятнадцать: досаду она считала расходом, а расход у неё был на счету весь, до последнего дня.

Десять с половиной взяло ведомство, разведя соль и перевоз на два листа.

Сто надбавил отец сам, в тишине, покуда против него не шёл никто. Взять по прежней цене значило встать в бумагах этого года домом, который берёт по прежней цене, а такой дом ведомство через три года разложит на три листа, как разложило нынче на два. Сто весов уплачены за то, чтобы про них так не написали. Уплачены они вперёд, и расписки на них не выдают.

«Берём у Фульвия», сказал Нест. «Он даст».

«Даст», сказал отец.

«Под что?»

«Под соль будущего лета».

Селеста подняла голову.

Фульвий держит в Остии два склада и шесть лодок. Денег у него меньше, чем у дома. Она видела его дважды и оба раза считала не лицо, а платье и людей за плечом, и оба раза выходило одно: человек живёт хорошо и живёт на пределе. Дать сто десять весов он может. Не своими.

«Он даст не свои», сказала она.

Оба посмотрели на неё.

«Чьи?»

«Не знаю. Знаю, что не свои. У него нет ста десяти».

Нест махнул рукой и сказал, что какая разница, чьи. Селеста ответила, что разница в том, кому дом будет должен через год, и что должен он будет не Фульвию.

Отец не сказал ничего и просидел лицом к окну ещё с полминуты. Потом велел писарю выписать, кто ещё в Остии брал у Фульвия за последние два года и под что.

Работу эту она сделала молча, и была она первой за то утро.


Перед обедом отец в первый раз за два дня повернулся от окна.

«Фульвий закроет задаток. Задаток не вопрос».

Нест спросил, что тогда вопрос.

«Продление. Через три года».

Селеста отложила перо.

«За столом продлений в Равенне сидит Ленат», сказал отец. «Одиннадцатый год сидит. Он там и через три года будет».

«Знаю», сказала она.

«Зимою у него кончаются четырнадцать откупов разом. Зимою к нему не подойти».

«Знаю».

«Знакомство заводят не в тот год, когда просят».

Дальше говорили минуты три, и в эти три минуты её собственная статья была названа, обсуждена и записана.

Названа она была не грубо. Грубо в этом доме не говорят и не думают. Сказано было, что летом стол продлений пустой, что летом Ленат в городе и в городе же жена его, что жена его любит общество и не любит, когда её не зовут, и что для такого дела в доме нужна хозяйка.

«Хозяйка есть», сказал Нест.

Отец не ответил, и отвечать ему было незачем.


Над матерью в столице смеются двадцать лет.

Смеются не в лицо, и смеются почти не зло, и оттого поправить тут нечего: поправляют предъявленное. Мать приморская, и слышно это на третьем слове, и слышно на всяком, где голос падает не туда. В Остии выговор её не мешает никому. В Равенне его слышат прежде, чем её самоё, и оттого в Равенне мать зовут туда, куда зовут дом, и не зовут туда, куда зовут людей. Известно это в доме всем и не сказано в доме ни разу.

«Позвать со стороны», сказал Нест.

«Позванную со стороны видно», сказал отец.

Больше об этом не говорили. Писарь записал коротко: «летние приёмы, шесть, при Селесте».


Свой выговор Селеста вывела из себя к пятнадцати годам.

Ушло на это четыре года, и шло без учителя, потому что учителю пришлось бы объяснять, зачем. Она слушала столичных женщин и повторяла за ними про себя: сперва целые фразы, после одни окончания, после одно только место, куда падает голос. Осталось от материнского два слова, оба редкие, и оба она обходит.

Мать об этой работе не знает.


Селеста поправила отца и Неста дважды, и оба раза по делу.

Шесть приёмов за лето не годятся. Шесть подряд читаются как осада, а Ленат сидит за своим столом одиннадцатый год и осаду чует прежде прочих. Надо четыре, и четвёртый не у себя.

И жену его звать отдельно от мужа. Звать первой и за месяц.

Отец выслушал, подумал и велел писарю переправить. Писарь переправил. Нест несколько секунд смотрел на неё, как на чужое умение, и после отвернулся к листам.


Вечером она посчитала это себе отдельно и досчитала не до конца.

Четыре приёма за лето. Час с четвертью держания за приём выходит скупо: на приёме держат весь вечер, с перерывами, и перерывы за отдых не идут, потому что в перерыв смотрят особенно. Считать надо часа по четыре.

Шестнадцать часов за лето. Три года до продления. Сорок восемь часов.

Дальше счёт останавливался всегда в одном и том же месте. Сколько дней стоит час, она не знает. Спросить не у кого: спросить значит объяснить, что она делает, а этого в доме не знает никто, включая отца.

Она отложила лист и не стала дописывать.


К вечеру дошли до второй половины счёта, уже не про деньги.

В откупном листе стояло новое условие. Мера корзины единая на все промыслы, образец при приёмной палате наравне с гирями, плетение по образцу. Со второго года сдавать по ней.

Условие внёс дом. Просил дом.

Отец просил его сам, при всём зале, и выговорил себе первый год по прежней мере, и Селеста слышала об этом трижды за два дня и всякий раз с новым удовольствием рассказчика.

Стоило это дому седьмую долю соли начиная со второго года.


«Сорок голов», сказал Нест. «Приказчик просит выйти на торг нынче же. Четверых возьмёт на неделе, прочих доберёт до апреля».

«Нынче по сто двадцать», сказал отец. «В мае будет сто сорок».

«Оттого и нынче».

Отец велел записать приказчику в заслугу.

Селеста посчитала следом и получила иное.

Сорок голов по двадцати монет разницы дают восемьсот. Купленного в феврале кормят до садков четыре месяца с половиной, а купленный в конце весны не ест даром ни дня. Содержание идёт шесть монет в месяц. Сорок голов по четыре с половиной месяца дают тысячу восемьдесят.

Выигрыш приказчика оборачивался убытком в двести восемьдесят монет.

Довод у приказчика был неверный. Дело его было верное.

Сорока голов разом на том настиле не берут никогда. Годного на садки выводят не всякую неделю, берут его по двое и по трое, как выйдет, и сорок голов набираются месяцами. Выходить надо в феврале, иначе к маю наберётся половина.

Селеста не сказала ни того, ни другого.

Первого не сказала оттого, что выигрыш стоит в торговой книге одной строкой, а содержание расписано по месяцам в дворовом расходе между рисом и снастью, и книги эти ведут разные руки и сдают в разные сроки, и складывать их не станет никто. Приказчика похвалят, и похвалят справедливо по той книге, какую откроют.

Второго не сказала оттого, что дело уже решено. Верный довод к решённому делу не прибавляет ничего, и человека, который его приносит, в этом доме слушают с раздражением.

Селеста сидела с краю стола и держала лицо ровно.

Сорок голов означают сорок человек. Их купят на настиле у второй протоки, свезут вниз по воде и поставят на садки. Ставят их затем, что со второго года дом обязан сдать на седьмую долю больше, и сдавать эту долю некому. Сколько стоит человек на садки, она знает с четырнадцати лет. Знает точнее брата. Знает и то, что в цене взрослого в силе заложено двадцать лет работы, ибо так считают в этом доме вслух, и что двадцати лет там не живёт почти никто.

О цене соли в этом доме говорят всякий день. О том, из чего соль, не говорят никогда. Стыда тут нет. Просто счёт не тот, и заведён он был не ими, и всякий, кто ведёт дело в низовьях, ведёт его так же, и переменить это одному дому не под силу. Всё перечисленное верно. Она проверяла это трижды, в разные годы, и всякий раз выходило верно, и всякий раз после проверки ей было хуже, чем до.

Она не сказала ничего. Говорить тут нечего. Она проверила застёжку на левом рукаве и нашла её на месте.


Вопрос про наследника подняли поздно, на третий день.

Три дня дом считал деньги. Человека, из-за которого счёт получился такой, а не иной, никто не считал вовсе.

«Он нас спас», сказал Нест.

«Он нас поставил», сказал отец.

Селеста слушала обоих и записывала про себя, кто что думает, и различия были в страхе.

Нест боялся разорения. Оттого всякое движение со стороны он читал как помощь или как удар, третьего у него не было. Наследник дал вещь, вещь оказалась полезна, стало быть, помощь.

Отец боялся бумаги. Оттого читал как ловушку. Дом сам, при свидетелях, попросил себе строгую меру, и строка эта теперь стоит в листе с их именем. Через год всякий может спросить, отчего дом вдруг захотел мерить строже. И знал ли дом прежде, что мерил не так. И сколько лет знал. Вопрос этот задать легко, отвечать на него нечем, а задавший ничем не рискует.

Оба довода были хороши, и оба она держала в голове рядом, не выбирая. Ни один не объяснял главного.

Наследник не взял ничего.


Она разложила это себе на четыре чтения и после разбирала их три вечера.

Первое: он покупает дом впрок. Долг без бумаги, какой предъявят через десять лет. Так делают часто, и она видела это дважды на чужих домах. Против этого крепко стояло одно. Долг такого рода надо обозначить. Хотя бы взглядом. Хотя бы паузой перед уходом. Необозначенный долг не долг, он забудется, и всякий, кто вкладывается на десять лет вперёд, это понимает. Он не обозначил ничем.

Второе: он мальчишка, нашёл вещь и захотел, чтобы её починили. Против этого стояло всё прочее. Мальчишка, нашедший вещь, несёт её начальству. Или хвастает. Или молчит и держит при себе. Он выбрал четвёртое, а четвёртого в этом наборе не бывает.

Третье: ему нужна была подпись. Внести строку в откупной лист может тот, кто лист подписывает, и больше никто, и наследник в их числе не стоит. Он нашёл руку и вложил в неё ровно то, что было нужно, и не вложил ничего сверх.

Четвёртое: ловушка отца. Против неё стояло то, что ловушка требует терпения на годы, а на годы вперёд не строят с приказчиком на пристани при двадцати свидетелях.

Третье было верно. Поняла она это на второй вечер по одной подробности.

Он выбрал не отца и не Марция из приёмной палаты. Он выбрал приказчика соляного двора, стоящего на пристани при бочках, и сказал ему три фразы на виду у всех.

Приказчик в таком деле есть худшая рука. Он не подписывает, он не решает, ему не поверят наверху.

Приказчик есть лучшая рука для того, кто хочет, чтобы дело дошло, а самого его нигде не было.


Сатия она нашла на четвёртый день, в конторе при складах, нарочно к концу дня.

Был он в остийском платье и оттого выглядел моложе. Она села напротив, велела принести горячего и спросила не про наследника.

Спросила про жену.

Сатий сперва удивился, потом отвечал десять минут, и за эти десять минут забыл, что он приказчик при хозяйской дочери. На одиннадцатой она спросила про пристань.

«Повторите, что он сказал. Слово в слово».

Он повторил коротко.

У вас на дворах корзины двух родов, свои и дворовые казённые. Возьмите одну и другую и взвесьте обе, с солью, при своём человеке. После делайте, что хотите.

«Ещё раз».

Он повторил, чуть переставив.

«Ещё раз, и не переставляйте».

Тут он посмотрел на неё внимательно: хозяйская дочь только что перестала быть той, кем казалась. Повторил в третий раз и повторил ровно.

Селеста услышала это на третьем разе.

«При своём человеке».

Она повторила про себя дважды и после отпустила Сатия и просидела в конторе одна, покуда не стало темно.

Человек, приносящий тайную и выгодную весть, просит верить. Всегда. Иначе весть не работает. Она видела это в конторе, в приёмной палате, в гостиных, и приём везде один: человек говорит, после смотрит и ждёт, поверили ли, и от этого взгляда никто не удерживается.

Этот не просил. Он сказал: проверьте сами, своими руками, своим человеком, при себе. Он выстроил сообщение так, что оно не требовало доверия ни на одну монету. Проверка стоила дому полчаса и две корзины. Полчаса потратили в тот же вечер. Взвесили и увидели, и после этого верить было уже не во что, потому что увидели своими весами.

Такое делают по двум причинам, и она знала обе.

Первая: человек знает, что ему не поверят, и строит на этом заранее. Так строят те, кого долго не слушали.

Вторая: человек однажды выяснил, чего стоит, когда верят. Поверивший приходит после с благодарностью. Благодарность связывает. Связанный ждёт ответного движения, а не дождавшись, начинает считать себя обманутым, и вражда из несостоявшейся благодарности выходит злее всякой другой. Кто это однажды заплатил, второй раз строит иначе.

В шестнадцать лет так не строят от природы. Так строят, когда научили. Кто и чему его учил, она не знала и знать не могла, и оттого просто отложила вопрос, пометив его как открытый.


Потом отец решил послать подарок.

Селеста возражала дважды, и второй раз, вопреки обыкновению, при Несте.

Подарок откупного дома наследнику, приехавшему осматривать этот самый откуп, считается подношением. Не в чьих-то глазах. В бумаге. Всякий, кто захочет, назовёт это одним словом, и слово это стоит дому откупа.

«Он дал нам год», сказал отец.

«Год вы выговорили сами, при всём зале».

«Выговорил. А знал от него».

«Он нас не спасал. Он нас употребил».

«Тем более надо».

Она проиграла сразу и знала, что проиграет.

Отец только что заплатил пятьсот весов и держал их в руках весь день, и человеку в таком состоянии нужно что-нибудь отдать. Возражать тут бесполезно. Селеста перестала возражать и сделала то, что делает всегда, когда прямое не работает.

Она попросила поручить это ей.

Отец согласился не думая. Дело про человека, стало быть, её.


Условие она поставила себе сама, и было оно тройное.

Вещь не должна стоить дорого. Дорогая вещь читается как цена, а цена предполагает сделку.

Вещь не должна быть послана ему. Посланное имеет отправителя и получателя, а это уже два имени в одной строке.

И третье, труднее прочих: он должен понять, от кого, и понять без единого слова.

Первые два условия вычёркивают почти всё. Третье вычёркивает остальное.


Три дня она не находила ничего и на четвёртый нашла в чужой ошибке.

Сатий, рассказывая про зиму, обмолвился о мелочи. Наследник в первую неделю дал приходскому служителю в Низовой восемь монет на тростник для кровли часовни. Писарь его читает дорожный расход вслух всякое утро, потому что расход этот сдаётся в домовый стол с описью, и графы для чужой кровли в дорожном расходе нет, и писарь поставил восемь монет к припасу.

Сатий рассказал это как смешное. В низовьях смеются над писарями.

Селеста записала и три дня к этому не возвращалась.


Вернулась на четвёртый и разобрала до конца.

Человек шестнадцати лет, приехавший с поручением от государя, в первую неделю дал деньги на чужую кровлю. Не свою. Не казённую. Часовня стоит в приходе, и чинить её должен приход, и приход этого не делает шесть лет.

Он дал из дорожных.

Отпущенное ему самому на дорогу он отдал, зная, что писарь не найдёт графы.

Люди дают деньги на чужую кровлю по разным причинам. Тщеславие исключается: восемь монет не подарок, и хвалиться ими нечем и не перед кем. Расчёт исключается: приходский служитель в низовьях не может ему ничего.

Остаётся то, что ей было неудобно назвать, и она назвала.

Ему не понравилось, что течёт.


Кровлю она велела починить как следует.

Не тростником. Дубовая обрешётка, тёс, смола, работа остийских плотников, четыре человека на восемь дней, доставка леса сверху. Тростник в дельте кладут оттого, что дуба там нет. Через три года снова потечёт. Она велела сделать так, чтобы не текло двадцать лет, и это обошлось в три веса серебра с лесом и перевозом и стоило того по всем её счетам.

Работы заказали открыто, от имени дома, и во всём деле только здесь имя дома звучало вслух.

Дом Вальмонтов чинит приходскую часовню в Низовой пристани. Дом держит там откуп, и часовня стоит при его пристани, и откупщик, чинящий приходские строения, делает дело обыкновенное, доброе и никому не подсудное. Приход поблагодарит письменно. Письмо уйдёт в епархию и ляжет там, где лежат такие письма.

Наследнику не послано ничего.

Селеста просчитала, как он узнает, и просчитала точно.

Он вернётся в Низовую и увидит новую кровлю. Спросит, кто чинил. Ему скажут.

Дальше он сложит сам. Восемь монет на тростник не помнит в низовьях никто, кроме писаря, не нашедшего для них графы, и служителя, взявшего их без умиления. Спрашивать о таком приходится нарочно, и спрашивать приходится в трёх днях пути от Остии, и спрашивать приходится о человеке, с которым дом говорил три минуты на пристани.

Стало быть, дом его слушал. И слушал не там, где он говорил.

Она посидела над этим выводом и признала, что вывод неприятный.

Пусть.

Три веса серебра.

Она вписала их в свой лист и поставила рядом, на том же листе, вторую строку, которую вела с первого дня счёта.

Сорок голов по сто двадцать. Четыре тысячи восемьсот монет. Двадцать четыре веса серебра.

Две строки стояли одна под другой. Она посмотрела на них с минуту.

Складывать их вместе не следует, и сравнивать не следует тоже. Счёты тут разных родов. Кровля есть расход дома на обхождение. Сорок голов есть вложение в промысел.

Она это знала твёрдо и знала правильно.

Она отметила и другое: что прежде, года три назад, ей понадобилось бы усилие, чтобы не сравнить. Нынче усилия не понадобилось.

Отметила и перешла к следующему листу.


Вечером она сидела у окна и держала лицо отпущенным.

Отпускать его она позволяла себе четверть часа в день, и только когда в доме не оставалось никого, кто мог бы войти без стука. Отец входил без стука. Отец был в конторе до ночи.

Мышцы отходили медленно, снизу вверх, и это было неприятно, как всегда.

Она стала думать о наследнике, и мысль пошла не туда, куда она её пустила.

Думала она о том, чего он не сделал.

Три фразы и три минуты. Ни одного лишнего слова. Ни имени дома, ни намёка на будущее, ни взгляда с задержкой. Захода не было вовсе.

Так себя ведут два рода людей.

Те, кому ничего не надо. Таких она не встречала.

И те, кто выучился не показывать, что надо, и выучился рано и при обстоятельствах, о которых после не рассказывают.

Второе вернее. Второе она узнаёт быстро: у неё то же самое, только с другой стороны лица.


Разрешение кончалось через девять дней.

Она проверила его перед сном, развернула, прочла обе стороны, сложила по четырём сгибам. Всё было в порядке. Она проверила один раз.

За два месяца в Остии её ни разу не спросили, когда оно кончается.

Селеста написала себе на отдельном листе: новое разрешение выправлять за девять дней до срока, не за семь. В прошлый раз печать прошлого года стоила четырёх суток.

Лист она положила туда, где лежат листы, которых не показывают никому.