Встречать меня не вышел никто, и это было первое, что я узнал об Остии.
Портовое ведомство узнало о казённой барже с особой дома за час до прихода, потому что вестового сюда не посылали, а послали бы, так он застал бы город врасплох ровно так же. Прибежал помощник смотрителя пристаней, немолодой, в расстёгнутом, и половину дороги до нас застёгивался. Кланялся он верно и торопливо и трижды сказал, что покои готовы, хотя готовить их начали, надо думать, в ту минуту, когда он побежал.
В Кэсоне меня принимали по печатному бланку, заполненному заранее во всём, кроме отметок.
Тут бланка не оказалось вовсе.
Разницу эту я разобрал к вечеру. Кэсон держат втроём: наместник, гарнизон, отделение Управления, и всякий из троих ведёт свой счёт приезжающим, ибо за приезжающих спрашивают. Через Остию возят. Тут спрашивают не за приезжающих, тут спрашивают за груз, и человек без груза учтён в этом городе слабо.
Мне отвели чужой купеческий дом на второй линии от воды, с хорошей мебелью и запахом нежилого.
Ночью я вышел на галерею и слушал.
Порт не спит совсем. Он затихает часа на три перед рассветом, и в эти три часа слышно, как работает вода под сваями, а всё прочее время слышно людей: скрип воротов, крик, удар дерева о дерево, и всё это идёт слоями с разных сторон, ибо грузят одновременно в сорока местах.
Утром я пошёл смотреть и ходил четыре дня.
Ходил я в дорожном, без свиты, с Гальбой и Невом, и в третий раз за полгода убедился, что дорожное платье, шитое Ноннием, в чужом городе читается как платье приказчика при хорошем доме, и лучшей бумаги мне не надо.
Порт устроен не так, как я думал.
Думал я, что тут главное вода. Вода тут не главное. Главное тут склад.
Судно приходит и стоит от трёх дней до трёх недель, и всё это время его груз лежит на берегу в определённом складе, потому что склады принадлежат разным людям и плата за них разная. Кто где положил, тот с тем и связан. Купеческий дом, у которого свои склады, платит за хранение сам себе, и потому может держать товар до цены. Дом без складов обязан продать в те дни, пока стоит судно.
Отсюда всё прочее в этом городе.
Богатство тут измеряется тем, сколько ты можешь ждать, и мера эта работает без всякого насилия и не нарушает ни одного закона. Человек, способный держать груз три месяца, покупает у человека, способного держать три дня, покупает по своей цене, и второй продаёт сам, по доброй воле, и остаётся благодарен, что взяли. Никто никого не принуждает. Никто ничего не отнимает. Обе стороны свободны, обе торговались, и обе подписали, и всякий, кто станет разбирать эту сделку по бумагам, найдёт её безупречной, и безупречна она на деле. Разнит этих двоих не сделка, а то, что было до неё, и лежит оно в складе: одному есть куда положить товар и ждать, а другому некуда, и всё прочее выводится отсюда само, как выводится сумма из слагаемых. Смотрел я на это два дня и думал, что таких устройств, где принуждения нет ни в одной точке, а итог получается тот же самый, я в этой державе видел уже три, и что все три работали лучше прямого приказа.
Складов на портовой стороне я насчитал за два дня больше семидесяти и бросил.
На третий день я стоял у досмотровой будки при среднем причале и простоял там часа полтора, и дали они мне больше, чем всё прочее.
Досматривают тут не всё.
Досматривают по описи. Подаёт её судовщик, а досмотрщик выбирает из неё то, что вскроет. Выбирает он не наугад: у него в книге стоит, сколько мест вскрыто с этого судна в прошлый заход и что нашли, и если в прошлый раз не нашли ничего, нынче вскроют одно место из тридцати. Работа его считается по числу открытых мест и по числу найденного, и первое число легко, а второе трудно, и держит он первое высоким, а на второе не надеется.
При мне вскрыли три тюка.
Судовщик подал опись, досмотрщик провёл по ней пальцем сверху вниз, не читая, и назвал числа.
«Девятое. Семнадцатое. Тридцать первое».
«Тридцать первое сукно», сказал судовщик.
«Девятое тоже сукно».
«Тоже».
«Вот и посмотрим, какое из них сукно».
Сказано это было без всякого нажима, тем ленивым голосом, каким на службе повторяют шутку, надоевшую обоим. Судовщик усмехнулся, крикнул своим, и тюки вынесли.
В девятом лежало сукно.
В семнадцатом лежало сукно, а между слоями, плашмя, по одной на слой, чтобы тюк не бугрился, шли книги, около двух десятков.
Досмотрщик вытянул верхнюю за корешок, подержал на весу и положил обратно.
«Печатное».
«Печатное», согласился судовщик.
«Счётом?»
Судовщик посчитал слои и назвал двадцать.
Досмотрщик записал в лист: сукно, мест одно, при нём печатное, счётом двадцать. Судовщик отсчитал сбор, потому что печатное облагается с места. Тюк закрыли, выбили знак и понесли на склад, и на всё про всё ушло меньше времени, чем на спор про девятое.
Никто из двоих не раскрыл ни одной книги дальше корешка.
Никто не обязан.
Когда судовщик отошёл, я спросил у досмотрщика одно.
«А если там писано против державы?»
Он поглядел на меня без всякого интереса, как глядят на приказчика, спросившего глупость, и ответил, не отрываясь от листа.
«У меня графа „печатное“. Я в неё и пишу».
«А кто читает?»
«Кто купит, тот и читает».
Запрещено в этой державе многое, и запрещённое перечислено, и перечень этот лежит в Цинерии и в столичных ведомствах, и в перечне стоят названия. Досмотрщик при среднем причале Остии перечня не имеет и иметь не должен: у него графа «печатное» и сбор с места. Чтобы книга сюда не попала, кто-то обязан её прочесть, а чтобы её прочесть, надо знать язык, на котором она напечатана, а языков на этом причале за день проходит шесть.
Держава не пропускает запрещённое.
Держава берёт с него сбор и ставит знак, и всё это записано верно, и всякий, кто станет разбирать эту бумагу через год, увидит исправную работу.
Запись в тот вечер вышла короткая.
Дыра в стене бывает двух родов. Одну проламывают, и её видно, и её чинят. Вторую оставляют при постройке, потому что через неё вносят кирпичи, и стоит она потом двести лет, и никому не приходит в голову, что это дыра.
Вальмонтов я нашёл в бумагах прежде, чем увидел их дом.
В откупных выписках по низовьям, которые Приск разложил мне в Равенне четырьмя листами рядом, соляной откуп стоял за домом Вальмонтов третий срок подряд. Задаток внесён вперёд и полностью. Платежи в срок. Замечаний по прошлому продлению нет.
Всё, что я знал о них до Остии, помещалось в четыре хороших строки.
Дом их стоит на первой линии, боком к воде, и я прошёл мимо дважды.
Три жилья, белый камень, узкие высокие окна, на речную сторону четырнадцать. Ворота во двор обиты полосовым железом. Своих складов у них шесть подряд, и на всех шести один и тот же знак: не герб, ибо герба у них нет, а просто клеймо с двумя буквами.
Богаче половины столичной знати.
Постоял я напротив и посчитал, чего у них нет.
Нет родовой росписи, ибо род им не положен. Нет должности. Нет графы в придворной лестнице. Нет ни одного права, которое не покупалось бы деньгами всякий раз заново. И главное: нет ничего, что осталось бы у них, если откуп не продлят.
Откуп даётся на три года. Наследуется имущество, а не дело. Умрёт держатель, откуп вернётся казне и пойдёт с торгов.
Этот дом в белом камне, с четырнадцатью окнами и шестью складами, всегда находится в трёх годах от нищеты, и все, кто в нём живёт, знают это с детства.
Стоял я и разбирал, каково жить внутри такого дома, и разобрал плохо, потому что разбирал снаружи.
Торги по низовой соли назначены через пять недель.
Я это знал из поручения и до Остии считал это сроком. Тут понял, что это не срок, а расписание чужой жизни: за пять недель дом Вальмонтов должен уговорить людей, у которых нет причин их любить, и способов уговаривать у них столько, на сколько хватит денег.
Приёмная палата держит в Остии отделение.
Через него проходит всё, что дом сдаёт казне, и приёмщик решает, принято или не принято, и по какому весу принято, и решает он один. Держатель откупа, поссорившийся с приёмщиком, разоряется в тот же год и совершенно законно.
К отделению я не подошёл ни разу и подходить не собирался.
Мне туда рано, а показаться там прежде срока значит объявить о себе людям, которым я через месяц стану задавать вопросы о недоборе. Пусть месяц они живут спокойно.
Уходили мы на пятое утро, и в это утро я заметил за собою вещь, которую записал прямо.
Мне тут нравилось.
Нравилось мне не море, которого я толком не видел, и не богатство, которого я насмотрелся во дворце. Нравилось то, что в этом городе всякий предмет имеет цену, известную всем, и её говорят вслух.
В Равенне цену не называют. Там всё меряется разрядом, местом в очереди, глубиной поклона и тем, кто чей родственник, и человеку со стороны не сказать, во что обойдётся дело, покуда оно не обойдётся. Тут спрашиваешь, и тебе отвечают числом. Число может быть грабительским, и обыкновенно оно грабительское, и торговаться о нём можно, и в этом вся разница.
Остию, где всё продаётся, можно понять за четыре дня.
Вот это мне и нравилось, и вот это я записал, и приписал к записи одну строку, которая мне самому не понравилась.
Человеку, который умеет считать и не имеет ни разряда, ни рода, тут было бы легче, чем где бы то ни было в этой державе.
Я имею и разряд, и род, и оба чужие.
Разрешение на выезд Селеста перечитала третий раз уже в лодке.
Бумага лежала в её ридикюле, сложенная вчетверо, и лежала правильно: сгибом к себе, углом кверху. Первый раз она посмотрела на неё дома. Второй у сходней. Третий тут, посреди воды, и после третьего убрала и больше не доставала, потому что три раза достаточно, а четвёртый значил бы, что счёт сбился и надо начинать сначала.
Работная второй меры приписана к городу и без разрешения не выезжает.
Бумагу выправляли одиннадцать дней. Основание указано «по семейному делу дома», подпись реестрового стола, срок до конца месяца. Кто-то этот лист однажды прочтёт. Не сегодня и, вероятно, не в этом году, но прочтёт непременно, потому что бумаги для того и пишут.
Отец такими вещами не занимается.
Он сказал: приедешь двенадцатого, и приезд её был для него обстоятельством, а не поездкой.
Лодка стукнулась о причал.
Селеста поправила капюшон, вдохнула на четыре и вышла на берег ровно.
После лодки у неё дрожат колени, и это видно всем, кто смотрит.
Отделение приёмной палаты помещается в низком доме на второй линии, и внутри у него одна большая комната с четырьмя столами и вторая, маленькая, где решают.
Их принимали в маленькой.
Стол, четыре стула, окно за спиной приёмщика, отчего лицо его в тени, а лица сидящих напротив на свету. Устроено это, вероятно, случайно, но пользуются этим всегда.
Приёмщика звали Марцием, лет ему было под пятьдесят, и он был чист, скучен и вежлив.
Отец говорил.
Селеста сидела вполоборота, чуть позади его плеча, и держала руки на коленях так, чтобы видны были кисти. Слушала она внимательно и показывала, что слушает внимательно, и второе занимало у неё больше сил, чем первое.
Речь шла о недоборе.
Казна третий год берёт с низовой соли меньше объявленного, приёмная палата принимает то, что привозят, и пишет, что принято по весу, и вес этот всякий раз меньше того, что стоит в откупном обязательстве.
Отец объяснял разницу промыслом.
«Садки мелеют. Мелеет всякий садок, и всякий год приходится подымать борта, а подымешь борта, убавится площадь. Дождей за лето было шесть».
«Шесть», повторил Марций и записал.
«В позапрошлое было девятнадцать».
«Девятнадцать».
Он записывал всё и не спорил ни с чем, и в этом состояла вся его работа. Доказывать, что дом недодал, ему незачем: он пишет, сколько принято, и после его числа никаких чисел во всей цепи уже нет.
«Стало быть, вы согласны», сказал отец.
«Я согласен, что дождей было шесть».
«И что при шести дождях садок даёт меньше».
«И что при шести дождях садок даёт меньше».
«Тогда о чём мы спорим?»
Марций положил перо.
«Мы не спорим. Обязательство говорит одно, весы говорят другое, и мне писать по весам».
Отец начал сначала, с другого конца, и говорил ещё четверть часа, и всякий раз Марций соглашался с ним по существу и всякий раз повторял про весы, ни разу не переменив голоса.
Селеста считала.
Двенадцать досок в столешнице, и двенадцать делится надвое ровно. Четыре стула. Восемь пуговиц на его кафтане, и восемь тоже ровно, и это хорошо. Окно за его спиной разделено переплётом на шесть, и шесть на два делится, а на четыре нет, и вот это было дурно, и она подержала на окне взгляд, пока оно не перестало мешать.
Считала она это затем, чтобы держать всё прочее.
Держала она в тот час всё разом, как держат полную чашу на вытянутой руке.
Дыхание. Ровное, неглубокое, вдох на четыре, выдох на шесть. От лодки её мутило, и на лицо это выходить не должно.
Цвет. Кровь идёт к щекам сама и в неудобные минуты. Нужно, чтобы она пошла один раз и в нужную, а прочее время не шла.
Кисти. На виду и неподвижны, и это труднее всего. Пальцы у неё дрожат от усталости мелко, и за столом дрожь видна.
Плечи. Опущены. Поднятые плечи говорят о страхе, а страха в этой комнате быть не должно ни у кого из троих.
Взгляд, и он дороже прочего. Марций говорил, глядя на отца, а решал про себя. В те немногие разы, когда он всё же поворачивал глаза к ней, ему следовало найти искомое в первую четверть секунды. Вторая четверть уже не работает. Вторая четверть выглядит приготовленной.
Ни одна из этих вещей по отдельности не трудна.
Трудно, что их пять и что отпустить нельзя ни одну.
Он посмотрел на неё четыре раза.
Первый раз, когда они вошли, и это был осмотр. Второй, когда отец назвал число, и это была проверка, поверила ли она числу сама. Третий и четвёртый посреди спора, и оба они были не по делу.
На третий она подняла глаза и задержала их на полсекунды дольше, чем нужно человеку, который просто слушает.
На четвёртый она улыбнулась.
Улыбка стоит дороже всего, и она это знает точно, потому что считала.
В покое лицо у неё холодное, и она об этом знает от людей: входя в комнату, она видит, как люди чуть подбираются. При улыбке холод уходит целиком, поднимаются щёки, глаза сужаются, и Марций, которому под пятьдесят, увидел в тот миг девочку, обрадовавшуюся тому, что взрослые заняты серьёзным делом и всё будет хорошо.
Девочки этой не существует.
Селеста построила её в пятнадцать лет, разобрав по частям то, что нравится людям, и с тех пор чинила и улучшала, и знает в ней всякую подробность: на сколько поднять щёки, куда деть взгляд после, сколько держать и когда убрать. Улыбка, которую держат на секунду дольше, делается пустой, и её замечают.
Держала она её три четверти секунды.
После улыбки Марций сбился.
Сбился он на полфразы, не потерял мысли и договорил, и человек посторонний ничего бы не заметил. Селеста заметила. Она на это и смотрела. Отметила она число: сбой один, за час, при четырёх взглядах. Мало. В столице выходит два и три.
Отец не заметил ничего.
Он вёл своё и вёл хорошо, и ему нужен был не сбой, а то, что за сбоем: Марций к концу разговора согласился принять по весу с надбавкой на слёживание, и надбавка эта записана в целых числах и всегда была, и весь спор шёл о том, применить её нынче или не применять.
Применил.
Двадцать шесть весов серебра, если считать разницу.
Стоило это ей следующего.
Час с четвертью держания без перерыва, из них тридцать пять минут при подступающей дурноте от лодки. Дважды она едва не потеряла руки. Один раз, ближе к концу, у неё пошёл пот по хребту под платьем. От пота идёт запах и меняется цвет лица. Она перевела дыхание с четырёх на три и подобрала.
Днями.
Сколько дней стоит час такого держания, она не знает.
Никто ей этого не считал. Учителя у неё не было: в одиннадцать лет она задыхалась третью неделю, лекарь сказал матери в соседней комнате слово, которого не должен был говорить при живой, и в ту ночь она нащупала, как держать себе воздух, и держала до утра, и утром была жива. Дальше она училась сама, восемь лет, и всё, что умеет, придумала одна.
Что за это платят днями, ей известно.
Всякий работный маг это знает, и всякий лекарь ей это говорил, только вскользь, потому что речь шла о лечении, а не о ней.
Сколько именно, ей не сказал никто.
Спросить не у кого. Спросить значит объяснить, что она делает, а объяснить, что она делает, нельзя ни отцу, ни брату, ни лекарю, ни подруге, которой у неё нет. Восемь лет она тратит, не зная цены, и всякий год говорит себе, что узнает, и не узнаёт.
Узнавать поздно. И узнавать страшно.
Вышли они в четвёртом часу.
На улице она позволила себе распустить лицо, и отпускание это заняло секунд двадцать, и было оно почти болезненным, как бывает, когда разжимаешь долго стиснутую руку.
Отец шёл впереди и был доволен.
Он сказал, не оборачиваясь, что она молодец и что через пять недель торги, и что до торгов надо будет ещё раз к Марцию и один раз в откупное ведомство, а туда поедет он сам.
Селеста сказала, что хорошо.
Говорить было больше нечего: дело сделано, разница взята, и лучшее его вложение отработало сегодняшний день исправно.
Она за ним не пошла.
Постояла у стены, где не дуло, и посчитала до сорока, и на сорока прошло. Считать до сорока она приучилась в четырнадцать лет и знает, что это долго и что за сорок счётов никто не успевает подойти и спросить, что с ней.
Никто и не подошёл.
Про наследника ей сказали вечером, за столом, между рыбой и счетами.
Приехал казённой баржой пятого дня, ходит по складам в дорожном, при нём старик и мальчишка, поручение по соляному делу, к торгам.
Отец отложил ложку.
Селеста посчитала быстрее его и сказала первой, потому что отцу полезно, когда она говорит первой при матери.
Приезд этот им скорее хорош.
Марций всю неделю будет осторожен, а осторожный приёмщик пишет ровно то, что положено, и не выдумывает лишнего. Люди из откупного ведомства до торгов лишний раз не пошевелятся, потому что при особе дома в городе всякое шевеление видно. И главное: наследник приехал смотреть недобор, а о недоборе дом Вальмонтов может рассказывать пять часов подряд, и всё сказанное будет чистой правдой. Соль в самом деле берётся хуже, чем бралась. Садки в самом деле мелеют. Дождей в самом деле было мало.
Отец кивнул и сказал, что надо будет, чтобы их выслушали первыми.
Мать спросила, сколько наследнику лет.
«Шестнадцать», сказала Селеста.
«Мальчик», сказала мать.
Селеста согласилась, что мальчик, и вернулась к рыбе, и мысль эта её больше в тот вечер не занимала, потому что мальчик, приехавший смотреть на чужие садки с чужой бумагой, числился у неё среди обстоятельств дома до конца месяца, и не среди самых крупных.
Ночью она проверила разрешение ещё раз.
Проверила один раз, а не три, потому что дома, у себя, в темноте, когда никто не смотрит, ей позволено проверять один.